Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Генрих Бёлль Глазами клоуна




страница17/20
Дата03.07.2017
Размер2.58 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
20 Мне казалось, что надо принять ванну, таким грязным я себя чувствовал, казалось, что от меня смердит, как от Лазаря, но я был совершенно чистый, и от меня ничем не пахло. Я поплелся на кухню, выключил газ под кастрюлькой с фасолью, под чайником, вернулся в столовую, отхлебнул коньяку прямо из горлышка – все равно не помогло. Даже телефонный звонок не мог вывести меня из тупого оцепенения. Я снял трубку, спросил: – Да – и услышал голос Сабины Эмондс. – Ганс, что ты там вытворяешь – Я промолчал, и она сказала: – Шлешь телеграммы. Можно подумать, какая нибудь драма. Неужели все так плохо – Совсем плохо, – сказал я устало. – Я гуляла с детьми, – сказала она, – а Карла нет – он на неделю уехал со своими учениками в лагерь. Надо было кого то оставить с ребятами, чтоб можно было выйти позвонить. Голос у нее был какой то загнанный и, как всегда, немного раздраженный. Я не мог себя заставить попросить денег. После женитьбы Карлу все время приходится колдовать над своим прожиточным минимумом; когда мы поссорились, у него было уже трое детей и ждали четвертого, но сейчас у меня не хватило духу спросить Сабину, родился четвертый или нет. У них дома всегда царило нескрываемое раздражение, всюду лежали эти проклятые записные книжки, куда он заносит подсчеты, как ему выкарабкаться, как прожить на одно жалованье, а наедине со мной Карл впадает в самую противную «откровенность», начинает эти «чисто мужские» разговоры про деторождение, он неизменно осыпает упреками католическую церковь (и это передо мной!), и всегда наступала такая минута, когда он начинал смотреть на меня с видом пса, который вот вот завоет, и обычно тут входила Сабина и смотрела на него злыми глазами, потому что опять была беременна. Больше всего меня расстраивает, когда женщина смотрит на мужа злыми глазами, оттого что она беременна. В конце концов оба сидели и ревели, потому что любят они друг друга на самом деле. А в дальних комнатах стоял детский крик, с наслаждением опрокидывались ночные горшки, мокрые тряпки шлепались о новехонькие обои, и хотя Карл вечно твердил: «Дисциплина! Дисциплина!» и «Абсолютное безоговорочное послушание!» – но мне самому приходилось идти в детскую и показывать ребятам какие нибудь фокусы, чтобы их успокоить, правда, они ничуть не успокаивались, визжали от радости, и в конце концов все мы усаживались в кружок, держа детей на коленях, и позволяли им отпивать из наших рюмок. Карл и Сабина начинали спорить о книжках и календарях, где написано, когда именно женщины не беременеют. А сами все время заводят детей, и им никогда не приходило в голову, что все эти разговоры особенно мучительны и для меня, и для Мари, потому что у нас не было детей. А когда Карл начинал пьянеть, он ругательски ругал Рим, сыпал проклятия на кардинальские головы и на самого папу, и уморительнее всего было то, что именно я начинал заступаться за папу. Мари все знала лучше нас и просвещала Карла и Сабину, объясняя им, что к этому вопросу там, в Риме, другого подхода и быть не может. И тут у них обоих глаза становились хитрыми, как будто они хотели сказать: «Ну, вы то, вы, наверно, знаете всякие рафинированные штучки, оттого у вас и детей нет». И все кончалось тем, что кто нибудь из ребят, переутомленных донельзя, вырывал рюмку из рук у меня, у Мари, у Карла или Сабины и расплескивал вино на школьные тетрадки, навалом лежавшие на письменном столе Карла. Конечно, это было неприятно Карлу, который вечно проповедует своим ученикам дисциплину и порядок, а сам должен будет отдать им тетради в винных пятнах. Начинались шлепки, слезы, и Сабина, бросив нам один из тех взглядов, которые читаются: «Эх вы, мужчины!» – уходила с Мари на кухню варить кофе и, наверно, заводила с ней те «чисто женские» разговоры, которые Мари так же ненавидела, как я – разговоры «чисто мужские». А когда я оставался с Карлом наедине, он опять начинал разговор про деньги, и в голосе его я слышал упрек, словно он хотел сказать: «Я говорю с тобой об этом, потому что ты славный малый, но понимания от тебя ждать нечего». Я вздохнул и сказал: – Сабина, я пропадаю – и как актер, и морально, и физически, и материально, совсем пропал… – Если ты голодный, – перебила она, – так ты, конечно, знаешь, где для тебя всегда найдется тарелочка супу! – Я промолчал, меня растрогал ее голос, искренний и деловитый. – Ты слышишь – спросила она. – Слышу, – сказал я, – и не позже чем завтра приду съесть свою тарелку супу. А если вам кто нибудь понадобится присмотреть за ребятами, так я… я… – Тут я запнулся. Нельзя же было предлагать делать за деньги то, что я всегда делал бесплатно, и притом я вспомнил идиотскую историю с яйцом, которое скормил Грегору. Сабина рассмеялась и сказала: – Ну, договаривай! Я сказал: – Я только хотел попросить – может, порекомендуете меня своим знакомым, у меня есть телефон, а возьму я не дороже, чем все. Она промолчала, и я понял, что она потрясена. – Слушай, – сказала она, – меня уже торопят, но ты все таки скажи мне, что случилось – Очевидно, она, единственная во всем Бонне, не читала рецензии Костерта, и я сообразил, что она могла и не знать, что произошло между мной и Мари. Ведь у нее в этом кругу ни одного знакомого не было. – Сабина, – сказал я, – Мари меня бросила и вышла замуж за некоего Цюпфнера. – Боже мой! – крикнула она. – Неправда! – Правда, – сказал я. Она замолчала, и я услышал, как кто то колотит в дверь телефонной будки. Наверно, какой нибудь кретин, которому не терпится сообщить партнеру по скату, как можно было бы выиграть на червах без трех. – Надо было тебе на ней жениться, – тихо сказала Сабина, – ну, понимаешь… да ты сам понимаешь! – Понимаю, – сказал я, – я сам этого хотел, но тут выяснилось, что надо выправить эту подлую бумажку в муниципалитете и что я обязан дать подписку – ты понимаешь, подписку, – что наши дети будут воспитываться в католической вере. – Но ведь не из за этого же все расстроилось – спросила она. В двери автомата загрохотали еще громче. – Не знаю, – сказал я, – может, это было поводом, но тут, наверно, замешано многое такое, чего мне не понять. Дай отбой, Сабиночка, не то этот взбешенный представитель германской расы, там за дверью, еще прикончит тебя. Страна кишмя кишит злодеями. – Обещай, что ты придешь, – сказала она, – и помни: твой суп весь день стоит на плите. – Я услышал, как ее голос упал, она успела шепнуть: – Какая подлость, какая подлость! – но, очевидно, забыла положить трубку на аппарат и бросила ее на столик, где обычно лежит телефонная книжка. Я услыхал, как тот тип сказал: «Ну наконец то!» – но Сабина уже ушла. Я нарочно заорал в телефон: – Помогите! Помогите! – визгливым тонким голосом, и этот тип попался на удочку, взял трубку и спросил: – Чем могу быть полезен – Голос у него был серьезный, сдержанный, очень мужественный, и я почувствовал, что он сейчас ел что то кислое – маринованную селедку или что то вроде того. – Алло, алло! – сказал он, и я сказал: – Вы немец Я принципиально говорю только с чистокровными немцами. – Отличный принцип! – сказал он. – Так что же с вами такое – Ужасно беспокоюсь за ХДС, – сказал я, – надеюсь, вы всегда голосуете за ХДС – Но это же само собой понятно! – сказал он обиженно. Я сказал: Теперь я спокоен, – и повесил трубку.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20