Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Генезис и современные проблемы права




страница1/20
Дата07.07.2018
Размер4.63 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20
Розин В.М. ГЕНЕЗИС И СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПРАВА Методологический и культурологический анализ Москва 2001 Введение. Постановка проблемы. Изменить или отменить какую-либо норму действующего права во власти законодателя. Однако он почти не властен изменить язык и основы юридического мышления ( Рене Давид) «Ваше дело как юристов – видеть связь между вашим конкретным фактом и зданием всей вселенной» (Оливер Уэндел Холмс-младший) Известно, что социалистическое судопроизводство выступало орудием социалистического государства и поэтому было идеологическим. Суд не столько беспристрастно рассматривал обстоятельства дела и пытался установить истину, сколько подводил конкретный случай под социалистический закон и определял соответствующее наказание. Судопроизводство в целом носило обвинительный характер, а судья нередко заимствовал прерогативы прокурора. Он не только судил, но и формулировал обвинительное заключение и определял линию формальной защиты для адвоката (реальной защиты, как правило, не было). Состязательности в суде или не существовало вовсе или же она была формальной, не влияющей реально на решение суда. Подобная практика судопроизводства не требовала различения права и закона (по сути, они совпадали), так же как оставляла незадействованными правовые знания юристов, полученные ими в вузе или университете. Социалистическому судье не приходилось в своей практике вспоминать о римском или естественном праве или размышлять о приоритете в конкретном случае права или закона. Печать социалистической идеологии носил и уголовно-процессуальный кодекс: предварительное следствие было закрытым (негласным), презумция невиновности не соблюдалась. К каким последствиям это приводило сегодня хорошо известно. Анализируя советскую систему судопроизводства недавнего прошлого, Рене Давид пишет: Во всей континентальной Европе, а также как и в Англии, право рассматривается как естественное дополнение морали и как одна из основ общества. Этого нельзя сказать о России. Советские юристы, отмечает он, развивали идею, что государство в лице законодателя - высшая справедливость, в то время как юристы Запада, напротив, выступали против нее и, чтобы возродить традиционную идею о тесной связи между правом и справедливостью, считали необходимым освободиться от установившейся в ХIХ веке связи между государством и правом [31, c. 157, 81-82]. В настоящее время ситуация в системе судопроизводства весьма сложная: еще действуют старые законы, состав судов, по сути, мало изменился, однако к работе суда и других звеньев судопроизводства предъявляются новые демократические требования и сложились новые условия. Они характеризуются параличом властных структур, противоречивостью законодательства (в настоящее время одновременно действуют не менее семи систем законодательства - федеральные законы, законы РСФСР, некоторые законы СССР, законы республик и других субъектов Федерации, международные правовые нормы и договоры, ведомственные нормы права, правовые постановления, принятые в областях или регионах), отсутствием ряда совершенно необходимых законов, давлением на суд мафиозных структур, формированием в системе судопроизводства разных субъектов, различно понимающих и трактующих законы и право. В результате всех этих обстоятельств наша судебная система в значительной степени парализована и отчасти коррумпирована. Одобренная 24 октября 1991 г. Верховным Советом РФ Концепция судебной реформы [54] призвана создать условия для разрешения указанных проблем и модернизации судебной системы. Однако, - пишет С.А.Пашин, - когда дело дошло до реализации, оказалось, что приверженцев идей реформирования нашей юстиции среди юристов не так уж много... Стало очевидным, что укорененные в профессиональном мышлении нашего сообщества представления о праве препятствуют глубокой проблематизации социалистического правосудия и являются основным тормозом реформ. Дело не в том, что люди мешают реформам, а в том, что в нынешних структурах профессионального сознания нет места и форм, конституирующих современное правовое мышление. Безусловно, за последние несколько лет произошла некоторая модернизация юридического словаря: фразы типа права человека, правовое государство, судебная власть вошли в обиход, стали новым идеологическим обрамлением... не только старой по сути практики, но и фактически неизменного правопонимания [88, c.6]. Практически о том же пишет, открывая дискуссию Судебная реформа: юридический профессионализм и проблемы юридического образования, Л.М.Карнозова. Горький опыт ошибок первых шагов судебной реформы, связанных с иллюзией, что новый закон сам по себе способен перестроить сложившиеся системы деятельности, заставил реформаторов искать новые пути и ответы на вопрос о реальных механизмах нововведений. Стало ясно, что ни смена идеологии, ни освоение новых навыков и процедур сами по себе еще не означают подлинной перестройки деятельности в сфере юстиции, поскольку в отличии от косметической перестройки реформирование касается оснований правопонимания. Они образуют базовую структуру юридического профессинализма, обладающую невероятной инерционностью и консерватизмом и конституирующую реальную деятельность, которая не обращает внимание на новые идеологические украшения и законодательные новеллы. Предлагаемые преобразователями формы деятельности не могут быть в принципе реализованы без обеспечивающих их структур понимания. Профессиональное сознание юриста должно опираться на современное представление о праве, а поскольку его нет в нашей традиции, в формах организации нашей социальной жизни, в менталитете (это обстоятельство нередко относят к препятствиям судебной реформы, но не надо забывать, что сегодня потребность в воссоздании правопонимания есть побудительная причина реформ), это должно быть компенсировано специальной мыслительной работой, позволяющей формировать новую дисциплину ума [49, с.12]. Глава первая. Формы осознания юридической действительности. § 1. Новая интеллектуальная ситуация в юриспруденции. Введение суда присяжных, как и вообще первые попытки реализовать концепцию судебной реформы, высвятили ряд новых проблем. Если раньше судья и стороны (обвинитель и защитник) действовали в традиционной манере, не очень-то задумываясь над особенностью своей деятельности и смыслом употребляемых в процессе юридических и неюридических понятий (подразумевалось, что качество этой деятельности гарантируется юридическим профессионализмом и заведенным еще в советское время порядком), то в настоящее время над тем и над другим приходится серьезно размышлять. Например, при составлении напутственного слова для присяжных судья вынужден пояснять смысл как юридических, так и неюридических понятий, функции сторон, особенности юридических процедур, различие юридических и неюридических оценок и т.п. При этом он сам часто впервые задумывается над этими вопросами, впервые рефлексирует свою деятельность. Приходится ему отвечать и на более кардинальные вопросы, например, в чем вообще смысл профессиональной деятельности судьи в суде присяжных: организации процесса с тем, чтобы были обеспечены состязательность, закон и право или же в поиске (добывании) юридической истины (в то время как вопросы организации процесса отходят на второй план), или, наконец, в каком-то сочетании обеих этих функций К числу подобных же проблем относится и вопрос о назначении напутственного слова: является ли оно только пояснением для присяжных, никак не влияющим на их решения, или же это еще одна, по сути скрытая, судейская версия, что, как правило, не осознается последним. Напутственные речи известного московского судьи Н.В.Григорьевой кажутся образцовыми, но как раз их весьма трудно отнести к первой или второй из названных категорий. В статье [29] Н.Григорьева отмечает известное положение о том, что нарушение принципа объективности при произнесении напутственного слова является существенным нарушением уголовно-процессуального закона и влечет отмену приговора. С другой стороны, в статье А.Магуна и И.Краснопольского по поводу напутственного слова мы читаем: Закрепленные законом обязанности предполагают достаточную свободу действий судьи если не по высказыванию собственного мнения, то в изложении событий процесса [65]. И действительно, Н.Григорьева достаточно свободно и весьма убедительно излагает в суде те или иные события; иногда кажется, что она, не осознавая того, внушает присяжным заседателям собственную версию. Но парадокс в том, что в своей статье Н.Григорьева сама разбирает, на примере разъяснения присяжным заседателям отличие умышленного убийства от неосторожного, какая свобода (а, следовательно, и возможность ошибиться) существует в изложении событий. Во-первых, в статье 9 УК понятие совершения преступления по неосторожности изложено сложно даже для понимания юриста, поэтому его можно толковать по-разному (в одном случае в пользу защиты, в другом обвинения). По мнению Н.Григорьевой, разъяснение этого закона в комментариях к УК еще больше может запутать понимание. Во-вторых, в реальной практике судопроизводства юристы при разрешении конкретных дел, где возникают проблемы относительно характера убийства (является ли оно умышленным или неосторожным), используют прецеденты, опубликованные в бюллетенях Верховного суда. В свою очередь Н.Григорьева советует в напутственном слове использовать примеры из судебной практики, чтобы присяжные заседатели поняли различие между неосторожным и умышленным убийством. Однако понятно, что выбор примеров может быть случайным и всегда субъективен. В-третьих, оказывается, что п.18 постановления Пленума запрещает постановку вопросов с использованием таких юридических терминов, как умышленное или неосторожное убийство. В результате, отмечает Н.Григорьева, судьи стали в вопросном листе заменять слово умышленно на намеренно, а это привело к тому, что присяжные не понимают: являются ли слова умышленно и намеренно синонимами, а также означает ли слово намеренно - преднамеренность действий или, наоборот, непреднамеренность. И далее Н.Григорьева вынуждена обсуждать смысл таких понятий как умысел, намеренное, преднамеренное и т. д. [29]. Опять-таки выходит, что разные судьи могут по-разному истолковать эти понятия. Мы остановились здесь только на одной ситуации, а подобных ситуаций сегодня немало. Например, в юридической практике в настоящее время обсуждаются разные понимания понятий вины, справедливости, разумного сомнения, доказанности или недоказанности, соотношения правовых требований и личных установок (если жестко и буквально следовать первому, скажем процессуальным требованиям, то вроде бы не остается места для второго, то есть желания разрешать дело по своему внутреннему убеждению, совести и симпатиям, и наоборот). На наш взгляд эти споры обозначают новую ситуацию в юриспруденции. Введение суда присяжных и начало судебной реформы сделали необходимым осознание самых разных аспектов юридической практики, начиная от на первый взгляд привычных процедур, кончая фундаментальными юридическими понятиями. Конечно, это российская ситуация. Впору говорить о кризисе отечественной юриспруденции. Но, обсуждая ее, нельзя упускать в виду общий кризис западной традиции права. Характеризую этот кризис, Гарольд Дж. Берман в прекрасной книге «Западная традиция права: эпоха формирования» пишет. «Никак нельзя научно доказать тот факт, что западная традиция права, да и западная цивилизация в целом переживают в ХХ в. величайший в своей истории кризис…Уже не одно поколение после начала Русской революции наблюдает, и не только в России, но на Западе в целом, существенный разрыв с индивидуализмом традиционного права, подразумевавшего упор на частную собственность и свободу договора, ограничения на ответственность за вред, нанесенный предпринимательской деятельностью, жесткое моральное отношение к преступности, прочие базовые постулаты. И напротив, они наблюдают поворот к коллективизму в праве, к государственной и общественной собственности, к регулированию договорной свободы в интересах общества, к расширению ответственности за нанесенный предпринимательской деятельностью вред, а не моральному отношению к преступности, к иным базовым постулатам… Право в ХХ в. как в теории, так и на практике все меньше воспринимается как связанное целое, свод, организм, corpus juris и все больше как мешанина, каша из сиюминутных решений и противоречащих друг другу норм, соединенных только общими «приемами», «техникой». Старое метаправо разрушилось, его сменил своего рода цинизм… Мнение, что право переходит пределы политики, что в любой данный момент или, по крайней мере, в его историческом развитии право отлично от государства, видимо, все больше уступает место представлению о праве как инструменте государства, то есть средстве исполнения воли тех, у кого в руках политическая власть (наша российская действительность полностью подтверждает эту тенденцию. – В.Р.)… Право становится более фрагментированным, субъективным, больше настроенным на удобство, чем мораль. Оно больше заботится о сиюминутных последствиях, чем о последовательности и преемственности. Так в ХХ в. размывается историческая почва западной традиции права, а сама традиция грозит обрушиться» [14, с. 48-53]. Полностью соглашаясь с оценкой Г.Бермана, будем рассматривать ее как проблему. § 2. Юридическая практика, наука и методология. Поставленные в юридической практике и литературе вопросы и проблемы, естественно, могут осознаваться и решаться по разному и в разных горизонтах (соответствующих разным подходам). Прежде всего они обсуждаются в самой юридической практике (мы имеем ввиду прежде всего новые для российского юриста сферы деятельности - суд присяжных и другие области, где имеет место юридические нововведения) теми юристами, которые сталкиваются с этими вопросами и пытаются их решить. Но опыт обсуждения показывает, что почти каждый мыслящий практик-юрист (судья, прокурор, адвокат, следователь) по-своему толкует трудные юридические случаи, что юристы-практики дают несовпадающие предложения, направленные на решения, вытекающих из анализа этих случаев вопросов и проблем. В результате, как правило, они не могут прийти к согласованному решению, что, например, проявилось при обсуждении вопроса о критериях допустимости доказательств в суде присяжных в лаборатории при Московском Областном Суде (март-апрель 1995) Н.В.Григорьевой, С.В.Марасановой, П.А.Лупинской, З.В.Зекашвили, А.И.Кузьминой, С.А.Пашином [70, с. 232]. Кстати, причина этого вобщем-то понятна: каждый юрист опирается на свой опыт судопроизводства, реализует собственные ценности и не привык соотносить их с опытом и ценностями других юристов. Вместе с тем, помимо, практического плана решения задачи существует и научный. Те же самые вопросы и проблемы стимулируют обсуждение в юридической науке своих вопросов и проблем. Например, вопросы, касающиеся юридических понятий, обуславливают обсуждение в юридической науке проблем юридических норм и права. Вопрос о деятельности судьи в суде присяжных - это проблема функций суда и юриста в суде, вопрос о понимании юридического познания и юридической истины. Казалось бы, что именно юридическая наука должна дать юристу-практику средства решения возникающих у него проблем, вооружить его необходимыми для выработки такого решения теоретическими критериями. Однако не секрет, что сама юридическая наука переживает сегодня кризис, что она не удовлетворяет запросы новой постепенно формирующейся юридической практики, поскольку ориентирована на старую социалистическую идеологию, на исчерпавшие себя в юридической практике идеалы естественной науки и марксистской философии, на устаревшие знания и методологию. Наконец, третий горизонт, замыкающий два предыдущих - это частная методология в сфере юридического мышления (как практического, так и теоретического). Методологическая позиция задается через рефлексию юридического мышления, направленную, с одной стороны, на выявление различных проблем и противоречий, возникающих в юридическом мышлении, с другой - на способы разрешения этих проблем и противоречий. Обе эти установки в конечном счете должны способствовать развитию юридического мышления. Однако сегодня недостаточно перечислить эти три формы осознания юридической действительности, необходимо пояснить, что они собой представляют, поскольку вся сфера юридической деятельности подвергается критике, и в связи с этим на юридическую практику и науку начинают смотреть иначе. О юридическом же мышлении стали говорить лишь в последнее время. Об изменениях, происходящих в юридической практике, можно, например, судить, анализируя споры относительно истолкования юридических событий (фактов). В интересной работе Логико-языковые феномены в праве и, юридической науке и практике (Екатеринбург. 1993) А.Ф.Черданцев показывает, что юристы смешивают факты как знания с фактами как реальными событиями, то есть не различают четко знания и объекты, к которым знания относятся. Юридическая наука и практика,- пишет А.Черданцев,- имеют дело с фактами различного порядка: и с фактами-явлениями действительности, и с фактами как формой человеческого знания... Значение фактов как формы знания в юридической практике настолько существенно, что в ряде случаев они могут дать юридические последствия без существования самого жизненного конкретного факта. Это бывает тогда, когда юридический факт-знание без достаточных оснований принимается за достоверный. Например, суд фиксирует в приговоре факт совершения конкретного преступления конкретным субъектом на основе самооговора и других недостаточно проверенных данных и выносит обвинительный приговор [132, с.76,85,8]. Кажется, все ясно: нужно не путать юридические факты и обстоятельства с юридическими знаниями о таких фактах и обстоятельствах, ведь логика рассмотрения и суждения в каждом случае будут различными. Тем не менее, А.Черданцев, апеллируя к природе познания, приводящего к удвоению мира (в виде реального мира и его образа, представленного в языке и знаниях), утверждает, что в юридической действительности неизбежно существование юридического факта в двух плоскостях: и как факта реальной жизни, и как факта-знания [132, с.90]. В связи с этим возникает проблема: что такое юридический факт, отличается ли он, к примеру, от физического факта или житейского, обязательна ли для него юридическая квалификация (осмысление), чтобы выступить юридическим фактом, какие последствия повлечет отождествление юристом реальных обстоятельств и фактов с знаниями, характеризующими эти факты и обстоятельства Если юридический факт существует сам по себе, как факт реальной жизни, то его истолкование должно быть единственным (человека убили или нет), если же существуют разные истолкования фактов реальной жизни (а в этом не приходится сомневаться), то в каком смысле тогда юридический факт может существовать одновременно и как факт реальной жизни Что же показывают современные споры по поводу юридических фактов (событий) Что за юридическими фактами на самом деле скрывается сложная реальность, включающая как особенности новой юридической практики, так и установки личности юриста. Пояснию это утверждение. В упоминавшейся уже дискуссии о критериях допустимости доказательств в суде присяжных разбирался, например, следующий случай из практики судьи .Н.Григорьевой. 1. Ходатайство гос. обвинителя об исключении явки с повинной лица, привлеченного к уголовной ответственности, в связи с тем, что явка с повинной получена с нарушением требований ст.111 УПК РСФСР. Защита возражала. Пояснение: Нарушение ст.111 УПК РСФСР имело место, явка с повинной не оформлена протокольно (в деле просто подшит незапротоколированный листок явка с повинной). Решение судьи: Ходатайство отклонено. 2. Ходатайство защитника об исключении явки с повинной по тем же основаниям, нарушении требований ст.111 УПК РСФСР, имевшее место. Решение судьи: Ходатайство удовлетворено (не только по основаниям, указанным защитником, но и по другим основаниям). Обсуждая этот случай, С.А.Пашин говорил, в частности, следующее: Государственный обвинитель просит исключить из дела так называемую явку с повинной. Явка с повинной представляет собой документ, который написал обвиняемый, сидя в следственном изоляторе, и там он излагал обстоятельства в том духе, который был удобен защите. Вокруг этого все и вертится. Первый шаг - определить юридический статус этого документа. Для меня этот документ явкой с повинной не является по мотивам, которые излагали участники дискуссии. Явка с повинной - это прежде всего не бумага, а действие, акт человека, который отдает себя в руки правосудия, и бумага, которая при этом составляется, это бумага не собственноручная, а документ, оформляемый соответствующим сотрудником органов внутренних дел или прокуратуры. Эта бумага служит для возбуждения уголовного дела, а сведения, которые там изложены, могут быть использованы в качестве доказательств. Чем может являться документ, озаглавленный явка с повинной С моей точки зрения, он может рассматриваться как письменные показания обвиняемого, поскольку, во-первых, даже после допроса обвиняемый имеет право давать показания и изложить их в письменном виде (собственноручно) - эта процедура предусмотрена законом. Во-вторых, закон говорит, что обвиняемый имеет право давать показания. Таким образом, право обвиняемого давать показания не обусловлено вызовом его на допрос и то, что обвиняемый написал собственноручно, есть результат реализации такого права. При этом в случае, если обвиняемый излагает свое видение событий, свою версию, то это можно рассматривать как показания. Если же он излагает это, сопровождая какой-то жалобой, пожеланием, возражением против того, что с ним сделали (в данном случае он утверждал, что его били), то это уже подпадает под категорию ходатайства или жалобы, и сведения, изложенные в таком документе, не могут быть использованы как доказательство против него. Тогда эта бумага - либо иной документ, либо показания обвиняемого» [70, с. 232-233]. Конечно, текст и аргументация С.Пашина - весьма профессиональны, но мне сейчас важно другое: продемонстрировать типичное размышление грамотного юриста, переходящего от обычной реальности к юридической, подводящего обычный текст (озаглавленный явка с повинной) под статус того или иного юридического документа (явки с повинной, показания, иного документа). Участники дискуссии обсуждали также вопрос о том, на каком основании данный юридический документ можно исключить из разбирательства дела или оставить в деле. Первая проблема, на мой взгляд, касается вопроса о различии юридической квалификации того или иного факта или события. В данном случае документ, озаглавленный явка с повинной может быть, как мы видим, квалифицирован и как собственно явка с повинной, и как показания, и как иной документ; соответственно, он может быть исключен из дела или оставлен в нем. Чтобы понять, почему различные юристы по-разному трактуют один и тот же факт или событие, вероятно, нужно понять на основе каких знаний или опыта они действуют. Во-первых, они опираются на знания законов, и если законодательство устоялось, то этот источник у всех юристов одинаков, и поэтому с точки зрения знания законов все юристы должны действовать относительно единообразно. Во-вторых, у каждого юриста свой, уникальный опыт юридической практики: знание прецедентов, опыт участия в судопроизводстве, опыт юридического толкования, знание вторичных норм (разъяснений Верховного Суда, подзаконных актов, инструкций и т. д.). По этому источнику уже могут идти существенные расхождения в юридических трактовках. В-третьих, юристы могут по-разному понимать реальность права, то есть что собой право представляет. В своей аргументации они постоянно обращаются к праву, но, как можно заметить, часто понимают его весьма различно. Одни юристы, говоря о праве, имеют в виду только строгое следование закону. Другие, по сути, еще сохраняют и воспроизводят социалистическое правосознание. Третьи под правом понимают нечто, напоминающее западное право. Четвертые помимо законов апеллируют к идее справедливости, однако, как известно, справедливость опять же всеми понимается по-разному. Легко понять, что различное понимание права может обусловить и различную трактовку юристами фактов и событий. В-четвертых, один и тот же факт (событие) может быть чисто технически по-разному истолкован и интерпретирован. Итак, следует заключить, что юридический факт - это не просто знание, отражающее реальное событие, а скорее проекция сложной юридической деятельности, несущей на себе печать и личности юриста и особенности современной ситуации. Однако последняя, как я отмечал, сегодня меняется, в частности, в связи с судебной реформой. Остановимся поэтому на анализе современной ситуации. § 3. Последствия кризиса правовой системы. Известно, что современный юрист вынужден действовать в условиях конкуренции нескольких источников норм права. По подсчетам некоторых юристов сегодня насчитывается около семи законодательных источников, причем многие из этих источников норм права не согласованы друг с другом. (И хотя декларируется соподчинение и иерархия этих источников, но, как правило, больше на бумаге, чем в жизни). Обсуждая эту проблему в 1995 г. газете «Сегодня», Елена Трегубова отмечала, что по оценке Сергея Филатова многие уставы и конституции российских регионов противоречат общероссийской Конституции. Последний считает, что в будущем при определенных обстоятельствах это может обернуться второй Чечней. Одновременно в Кремле отмечают, что противоречивый характер носят не только региональные законы. С 1917 года в Советском Союзе было выпущено более 1,5 миллиона законодательных актов, многие из которых продолжают действовать и сейчас, несмотря на свое очевидное противоречие новой российской Конституции. Госдума тоже выпускает законы, противоречащие, по оценке ГПУ, не только Конституции, но и друг другу. По причине противоречивости, как отметил Сергей Филатов, порой приходиться отменять и нормативные акты, выпущенные всевозможными министерствами и ведомствами. В этой ситуации, что вполне естественно, юристы опираются на нормы права, принадлежащие разным законодательным источникам (и сознательно, преследуя определенные цели, и бессознательно); в результате, в частности, мы имеем разное истолкование одних и тех же фактов и событий. Вторая особенность современной юридической ситуации - кризис традиционной юридической идеологии и связанной с ней юридической реальности (то есть юридического видения и понимания происходящих событий). Этот кризис вынуждает юриста вырабатывать сегодня самостоятельное понимание права и законов, входя в противоречие с декларируемым их единством на федеральном уровне. С точки зрения Сергея Филатова, высказанной неоднократно, поскольку у нас одна страна и одно государство, за которое мы несем ответственность, наши законы должны быть унифицированы. Возникает вопрос, на какие ценности и знания может опираться юрист при выработке подобного самостоятельного понимания Одна из проблем, которая при этом возникает, как установить баланс интересов права в качестве закона и в качестве справедливости. Анализ прессы показывает, что сегодня политики и под их влиянием юристы все чаще апеллируют к идее права как справедливости, кстати, эта тенденция усилилась с переходом к суду присяжных. Суд с участием присяжных заседателей часто выносит решения, которые, с точки зрения и обычных граждан, да и многих юристов, выглядят как несправедливые и недопустимо мягкие. А все дело в том, что судья незаметно, но достаточно определенно заставляет присяжных ориентироваться не на собственное интуитивное чувство и уверенность в том, что обвиняемый совершил преступление, кстати, неотделимые от их понимания справедливости, а на закон, на соблюдение предусмотренной законом процедуры. В напутственном слове к присяжным (это был один из первых процессов) Н.В.Григорьева говорила: К сожалению, правосудию не всегда удается с точностью постичь то, что произошло в действительности, но ведь это и не требуется от вас. Ваша служба будет исполнена, если ваш вердикт оценил, доказано или не доказано обвинение... Если вы находите, что обвинение несомненно доказало вину подсудимых в преступлениях, им предъявленных, ваш долг признать их виновными, а если обвинение не смогло с несомненностью доказать виновность, вы обязаны признать их невиновными. Всякое сомнение должно толковаться в пользу подсудимого [29]. При таком подходе, а также, мягко сказать несовершенстве нашего следственного звена и недостаточной профессиональной подготовке адвокатов присяжным заседателям приходится, выполняя свой долг, оправдывать людей, с большой долей вероятности являющихся преступниками. Зато торжествует закон, начинает совершенствоваться следственная работа, растет квалификация защиты и в целом, особенно в перспективе, снижается количество судебных ошибок. Тем не менее, парадокс остается, его довольно точно сформулировала на одной из дискуссий И.Б.Михайловская. Она сказала примерно следующее: нам приходится выбирать между стремлением любой ценой раскрыть преступление и осудить за него и стремлением строго соблюдать закон и процедуру; сегодня важнее второе, хотя понятно, что при этом ряд преступников будут гулять на свободе. Второй парадокс, точнее противоречие в том, с одной стороны, судья заставляет присяжных строго соблюдать законы, а с другой - подчеркивает, что присяжные должны принимать решения, ориентируясь на свое внутреннее убеждение и совесть. Однако дело в том, что часто обе эти установки приходят в противоречие, и их не удается конфигурировать в одно осмысленное целое. Третья особенность современной юридической ситуации - несовершенство юридической науки. (При этом, говоря о несовершенстве, мы оцениваем состояние юридической науки не относительно старой, традиционной юридической практики, которая, вероятно, достаточно адекватно осознается в юридической науке, а относительно новой формирующейся юридической практики и идеалов современного научного мышления). Как, например, современная юридическая наука понимает природу юридического познания, характерного для современного судопроизводства (а от этого понимания зависит и трактовка юридических фактов и многое другое) В целом так же, как и три десятка лет тому назад. Цель судопроизводства и правосудия - установление объективной истины с помощью исследования и познания особого рода. Приведем в связи с этим высказывания признанного классика нашей юридической науки М.С.Строговича. Судебная деятельность,- пишет он,- это сложный процесс исследования и оценки подчас противоречивых фактов рассматриваемого дела во всем своеобразии его конкретных обстоятельств... проблема установления фактов по уголовным делам, проблема установления их в соответствии с действительностью, т.е. проблема истины... суд стремится к установлению по рассматриваемому им делу объективной истины и лишь установление такой истины служит законной базой для справедливого приговора советского суда [114, с. 14,19,44]. Здесь, однако, возникает сразу несколько вопросов: как установить соответствие фактов действительности, если последняя как раз и неизвестна, она дана в несовпадающих, часто прямо противоположных, версиях сторон; что такое объективная истина, если тот же автор пишет, что объективную истину нельзя оторвать от субъективного убеждения судей в том, где истина и где ложь в рассматриваемом деле[114, с.107]; можно ли считать юридическое исследование объективным, если оно устанавливается при помощи юридических средств, причем судебная деятельность - это практика, это активная борьба с преступлениями, протекающая в сложной обстановке и трудных условиях, а не лабораторное (академическое) исследование [114, с.107]. Не оказывают ли трудные условия и установка на активную борьбу с преступлениями влияние на характер объективной истины, не превращается ли она в связи с этим в истину крайне субъективную Точка зрения, высказанная Строговичем, как правило, противопоставляется другой, раньше приписываемой буржуазным юристам или юристам дореволюционной эпохи, по которой юридическое познание носит вероятностный характер. Кстати, и в статье 150 проекта общей части УПК Российской Федерации, разработанного в Государственно-правовом управлении Президента Российской Федерации проводится сходная точка зрения: один из стандартов доказанности связывает доказанность с установленной законом степенью вероятности [98]. Против этой трактовки юридической истины Строгович выставляет два аргумента: если можно познать в науке, причем познать точно, установив истину, то почему нельзя то же самое сделать в суде; и другой аргумент: если принять идею вероятностной (правдоподобной) истины, то как в этом случае быть с назначением судопроизводства - раскрытия преступления и осуждения преступника § 4. Современное понимание юридической науки и познания. Аргументы Строговича не бесспорны. Во-первых, говоря о познании, он имеет в виду, очевидно, естественную науку, но является ли юридическое познание естественнонаучным, не напоминает ли оно больше гуманитарное или социальное познание Во-вторых, необязательно, что если в науке можно установить истину, то ее можно установить и в судопроизводстве. В-третьих, назначение судопроизводства по Строговичу можно и оспорить: цель суда - не раскрытие и осуждение преступления, а скорее соблюдение законов и права относительно данного конкретного случая. Я уверен, что сегодня проблему юридического познания и юридической истины необходимо ставить заново, применительно к современной сложной юридической ситуации. Определенный шаг в этом направлении сделал А.Ф.Черданцев. В его книге, о которой уже говорилось, можно найти два вроде бы противоположных высказывания: Правоприменительный процесс - это в определенной мере процесс познания и Правовая система и ее элементы призваны служить не целям познания социальной действительности, а практическим целям регулирования этой действительности путем воздействия на сознание и волю человека, через них - на его поведение и, конечном счете,- на социальные отношения. Право в целом, как и основные элементы правовой системы, не обладает гносеологическими функциями, их функции носят прагматический характер [132, c.89, 10]. Оба утверждения А.Черданцева верны, но они влекут за собой ряд вопросов. Какую роль играет юридическое познание (назовем так этот особый вид познания, который осуществляется в ходе предварительного следствия и в суде) в судопроизводстве и, более широко, в правосудии Как сказывается на характере юридического познания общая прагматическая функция судопроизводства, не является ли в этом отношении юридическое познание субъективным в специфически юридическом смысле Какого рода познание имеет место в ходе следствия, в суде, в юридической науке Обсуждая эту проблему, А.Черданцев в частности показывает, что юристы одним и тем же термином доказательство обозначают как факты, служащие доказыванию, так и источники доказательств [132, с.95]. Кроме того, пишет он, отдельные авторы в качестве доказательств рассматривают сами реальные факты и сведения о них. Такое эклектическое понимание доказательств,- замечает А.Черданцев,- не вносит ясности в учение о судебных доказательствах [132, с.98]. Однако, ведь доказательство - это и процесс доказывания, то есть рассуждение, подчиняющееся определенной логике, имеющее определенные шаги и этапы. Таким образом, в юридической практике и науке доказательство понимается весьма странно: оно отождествляется то с основаниями доказательства, то с реальными фактами, по поводу которых строится доказательство, то с самим процессом доказывания. При таком понимании ошибки неизбежны. Здесь, к тому же, возникает следующий вопрос: что собой представляет юридическое доказательство - аргументированное выяснение того, что произошло, правовой способ обоснования выясненного (например, в суде), или то и другое вместе. Сегодня кажется естественным, что в ходе следствия и на суде происходит не просто выяснение обстоятельств дела, но это выяснение включает в себя своеобразное изучение (исследование). Однако нужно отметить, что практика юридического изучения появляется в судопроизводстве довольно поздно (не раньше второй половины ХIХ столетия) и понимается главным образом по аналогии с естественнонаучным познанием. Отсюда трактовка юридического знания как вероятностного или даже точного, а также одна из трактовок судопроизводства как установления истины. Но естественнонаучное мышление, как мы отмечали выше, - всего лишь один тип, сегодня этому типу противопоставляется мышление гуманитарное [106; 107]. Обсуждая природу юридической науки, возникшей в XI-XII вв., Г.Берман соглашается, что «сравнение между правовым мышлением и научным мышлением и утверждение, что правовое мышление было прототипом научного мышления на Западе, основываются на современных взглядах на науку, которые не всеми разделяются». «Обычно, - поясняет Берман, - зарю науки нового времени датируют временем Галилея – это на пять веков позже. Более того, Галилей, Кеплер, Декарт, Лейбниц, Ньютон и другие передовые умы так называемого классического периода науки нового времени, расходясь во многом, были едины в своей неприязни к «средневековой схоластике». Однако важно понять, что их неприязнь была направлена не на схоластику как таковую, а на неумение схоластов разработать математические рамки объяснения» [14, с. 156-157]. С точки же зрения Бермана, математизация – это частная характеристика науки, более важны два другие момента: возможность систематически, на основе законов объяснить частные явления, а также проводимые при этом ученым ценности. Если взглянуть на юридическую науку подобным образом, считает Берман, то она вполне удовлетворяет стандартам научности. «В методологических терминах, - пишет Берман, - науку в современном западном смысле можно определить как единую сумму знаний, в которой систематически объясняются частные проявления феноменов; в терминах общих принципов или истин (законов), это знание (то есть и феноменов, и общих принципов) должно быть получено путем наблюдения, гипотезы, проверки и, насколько возможно, эксперимента. Однако научный метод исследования и систематизации, несмотря на эти общие черты, не одинаков для всех наук, а должен быть специально приспособлен к частным случаям проявления феноменов, исследуемых каждой частной наукой. Это определение отвергает взгляд, разделяемый ныне многими (особенно в США и Англии), что только свойственные естественным наукам методы, физике и химии в первую очередь, правильно называть научными… все более признание приобретает мысль о том, что науку надо определять и с точки зрения убеждений, фундаментальных целей тех, кто вовлечен в научный процесс. Можно говорить даже о научном кодексе чести и ценностей, в который входит следующее: 1) обязательство ученых вести исследование объективно и честно, оценивая свою и чужую работу единственно на основании научной ценности; 2) требование, чтобы ученые занимали позицию сомнения и “организованного скептицизма” в отношении несомненности своих и чужих посылок и выводов вместе с терпимостью к новым идеям до их опровержения и готовностью публично признать ошибку, и 3) встроенное представление о том, что наука – «открытая система», «ищущая не столько окончательные ответы, сколько все более максимальное приближение к истине» и что «науку нельзя заморозить в ортодоксальные концепции… но что она - вечно меняющаяся сумма идей различной степени правдивости… Исходные ценности науки, включая науку права, заключались в диалектическом методе анализа и синтеза правовых проблем, созданном юристами-схоластами в XI-XII вв. Острая сосредоточенность на противоречиях в праве, на диалектических проблемах, усиленные старания примирить их с помощью правовых принципов и понятий на все возрастающем уровне обобщения могли как метод достигнуть успеха лишь при соблюдении тех самых ценностей, которые характеризуют науку: объективность, честность, универсализм, скептицизм, терпимость к ошибке, скромность, открытость к новой истине, а также, следовало бы добавить, при наличии особого чувства времени, которое связано с сосуществованием противоречий. Так как господствовало общее убеждение, что право одушевлено единой целью ratio, считалось само собой разумеющимся, что парадоксы когда-нибудь будут разрешены, а пока отряд юристов будет терпеливо бороться с теми неопределенностями, которые возникли из-за этих парадоксов” [14, с.153-159] . С Берманом вполне можно согласиться в оценке научных установок юристов XI-XII , как и в том, что авторитет естественной науки не работает в области юридического познания. И в то же время видно, что ни какого другого идеала науки, кроме естественнонаучного Берман не имеет. Научные объяснения, пишет он, следовало проверить и подтвердить логикой и опытом. Так как можно было привести положительные примеры их применения и измерить эффект, наличествовал и своего рода эксперимент, то есть естественноннаучный критерий проверки знания. Берман приводит и конкретный пример «экспериментального обоснования» юридической гипотезы. «Юристы знали, - пишет он, - что во всех разнообразных правовых системах, которые они рассматривали, поднимался вопрос, имеет ли право человек, у которого силой отняли имущество, вернуть его силой. Толкование текста римского права эпохи Юстиниана дало одно решение. Там рассказывается, как римский претор постановил, что человек, насильно лишенный своей земли (об имуществе ничего не говорится), не имеет права вернуть ее силой по прошествии определенного времени. Юристы XII в. заключили, что эта норма равно применима и к имуществу, так как в обоих классах прецендентов цели одинаковые… Эта гипотеза была логически подтверждена посылкой, что основной целью закона является дать альтернативу применению силы в качестве средства решения споров. Далее эта гипотеза была подтверждена опытом, включая и обстоятельства, которые дали начало этой норме. Опыт этот состоял в том, что всегда, когда споры по правам на землю, имущество и права требования решались путем насильственного отнятия то одним, то другим спорщиком, результатом этого был беспорядок и несправедливость. Нормы, которые считались неудовлетворительными, иногда исправлялись, а то и отменялись или выходили из употребления. Нормы, считавшиеся удовлетворительными, часто сохранялись. Таким «экспериментам» недоставало точности лабораторных опытов, все же они были чем-то вроде социального эксперимента, «лабораторией истории», а современные ученые назвали бы их «естественнонаучными экспериментами» [14, с. 154-155 ]. Опять же можно принять убедительный и красивый анализ Бермана, но нельзя согласиться с тем, что «социальный эксперимент», действительно совпадающий с опытом истории, приближается к естественнонаучному эксперименту. В своих работах я старался показать, что критерии проверки знаний в разных типах наук (античной, естественной, гуманитарной, социальной) различаются. Для античного идеала научного познания главными являются логический контроль (соблюдение правил логики, требование непротиворечивости и обоснованности и прочее) и возможность научного (в античном понимании) объяснения явлений, принадлежащих выделенной области изучения. Для естественнонаучного идеала к этим требованиям добавляются еще два: экспериментальное обоснование знаний, а также развертывание научных знаний в таком направлении, которое позволяет их использовать в инженерной практике. В гуманитарном познании нет требования экспериментального обоснования, сохраняется логический контроль, зато добавляется установка на реализацию видения и ценностей исследователя и установка соответствовать природе гуманитарного объекта познания. Наконец, идеал социального познания, к которому, вероятно, относится и юридическая наука, включает в себя: логический контроль, возможность научного объяснения явлений, установки на реализацию видения и ценностей исследователя, а также соответствие природе социального объекта, важный принцип «конституирование типа социального действия» и правильно отмеченный Берманом принцип «исторической поверки социальным опытом» [106].
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   20

  • Глава первая . Формы осознания юридической действительности
  • Ходатайство гос. обвинителя об исключении "явки с повинной" лица, привлеченного к уголовной ответственности, в связи с тем, что "явка с повинной" получена с нарушением требований ст.111 УПК РСФСР.
  • Ходатайство защитника об исключении "явки с повинной" по тем же основаниям, нарушении требований ст.111 УПК РСФСР, имевшее место.