Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Характерология достоевского




страница1/22
Дата29.06.2017
Размер3.8 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22
Т. А. Касаткина

ХАРАКТЕРОЛОГИЯ ДОСТОЕВСКОГО

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЧАСТЬ I

Типология эмоционально-ценностных ориентаций

Введение


Гл. 1. Гармония и эпика

Гл. 2. Трагизм и героика

Гл. 3. Ирония, романтика, цинизм

Заключение

Примечания

ЧАСТЬ II

О личности и самости

Хорошее отношение к лошадям

Святая Лизавета

Антихрист у Гоголя и Достоевского

О правоте

“И утаил от детей...” : Причины непроницательности
князя Льва Мышкина


Настасья-богатырка: сюжетная линия Настасьи
Филипповны в русских былинах


Об одном свойстве эпилогов пяти великих романов
Достоевского


Теодицея от Ивана Карамазова

Фантазия на тему биографии Ф. М. Достоевского

ПРИЛОЖЕНИЕ



Достоевский – философ

Достоевский – политик

ТИПОЛОГИЯ ЭМОЦИОНАЛЬНО-ЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИЙ

Эта книга с несколько тяжеловесным “научным” заглавием на самом деле книга не только о Достоевском, но и о каждом из нас. Ибо ему удалось то, что не удавалось почти никогда даже самым великим его собратьям – написать именно о каждом из нас, никого не забыв и не пропустив. “Великий сердцевед”, “беспощадно и до последних пределов исследующий души человеческие”, “жестокий талант”, он прежде всего обладал необычайной душевной чуткостью, заставлявшей душу его трепетать в ответ на дрожь каждой человеческой души. Эта его способность, определившая небывалый успех “Бедных людей”, наложилась на совершенно необычное для того времени знание и мировоззрение, обретенное им на каторге, когда, в течение четырех лет, душой, особым образом настроенной всем пережитым и переживаемым, воспринимал он Евангелие – единственную разрешенную там книгу. Это чтение сделало Достоевского “великим пророком и философом”. Оно же предопределило столь частое непонимание читателями им сказанного. Потому что слова, сказанные людьми, по-разному мыслящими, даже если это одни и те же слова, будут означать совершенно разные вещи. А психологически очень трудно себе представить, чтобы человек, говорящий некоторые, совершенно понятные для тебя вещи, вкладывал в них совсем другой смысл. Вообще, трудно представить себе человека, говорящего, исходя из иных, чем твои, оснований. Кстати, Достоевский прекрасно понимал эту сложность. Именно поэтому его герои – а он более всего любил сталкивать героев с разными основаниями – так много говорят. Автор заставляет их проговорить все с самого начала. И герои все-таки часто понимают суть своих разногласий. А для читателя порой и этого оказывается недостаточно.

Например, мы все за последние несколько лет неоднократно слышали, что гуманизм не просто имеет мало общего с христианством, но это вообще различным образом ориентированные вещи. Стороны, ведущие неутихающий спор на страницах газет и журналов, чаще отдают себе отчет в разнице, принципиальной и не сглаживаемой, своих исходных посылок, чем их читатели. (Но и спорящие – не всегда.) А между тем эта разница очевидна: перед нами две различным способом центрированные системы. В центре мировоззрения христианина, в центре (условно говоря) “культурной модели мира”, им для себя создаваемой, стоит Бог. В центре такой же “культурной модели” гуманиста – человек, личность. При такой разнице оснований понятно, что взгляд двух людей с подобными мировосприятиями на одно и то же событие будет совершенно различным, часто противоположным, что там, где один увидит лишь мерзость и бессмыслицу, другому удастся обнаружить цель и смысл.

Гуманистическое воззрение было усвоено большинством современников Достоевского – во всяком случае, тем “большинством”, которому только и позволялось говорить со своими потомками столь долгое время. Но и из тех, что вернулись недавно, большинство были гуманистами по рождению и воспитанию. Те, кто позже переменил свое мировосприятие, прошли долгий и тернистый путь – часто не без помощи Достоевского. Но общий тип культуры того времени не способствовал широкому восприятию и усвоению его идей. Даже среди его пламенных почитателей большинство составляли те, кто поклонялся ему как “певцу униженных и оскорбленных”. То есть вполне возможном оказалось “обожать” Достоевского, считая Раскольникова “положительным героем”. (Я беру самый очевидный, “школьный” случай. Возможны оказывались вещи и похуже.)

С другой стороны, оказывалось возможным третировать Достоевского в качестве “жестокого таланта”, сосредоточившегося на темных и мерзких сторонах жизни, изощренного садиста, упивающегося страданием собственных персонажей. (Если я и утрирую, то не сильно.) Характерно (из этой книги должно стать понятно, почему это характерно), что такие обвинения раздавались со стороны людей, вовсе не брезговавших человеческой кровью во имя “светлых идеалов”.

Эта книга ставит своей задачей попытаться помочь прочитать творения Достоевского, исходя из его взгляда на мир. Но вместе с тем – эта книга есть исследование его взгляда на мир. Поэтому помещенные в приложении “словарные” статьи занимают правильное место – в конце книги. Они не могли быть написаны прежде ее завершения.

Однако почему исследовать взгляд Достоевского на мир приходится (я настаиваю на том, что – приходится!), выстраивая целую (и целостную) систему мироориентаций всех его персонажей (или хотя бы главных, наиболее отчетливых носителей той или иной системы ценностей)? Николай Бердяев, сказавший много странных вещей о Достоевском, как раз эту его особенность понял и проговорил глубже и проникновеннее всех, потому, конечно, что именно она пересекалась с главной темой творчества самого Бердяева. “У Достоевского – пишет он – было одному ему присущее, небывалое отношение к человеку и его судьбе – вот где нужно искать его пафос, вот с чем связана единственность его творческого типа. У Достоевского ничего и нет, кроме человека, все раскрывается лишь в нем, все подчинено лишь ему. Еще близкий ему Н. Страхов заметил: “Все внимание его было устремлено на людей, и он схватывал только их природу и характер. Его интересовали люди, исключительно люди, с их душевным складом, с образом их жизни, их чувств и мыслей”. В поездке за границу “Достоевского не занимала особенно ни природа, ни исторические памятники, ни произведения искусства...” Такой исключительной поглощенности темой о человеке ни у кого никогда не было. И ни у кого не было такой гениальности в раскрытии тайны человеческой природы. Достоевский прежде всего великий антрополог <…> Все его творчество – антропологические опыты и эксперименты <...> Сложная фабула его романов есть раскрытие человека в разных аспектах, с разных сторон” * .

Но Достоевский не только “глубок”, он еще и очень точен. С одной стороны, он вынужден к тому самим предметом размышления, ибо его постоянно заботила возможность спасения человека и пути воссоединения его с Богом, и он не мог не видеть, что пути эти – разные. С другой стороны, по самому своему складу он был склонен к точности и систематичности. “Мистик Достоевский – восклицает Бердяев – враг и изобличитель рационализма, обожал мысль, был влюблен в диалектику” .

Уже из обозначения главной темы размышлений Достоевского (о спасении, а точнее – о бытии человека в Боге) понятно, что главные открытия Достоевского носят отнюдь не психологический характер. Бердяев описывает их так: “Достоевский сделал великое антропологическое открытие, и в этом нужно прежде всего видеть его художественное, философское и религиозное значение <...> Он интересовался вечной сущностью человеческой природы, ее скрытой глубиной, до которой никто еще не добрался. И не статика этой глубины интересовала его, а ее динамика, ее как бы в самой вечности совершающееся движение <...> Достоевский раскрывает не феноменальную, а онтологическую динамику”. Динамика человеческой природы, открытая Достоевским, в каком-то своем слое может быть выражена через статику изображенных им человеческих типов, через систематизацию этих типов. Попытка такой систематизации и предпринята в данной работе.

Однако сказать, что в произведениях Достоевского нет ничего, кроме человека, значит исказить облик его творений. В них (или – за ними) всегда присутствует Бог как единая основа для той множественности человеческих типов, которую без такой основы нельзя ни понять, ни воспроизвести. Достоевского отличает способность понять ценность каждого типа как этапа движения человеческой природы. И это одно из оснований его “полифонизма”. Бердяев удивляется, что Достоевскому удалось преодолеть бывшую (и остающуюся) для столь многих камнем преткновения дихотомию “Божеское – человеческое”: “Образ человека, границы личности не без основания связывают с началом аполлоновским, с началом формы. Начало же дионисическое обычно понимают как снятие принципа индивидуальности, разрыв граней личности. У Достоевского это иначе. Он весь дионисичен, а не аполлоничен, в экстазе и исступлении. И в этой исступленной экстатической стихии с еще большей силой утверждается образ человека, лик человека <...> В этом Достоевский отличается не только от греческого дионисизма, но и от многих мистиков христианской эпохи, у которых остается лишь божественное и исчезает человеческое. Достоевский хочет идти до самой глубины божественной жизни вместе с человеком. Человек принадлежит глубине вечности”. Однако эта дихотомия преодолевается не Достоевским, а христианством, а Достоевский, в силу особенностей своего жизненного пути, просто, как никто тогда, знает об этом. Человек есть часть творения, сопричастная творчеству. Суть и смысл этой сопричастности в том, чтобы “досотворить” себя до Божьего замысла – без чего невозможно “закончить” творение, восстановить его в прежней целостности и неоскверненности анализом и своеволием, приведшими к незнанию и рабству. И Достоевский это хорошо знал. В этом и источник непоглотимого “божественным” лика – т. е. личности, утвержденной Достоевским в качестве необходимой частицы мироздания, Божественной целостности. Личность – та наша “часть”, которую мы имеем в Боге, та наша причастность к нему, которая и делает человека выше ангелов небесных. И это единственная возможность обоснования абсолютной ценности личности, каждой личности. Любая другая система позволяет высказывание: “Лучше бы его (ее) совсем не было...”

Теперь о терминологии, принятой в работе. Вовсе не случайно в качестве элементов системы выступили эстетические категории. Систематизация эстетических категорий – задача, которая постоянно возникала перед эстетикой и теорией литературы, как, может быть, наиболее всеобъемлющей дисциплиной среди “частных эстетик”. Были попытки ее “имманентного” разрешения – такова, например, последняя по времени попытка В. Тюпы систематизировать эти категории на основе категории художественности. Однако практически все время возникали системы, построенные на основании, выходящем за пределы узко понимаемой эстетики. И это неудивительно, если вспомнить точное определение науки, выделенной в качестве особой дисциплины А.Г. Баумгартеном более двух веков назад: “Эстетика – это наука о чувственно воспринимаемом”. Такое определение предполагает гораздо более широкие границы эстетики, значительно большие “права”, чем ей отводились последнее время в качестве “науки о прекрасном”.

Теперь становится все более ощутимым иное, глубинное существо этих категорий, оказывается, что они характеризуют какие-то очень серьезные аспекты взаимоотношений человека и мира. Можно сказать, что вспоминается хорошо забытое старое. Действительно, Гегель описывал категорию героического как тип существования человека в мире, а Шиллер, говоря и вовсе, казалось бы, о “жанровых определениях”, имеет в виду, на самом деле, “господствующий в этих поэтических формах образ ощущений”. Но именно в последние несколько десятилетий возникает потребность описать систему эстетических категорий как что-то другое. Начало реализации этой потребности, видимо, было положено типологией разновидностей пафоса Г.Н. Поспелова. Но тогда еще слишком неявным было столь очевидное теперь стремление науки расширить замкнутые какое-то время назад границы частных культурных явлений, включить их в контекст “большой культуры”. “Сверхзадача”, которую ставит перед “исторической эстетикой” В.И. Тюпа, состоит в том, чтобы “подойти к систематизации эстетических категорий как к проблеме типологии умонастроений”. Данная работа ставит перед собою цель создания типологии характеров .

Впрочем, слово “характер”, может быть, не совсем адекватно выражает новую сущность эстетических категорий, выявляющуюся с “культурологической” точки зрения. Речь пойдет о вещах, лежащих в самой основе мировоззрения, с одной стороны, характера, с другой. Ближе всего подходил бы к понятию, которое я стремлюсь выразить, термин “миросозерцание”. Но для того, чтобы показать ориентирующую сущность понятия, которое отражает тип отношения человека к миру, рассмотренный как способ его отношения к ценностям этого мира, лучше использовать термин “ценностная ориентация”.

Понятие ценности, положенное в основу главного термина работы, определяется сходно с тем, как это было сделано Отто Вейнингером в его знаменитой работе “Пол и характер”: нечто, переводящее бытие из временного плана в план вечности, нечто, имеющее отношение к бессмертию. Вейнингер утверждает, что он первым среди ученых дал подобное понимание ценности, хотя достаточно очевидно, что свои основания он находит в кантовских философских построениях. Я в свое время пришла к аналогичному определению, исходя из совсем другой философской системы, и надо сказать, что такое понимание ценности – практически общее место для отцов церкви и религиозных философов, если они вообще используют это понятие. Но отсюда очевидно, что определение работает независимо от того, каким мыслится само бессмертие. Способ достижения бессмертия становится основанием ценностей, т. е. главной ценностью в системе конкретной эмоционально-ценностной ориентации.

Надо заметить, что термин “эмоционально-ценностная ориентация” более точен, ибо вводит момент внелогического, эмоционального, чувственного отношения к миру и его ценностям и указывает на то, что перед нами более глубокий пласт личности, чем тот, который открывается, когда мы говорим, например, о мировоззрении.

Хотелось бы подчеркнуть один момент, объясняющий возникновение типологии эмоционально-ценностных ориентаций именно из романов Достоевского, при том, что работает она, безусловно, на значительно более широком материале (что отчасти будет показано при описании системы во ведении). Романы Достоевского представляют собой сложную многомерную культурологическую модель мира, как это явствует из исследований М.М. Бахтина. Не ввязываясь в неутихающий спор по поводу взаимоотношений автора и героя в художественном мире Достоевского и в концепции полифонического романа Бахтина, укажем только на одно обстоятельство: независимо от качества отношения правды героя к правде автора, правда героя звучит в романе Достоевского в полную силу, не подвергаясь никакой редукции со стороны автора. Это дает возможность увидеть систему, иерархию ценностей героя как ценностную ориентацию, т. е. как точку отсчета для определения правды и неправды, а не как правду или неправду, определенную из другой точки отсчета.

Созданная система рассматривается мной не как “плод” исследования, но лишь как инструмент анализа текста или культурной ситуации, позволяющий с легкостью выявлять вещи, при другом подходе остающиеся незамеченными или необъясненными, а иногда представляющиеся бессмысленными или случайными. Если читатель будет иметь это в виду, его, возможно, не будут так раздражать неизбежные накладки, возникающие при соединении старых терминов, окруженных плотным облаком различных коннотаций, в новую систему.

Некоторые ценностные ориентации как типы отношения к миру были разработаны весьма основательно такими философами, как Серен Киркегор (ирония), участники сборника “Вехи” (героика), П.А. Флоренский (эпика), М.М. Бахтин (юмор). Помимо этого, множество отдельных высказываний встречается в работах самых разных философов и филологов. Стоит назвать Платона (с диалогов которого начался тот многовековой спор о личности Сократа, благодаря которому Гегель подробно описал героический тип мироотношения, а Киркегор – иронический), самого Гегеля, Ф. Шиллера, Жан-Поля, Ф. Шлегеля, К. В. Ф. Зольгера, О. Шпенглера, Л. Шестова, А. Ф. Лосева, Э. Фромма, А. Швейцера, чтобы стало очевидным, что обзор работ предшественников мог бы быть бесконечным. В то же время сама система вполне оригинальна. Как писал Иммануил Кант, “действительно, таким общим и между тем определенным принципам трудно научиться от других, которым они только неясно представлялись. Нужно сначала дойти до них собственным размышлением,– тогда найдешь их и у других, где бы их прежде и не заметил, потому что сами авторы не знали, что в основании их замечаний лежит какая-нибудь подобная идея” .

Помимо идеи системности в осмыслении эстетических категорий присутствовала и идея парности, хотя бы как идея оппозиционности (трагическое-комическое, возвышенное-низменное и т. п.). Однако она возникала и как идея взаимодополняемости, комплементарности, компенсаторности. В какой-то степени компенсаторный характер присущ народной смеховой культуре в концепции М.М. Бахтина. В творчестве самого Достоевского эта идея, парадоксально на первый взгляд выраженная, присутствует, например, в характеристике Федора Павловича Карамазова: “Он был зол и сентиментален”. Идея отношения – центральная идея системы – является базовой для целого ряда философов XX века.

Прежде чем перейти к описанию системы, еще раз определим главный термин работы. Эмоционально-ценностная ориентация – способ отношения человека к миру, глубинная основа его реакций на мир. Эта основа представляет собой иерархию ценностей, главная из которых определяет способ достижения бессмертия человеком, существующим (в своем культурном бытии) на основе данной эмоционально-ценностной ориентации. Эта ценность называется основанием ценностей данной ориентации. Конкретный тип ценностной ориентации определяется основанием ценностей и соответствующей ему иерархией ценностей. Основание ценностей называется так потому, что значение и цена остальных элементов иерархии данной ориентации устанавливается по отношению к нему. Из сказанного ясно, что разговоры о “вечных”, “непреходящих” ценностях – дело в высшей степени сомнительное, ибо то, что является ценностью значительной в одной иерархии, получает ничтожную “цену” в другой и может вовсе отсутствовать в третьей, причем все в конце концов зависит от того, каким мыслится бессмертие и мыслится ли оно вообще .

Оснований ценностей в системе три: “мир”,социум”,я”. Типы ценностных ориентаций, составляющих систему, следующие: эпика, драматизм; трагизм, юмор; героика, инвектива; романтика, сатира; сентиментальность, цинизм; ирония.

Точкой, из которой разворачивается система, своеобразной точкой отсчета, является докультурное состояние человека, состояние его невыделенности из универсума, слитости с ним. Этой точке соответствует, например, существование Адама и Евы до грехопадения. Это нулевая точка культуры, здесь в культуре нет потребности, более того, ее существование тут просто немыслимо. Один ребенок, пересказывая начало книги Бытия, изложил эпизод грехопадения так: “Потом они съели яблоко и стали голые”. В этом “стали” заложен очень существенный смысл – ибо границы своего тела, отграниченность от универсума не просто были замечены первыми людьми после того, как они съели яблоко, но как бы впервые возникли, обозначив отпадение от источника Бытия и отдельное отныне существование, выделенность из мира. До отпадения от универсума, до выделения собственного отграниченного бытия не было проблемы бессмертия (поскольку не было той индивидуальной жизни, которую только и можно потерять), а следовательно, не существовало и понятия ценности, не существовало культуры. Потому что культуру можно определить как попытку восстановить целостность с универсумом (или создать взамен утраченной иную (иного характера) целостность), попытку, направленную на новое обретение бессмертия.

При отпадении от универсума расторгается не только связь человека и целого (Бога), но и связь людей между собой. В рассказе о грехопадении расторжение первой связи показано как стремление людей убежать, спрятаться от зовущего их Голоса, укрыться, отвернуться от лика Божия. Расторжение второй связи представлено в сцене ответа Богу, когда Адам указывает на Еву, как на виновницу происшедшего, отводя обвинение от себя. Здесь явно присутствует сознание того, что они – не одно и то же, что они – разное, отдельное. Такое сознание тем более замечательно, что нам только что было рассказано о создании Евы из ребра Адама, т. е. было подчеркнуто их единство, нераздельность, плотская связь (это когда если болит – то у обоих). В сцене ответа Богу Адамом уже явно предполагается, что то, что больно ей, ему не больно, то, что вредно ей, ему не вредно. Это произвольное допущение стало впоследствии источником всех “антитеодицей”, ибо уверенные в своей разобщенности люди обвиняли Бога в страданиях, которые они причиняли друг другу. Но что должен делать Бог, если сумасшедший, которого он наделил к тому же свободной волей, наносит себе раны в твердой уверенности, что перед ним его злейший враг?

Неправедность обособленного существования была очевидна для людей во все времена. Вот что пишет по этому поводу П.А. Флоренский: “Мысль о “несправедливости индивидуального существования” и о смерти, как о процессе возвращения в первичное общее бытие, в более или менее расчлененном виде высказывалась многими греческими философами или, точнее сказать, почти всеми ими подразумевалась. По-видимому, она была основною в том сложном идейном целом, которое отражало и возбуждало переживание мистерий. Весьма вероятно, что мысль эта – восточного происхождения, хотя она могла бы быть и вполне автохтонной, ибо снятие личной ограниченности и хмелевой восторг слияния со всем бытием, производимый мистериями, сам по себе достаточен, чтобы дать родиться мысли о греховности индивидуального существования и о блаженстве, а потому и первобытной святости бытия вне себя. Эту мысль особенно определенно выскажет Анаксимандр: “...Неправда есть обособление, взаимное противоположение, отделение; правда торжествует в уничтожении всего обособившегося, отдельные вещи возвращаются к своим элементам. Но эти последние поглощаются беспредельным, в недрах которого рождаются и уничтожаются бесчисленные миры”. Однако, как уже было сказано, лишь христианство находит в “беспредельном” место личности, оказывается способным сочетать два, казалось бы, взаимоисключающих принципа.

Система ценностных ориентаций строится на трех основаниях ценностей. Однако уровней системы больше. Соответственно, существуют основные уровни системы и уровни, переходные от одного основания ценностей к другому.



Первому уровню системы соответствуют ценностные ориентации эпики и драматизма. Основание ценностей – “мир”, “универсум”.

Надо заметить, что непривычные употребления эстетических и литературоведческих категорий в данной системе тем не мене не создают для старых слов нового, им не свойственного ранее совершенно, смысла. Так, если иметь в виду, что суть эпичности не в героическом деянии, которое воспевается, а в том, что весь мир (в центре которого часто стоит героическое деяние) описывается как некоторая абсолютная данность, где все приемлется, все на своем месте, все – неотъемлемая часть мира, то понятие “эпика” в том смысле, как оно употребляется в данной работе, не вызовет, наверное, сильного недоумения.

На основании ценностей “универсум” человек существует в своей уже выделенности из мира, неслиянности с ним, но при этом – включенности в него. Человек познает и признает закон универсума и вступает в мир как равный всякой его части. Каждая часть мира своеобразна, исключительна и потому незаменима. Без любой части целого нет возможности состояться целостности. Этим определяется чрезвычайно высокая ценность личности в этой эмоционально-ценностной ориентации.

Может быть, самым очевидным примером такой ориентации является тип мирооотношения, отраженный в раннем творчестве С. Есенина (он, впрочем, в значительной мере определяет весь специфически есенинский образный строй). Единое, теплое, живое тело мира включает в себя как звенья единой цепи клененочка, жеребеночка, осленка и младенца Христа. В стихотворении “В избе” в избе, как в маленьком универсуме, равными, равноправными жильцами оказываются тараканы, мать, кот, кудлатые щенки – все они необходимы, без любого из них мир неполон. Для Есенина в единое тело мира входит не только Господь, но и душа (“...в груди у меня, как в берлоге, ворочается зверенышем теплым душа”...), отелеснивается имя (“Братья, братья, ведь каждый зверь любит шкуру свою и имя...”, “Знайте, что в мертвое имя влезть – то же, что в гроб смердящий...”).

Драматизм на этом уровне обозначает напряженность, возникающую в результате того, что выделенные из мира личности знают об истине единения, но не существуют в ней.

Эпико-драматическая эмоционально-ценностная ориентация еще не содержит в себе оценочности и не допускает ее. Здесь еще невозможно суждение “мир хорош” или “мир плох”. Мир таков, каков он есть, и человек в мире также принимается не потому, что он хорош, а потому что он есть как часть мира, как часть единственно возможного, а потому и единственно верного миропорядка. (В этом смысле можно сказать, что “мир хорош”, но это суждение не оценочное, поскольку единственно возможное.) Оценочность, однако, возникает в произведении, где эпическая эмоционально-ценностная ориентация включается в систему ценностей иной мироориентации и оценивается как одна из ценностей. Это происходит например, в “Войне и мире” Л.Н. Толстого, где эта ориентация становится своего рода авторским идеалом. Вот описание эпического мироотношения, данное из глубины той культурной ситуации, которая уже слишком знает о существовании других мироотношений: “Нет в человеке никакой реальности, которая была бы злом; но ложное употребление сил и способностей, т. е. извращение порядка реальности, есть зло; напротив, цельность – целомудрие состоит, по слову св. Амвросия Медиоланского, в “ненарушенной”, “в неповрежденной природе”...

У Достоевского эта ориентация становится идеалом, подспудно присутствующим во всех его произведениях, но наиболее зримое воплощение получающим в “Братьях Карамазовых”. Соединение людей в общей виновности и грехе и в прощении друг другу вины становится основой бытия в мире, где еще только предстоит восполниться Божией правде.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

  • Эмоционально-ценностная ориентация