Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Г. Г. Бубликова (Галина Генриховна), П. В. Голышев (Павел Васильевич). Повесть о "красных зорях". Рассказ




страница1/16
Дата23.05.2017
Размер3.15 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
Это http://zt1.narod.ru/doc/Zori-Bublikovoy.doc

Г.Г. БУБЛИКОВА (Галина Генриховна), П.В. ГОЛЫШЕВ (Павел Васильевич). ПОВЕСТЬ О "КРАСНЫХ ЗОРЯХ". Рассказ об уникальном детском учреждении, существовавшем в Стрельне Ленинградской области в 1919 - 1941 годах. РНБ 97-3/293 СПб. : Б. и., 1996. - 140 с.


ZT. В будущем в этом файле возможны некоторые правки и дополнения.
И.В. Ионин. Школа-колония Красные Зори. Л.1933.118 http://zt1.narod.ru/doc/Krasnye-Zori-1933.doc на с. 32 и 101: "НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НИ В ДЕРЕВНЕ, НИ В ГОРОДЕ ШКОЛЫ, КОТОРАЯ БЫ НЕ СТРЕМИЛАСЬ СТАТЬ ОБРАЗЦОВЫМ ХОЗЯЙСТВОМ, - ГОРОДСКИМ ИЛИ СЕЛЬСКИМ".
И.В. Ионин: "ШКОЛЬНАЯ КОММУНА, СТРОЯЩАЯ СВОЮ РАБОТУ ВОСПИТАНИЯ И ОБУЧЕНИЯ НА ОСНОВЕ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОГО ТРУДА, Т.Е. РАСПОЛАГАЮЩАЯ ВЕСЬ УЧЕБНЫЙ МАТЕРИАЛ НЕ ТОЛЬКО ПОСЕЗОННО И ПРИМЕНЯЯСЬ К МЕСТНЫМ УСЛОВИЯМ, НО ГЛАВНЫМ ОБРАЗОМ В ПРИМЕНЕНИИ К СЕЛЬСКОМУ ХОЗЯЙСТВУ, КОТОРОЕ ОРГАНИЗУЕТСЯ ШКОЛОЮ ВО ВСЕХ ОТРАСЛЯХ" ("Просвещение", Ленинград, 1927,10 с.108).
Г.Г. БУБЛИКОВА, П.В. ГОЛЫШЕВ
ПОВЕСТЬ О "КРАСНЫХЗОРЯХ"
Основателю школы-колонии "Красные Зори" Игнатию Вячеславовичу Ионину, педагогам и воспитанникам посвящается. Авторы.
Предлагаемая читателям повесть о "Красных Зорях" написана бывшими воспитанниками этой школы-колонии Галиной Бубликовой и Павлом Голышевым. В основу повествования положены достоверные факты. Имена упомянутых в повести педагогов и воспитанников "Красных Зорь" - подлинные. На основе своих личных впечатлений и на основе воспоминаний других выпускников "Красных Зорь" авторы сумели проследить более чем двадцатилетний путь этого необычного детского учреждения, организованного под Петроградом в 1919 году и просуществовавшем до 1941 года.
Через все страницы повести ярко проходит образ выдающейся личности, неутомимого педагога-новатора, организатора "Красных Зорь" Игнатия Вячеславовича Ионина, - педагога, добившегося удивительных результатов в воспитании бывших беспризорников и осиротевших детей.
Книга рассчитана на учителей и воспитателей школ и детских домов, на руководителей школ-интернатов и школ-хозяйств, а также на массового читателя. Предлагаемая повесть в некоторой степени может послужить и практическим руководством (пособием) для руководителей пригородных школ, имеющих земельные наделы и школьные мастерские и желающих организовать собственное школьное производство, тем самым превращая свою школу в школу-хозяйство.
ВСТPЕЧИ У PУИН
Артиллеристы расчета противотанковой батареи, сделавшие небольшую остановку у Михайловского дворца в Стрельне под Ленинградом, с недоумением смотрели на одинокую фигуру пехотного капитана, который, сняв с головы каску, неподвижно стоял у стены разрушенного войной здания, похожего на дворец. Потом он подошел к солдатам, наполнил стреляную гильзу почерневшей колесной смазкой, смешал её с пороховой гарью и, возвратившись к дворцу, быстрым движением руки, макая палочкой в самодельную краску, что-то написал на сохранившейся стене. Затем капитан выпрямился, отдал святому для него месту честь и вскочил в кузов проезжавшей мимо автомашины.
Так появилась на стенах Михайловского дворца, - пенат "Красных Зорь", - первая запись.
* * *
Закончилась Великая Отечественная война. После ожесточенных боев за Ленинград от Михайловского дворца остались разрушенные закопченные стены, на которых кое-где сохранились розовато-голубые гирлянды да обломки лепных плафонов и карнизов. Внутри здания - с крыши до подвала - разбитые кирпичи, искореженные перекрытия и сплошной мусор. Каким-то чудом уцелела венчающая дворец восьмигранная башня. У парадного входа не было бронзовых львов, - их украли, увезли гитлеровцы. Каштаны вырублены. Разрушены и другие здания дворцового комплекса. Вот такими увидел свои родные места возвращавшийся с фронта солдат Степан Мусоров, выпускник агропедтехникума "Красных Зорь". Он поднялся на Ореховую горку, окинул взглядом все вокруг и с горечью произнес: "Проклятые фашистские гады! Разорили родное гнездо!".
Спустившись ко дворцу, солдат, к своему удивлению, увидел на обломках мраморной стены стихи, написанные черной краской и корявым почерком.
Когда развалины увидишь эти, Невольно жизнь бежит к далеким временам, Уютный класс, резвящиеся дети... Как дорого все это было нам! Рука слезу смахнула поневоле, Шумящей чередой прошли у юности года, Но камни эти и друзей своих по школе Мы не забудем никогда.
"Жан Моршан". Иван Морщинин.
Выпуск 1925 года.
Он прочитал эти строчки и решительно ниже написал: "Кто помнит меня, заходи по адресу... Мусоров". Так постепенно изо дня в день потянулись в родные "Красные Зори" её бывшие воспитанники - школьники и студенты агропедтехникума. В одиночку и группами приходили и приезжали они из многих мест в "Михайловку" и, с немым укором взирая на руины своего былого родного дома, оставляли на обломках его стен адреса, номера своих телефонов и фамилии. Писали краской, углем, мелом, осколками кирпича и карандашами. Шла переписка людей, жаждущих вновь встретиться со своими друзьями детства, с педагогами, со всеми, кто остался в живых после войны.
Пусть кидает нас жизнь-старуха, И летят за годами года, Краснозорьцами были по духу, Краснозорьцами будем всегда.
Подпись: Борис Фуксман, и ниже - адрес, номер телефона и приписка: "Кто жив из выпуска 1925 года позвоните мне". Да, это тот самый Боря Фуксман, краснозорьский поэт, который в те далекие годы писал неплохие стихи.
С каждым днем "автографов" на стенах появлялось все больше и больше. "Сообщите, кто знает о других". Подпись. "Друзья, краснозорьцы, где вы, откликнитесь?" - адрес, имя, фамилия. "Вспомните, как в этом зале мы танцевали! Здесь прошла наша юность", и снова адреса, адреса, фамилии... А вот перефразированные пушкинские строки:
Краснозорец! Как много в этом слове Для сердца русского слилось, Как много в нем отозвалось!
* * *
В один из воскресных дней по Михайловскому парку шла женщина. Недалеко от дворца она увидела мужчину, стоящего у мольберта. Подошла поближе. На холсте возникало изображение Михайловского дворца.
- Скажите, пожалуйста, а почему вы рисуете наш дворец? - поинтересовалась незнакомка.
- Как почему? Потому что я здесь воспитывался и это мой родной дом.
- Надо же! - воскликнула женщина, - и я тоже здесь воспитывалась. А как вас зовут?
- Леднев Дмитрий, может, помните?
- Ой, теперь вспомнила! Я же вас очень хорошо знаю. Вы учились в одном классе с Валей Сергеевой и, кажется, симпатизировали ей.
- Было такое, - смущенно ответил мужчина, продолжая наносить мазки на холст.
- А я Капа Порошина, - не дожидаясь вопроса, сказала собеседница, - приезжаю сюда не в первый раз.
- К сожалению, я бываю здесь не часто, - поддержал разговор Дмитрий. - Живу я в Лебедине. Семья и прочее. С фронта вернулся с тяжелым ранением. Врачи несколько раз "штопали" мои ноги, но вот, видите, хожу. Когда я бываю в Ленинграде, то обязательно приезжаю в "Зори". Ведь они спасли меня от голодной смерти, и я многим им обязан. Он прервал свою работу, аккуратно сложил кисти и краски в этюдник и предложил:
- Давайте пройдемся.
Они медленно обошли дворец, заглянули внутрь его. Здесь все ещё было, как после недавней бомбежки. Посоветовавшись, решили переписать в блокнот все, что было написано на разрушенных стенах. Некоторые из надписей уже поистерлись, и их едва можно было прочитать.
- Слушай, Капа, - сказал Леднев, - а что, если мы назначим определенный день встречи краснозорьцев? Ну, допустим, первое воскресенье июля. Очень удобное время. Школьники и студенты к этому времени заканчивают занятия, и тогда многие смогут сюда приехать. Я уже и четверостишие по этому поводу сочинил. Вот, послушай:
Краснозорец! Ты видишь руины - работа врага, Нет горше печали на свете. Коль память детства тебе дорога, Приди на развалины эти.
- Давай напишем их вот на этой белой доске. Она высоко, все увидят, и вряд ли кто-нибудь сотрет. Я и уголь нашел, и лестницу присмотрел.
Они переписали стихи, а ниже добавили: "Собираемся в 1-е воскресенье июля. Порошина и Леднев".
* * *
Через год на площадке возле дворца собрались краснозорьцы. Некоторые из них были ещё в военной форме. Странной и непонятной для неосведомленных людей казалась вот такая сцена: седой мужчина, с орденами на груди, хлопает по плечу солидную даму и весело кричит:
- Муська, ты? Только где же твои косы?
"Муська" - мать уже взрослых детей - ахает и восклицает:
- Господи, Колька, а где твои кудри?
- Не узнаешь? Я Лида Вощилова.
- Ну, как же, только солидная стала.
- А кто из наших мальчишек вернулся с фронта?
- Почти никто.
Восклицания, смех, поцелуи, всюду слышно: Люба, Лилька, Нонна, Таня, Сережа, Лида, Петька!
- А помнишь?
Именно с этого слова начинали они свои воспоминания, и дальше обязательно следовало: "...Как Игнатий Вячеславович Ионин...", иногда же, по школярской привычке, короче: "Как Игнатий...". Из уст же самых старших воспитанников слышалось ласковое, домашнее: "...Как наш Игнаша..."
- А помнишь, Борька, как мы в футбол набили 6:0, а тут Игнат на мотоцикле, и нас как ветром сдуло в кусты... А ведь жалел-то он ботинки наши.
- Серёжка, вспомни, как ты дал "петуха" в арии Ленского!.. Тот смущенно разводит руками:
- Был такой грех!
И снова: - А помнишь?
Так на протяжении нескольких десятков лет после окончания Великой Отечественной войны, каждое первое воскресенье июля собирались и собираются краснозорьцы на свой традиционный сбор. Приезжают в "Красные Зори" с детьми, внуками и просто с друзьями и знакомыми.
Что же влечет их сюда? - Не только прекрасный парк, почти восстановленный дворец и другие здания. Их влечет память нелегкого и в то же время счастливого детства, встреча с педагогами и воспитателями, отдавшими им свои знания и искреннюю любовь. И, наконец, их сюда влечет память о замечательном организаторе и директоре "Красных Зорь" - педагоге, воспитателе и прежде всего Человеке с большой буквы - Игнатии Вячеславовиче Ионине.
ПЕРВЫЕ ШАГИ ТРУДОВОЙ КОММУНЫ
- Товарищ комендант, вот тут ещё троих привели. Куда их?
Сергеев устало поднял голову:
- Троих, говоришь? Правонарушители или тихони?
- А черт их знает. Грязные, оборванные, разные по годам, смирные из себя, только девчонка все плачет.
- Ну, веди их сюда!
В кабинет коменданта первого Центрального детского распределительного пункта, разместившегося в одной из лучших гостиниц Петрограда под названием "Европейская", робко вошли и прижались к зеркальной двери три маленькие, тщедушные фигурки: два мальчика и девочка. Они дрожали от холода, пряча озябшие руки в карманы своих лохмотьев. Истощенные, грязные лица с грустными проваливающимися глазами. - Это ещё что за святая троица явилась? - нарочито грубым басом встретил их Сергеев, шагнув вперед. Полы матросского бушлата распахнулись, и на поясном ремне стала видна кобура револьвера. Ребята испуганно прижались друг к другу.
- Вот ты, малец, - он взял за руку черноглазого мальчугана. - Кто такой? Как звать, сколько лет, где родители?
Мальчишка, испуганно моргая глазами, молчал.
- Э, да ты, может, благородных кровей, принц российский, из королевского дворца убежал, а?
Девочка, перестав шмыгать носом, криво улыбнулась:
- Какой он принц! Это же Родька, ему 7 лет, у него позавчера мать с голоду умерла. Это вот Колька с Балтийского вокзала, а я Лиза, мне уже 11 лет... Дяденька, дайте чего-нибудь поесть...
Комендант хотел было ласково потрепать девчонку по волосам, но, увидев гнойные струпья на голове, тяжело вздохнул, достал из стола завернутый в газету кусок хлеба, разломил его на части, дал детям.
- Товарищ Шестов, накормите новеньких и отведите в 32-ю комнату. Там уже много таких. Завтра мы всех их определим. Ребятишки, торопливо глотая хлеб, поспешили за Шестовым. Сергеев подошел к окну. Серые, холодные ноябрьские сумерки уже скрывали очертания домов на неосвещенных улицах города. Шел мелкий снег. Поправив ремень с кобурой, комендант задумался. Сколько бездомных детей уже подобрано с улиц и вокзалов голодного Петрограда. Сколько открыто детских домов и колоний. Но ещё ежедневно появляются все новые и новые беспризорные ребятишки...
- Как это просто и вместе с тем гениально было решено - отдать дворцы обездоленным детям. Дворцы - детям! Правильно. Все лучшее, что есть у рабочего класса, - детям! Вот таким, как эти Колька, Родька, Лизка... М-да, но все же куда мы эту новую группу поместим?.
Он сел к столу и стал читать список пригородных дворцов и имений:
- Так, дворец в Лигове переполнен. В бывшем Сергиевском монастыре в поселке Володарская - колония "Труд"; тоже переполнена. В Павловске - детская коммуна "Красная славянка", - Сергеев поморщился, - название не очень удачное. Константиновский дворец в Стрельне переполнен, в Ораниенбауме - занято, в Новом Петергофе - тоже под завязку. Остается Михайловский дворец, что между Стрельной и Петергофом. Правда, там место глуховатое, зато удобное: вековой парк, Финский залив, пруды... Вот и отдадим его этим Колькам и Лизкам из "Европейской". Пожалуй, впоследствии человек 300 можно будет там разместить, а то и все пятьсот...
Комендант постучал карандашом о настольную лампу и обратился к вошедшему помощнику:
- Товарищ Шестов, вы подобрали кандидатуру на заведующего в "Михайловку"?
- Подходящей пока нет, Федор Иванович. Боятся туда ехать, - мол, Юденич рядом, глухомань и прочее. Тут, правда, сидит у меня один молодой человек, бывший учитель. Из госпиталя выписался, в грудь был ранен... Просится на любую работу в деревню, лишь бы воздух, говорит, был хороший...
- Кто такой?
- Игнатий Ионин.
- Ну-ка, ну-ка, давай сюда своего Игната!
В кабинет вошел очень худой, невысокого роста, черноволосый молодой человек в кожаной тужурке. Его серые проницательные глаза, небольшие усики, бородка клинышком придавали ему интеллигентный вид. Положив на стол свои бумаги, он, выправившись по-военному, доложил:
- Бывший летчик-наблюдатель второй аэровоздушной эскадрильи Ионин.
- Садитесь, товарищ Ионин. Что это вас так подтянуло, кожа да кости!
- Не повезло, пуля в легкое попала.
- Не робей, Игнат, скоро будешь богат, - пошутил собеседник. - Могло быть и хуже. Я ведь тоже трижды продырявлен.
Сергеев пробежал взглядом по анкете.
- Так, рождения 1893 года, интеллигент, веры православной, партии сочувствующий, окончил Петербургский университет, холост... Гм, все есть, определенно подходит. И Федор Иванович улыбнулся своей доброй улыбкой.
- Скажите, товарищ Ионин, а вы детишек любите?
Игнат удивленно поднял глаза.
- Извините, в каком смысле? Своих у меня пока ещё нет, а чужих... Я молодой учитель, но практически с детьми работал мало. Признаться, иногда побаиваюсь великорослых подростков на темной улице.
- Ничего. Скажу по секрету: в такой ситуации и мне становится не по себе. Ну, уважаемый, а если мы предложим вам заведовать детской колонией в "Михайловке", в Стрельне? Там находится дворец бывшего великого князя Михаила, громадный парк, да не парк, а скажем прямо - лес дремучий. Финский залив, пруды, воздух чистейший... Что вы на это скажете?
- Боюсь, не справлюсь, - неуверенно произнес Игнат.
- Как же так, бывший военный - и вдруг боитесь? Соглашайтесь, право, пока есть место. Там сад фруктовый есть, огороды можно развести. Ну, по рукам, что ли?
Игнат с минуту молчал, как бы взвешивая все "за" и "против".
- Согласен, по рукам! Только у меня к вам просьба...
- Давай, давай, Игнат, - весело произнес Сергеев, перейдя с Иониным на "ты", - что у тебя? Да много не проси, сам знаешь, какова сейчас обстановка.
- А я и не прошу, я требую, - в голосе Игната прозвучали уже твердые нотки.
- Ого?! - воскликнул Сергеев.
- Первое. Верните коня, которого в октябре забрали для нужд фронта. Сейчас он морякам не нужен. И второе...
- Постой, постой, а ты откуда знаешь про Буланого?
- Так я ездил туда позавчера и ознакомился с положением дел.
- Вот оно что? Молодец! Я ему тут битый час расписываю в красках "Михайловку", а он, видите ли, хитрец, всё и так знал, слушал и молчал. Ладно, Игнат. Батальон революционных моряков скоро уйдет из "Михайловки", так я распоряжусь, чтобы они оставили Буланого вам. А вторая просьба какая?
- Видите ли, товарищ Сергеев, Михайловский дворец, все его постройки, сад и угодья - это теперь народное достояние, а жулики разные и местные жители соседних деревень бессовестно растаскивают всё, что могут унести. Вот и выдайте мне этакую... ну, что ли, охранную грамоту, чтобы прекратить безобразие.
- Верно, товарищ заведующий, ставите вопрос. Это мы сейчас устроим.
Сергеев что-то написал на клочке бумаги и, вручив её Шестову, приказал немедленно отпечатать.
- И ещё, - обратился он к Шестову, - принесите-ка нам пару стаканов кипяточку, мы с новым заведующим побеседуем за чашкой чая. Не возражаете, Игнатий Вячеславович?
Ионин неопределенно пожал плечами, но потом утвердительно кивнул головой:
- Не откажусь!
- Да вы не стесняйтесь, угощайтесь. Здесь хлеб, а вот тут сахарин. Много не кладите, вредно... Обратите внимание, что мы пьём кипяток из стакана с позолоченными вензелями, заметили небось? С ребятами постарайтесь быть таким, какой вы есть, но в тысячу раз умнее, требовательнее к себе и честнее. С перегибами, по-моему, все ясно: будете с ними уж слишком жесткими - они не поймут вас, будут сторониться, избегать, бояться, а не уважать. Это ясно. Но я считаю: нельзя быть с ними и этаким слезливыми благодетелями. А как вы считаете?
Ионин отпил глоток и поставил стакан:
- Безусловно, крайности всегда вредны. Я за рациональную строгую требовательность...
- Вот-вот... Мы уже организовали по стране около двухсот детских домов, колоний и коммун, собрали туда беспризорных. В некоторых я побывал, и знаешь, Игнат, честно признаюсь: что-то не нравятся они мне. Одни напоминают бывшие приюты и пансионы с этакими гувернантками, классными дамами и благородными девицами, другие скорее похожи на детские тюрьмы, а третьи вообще не поймешь что. Всех их роднит пока лишь одна забота: как бы накормить детей и как бы удержать их, не дать им разбежаться. Чего же этим учреждениям не хватает?
Сергеев налил по второму стакану кипятка и, положив туда сахарин, продолжил:
- Не хватает им, по-моему, одного - производительного труда! Да, да, самого настоящего производительного труда!
Ионин решительно согласился.
- В деревенских семьях работа малолетних детей в поле никого не удивляет. Было бы глупостью, имея свое хозяйство, не привлекать ребят к посильному труду на земле, к работам по заготовке на зиму топлива и, наконец, для совершенствования своего хозяйства...
- Верно, Игнат. А то в некоторых колониях сидят на одной каше да на сухарях, а занимаются вышивками и аппликациями. Я не знаю, как в будущем, когда мы покончим с разрухой, восстановим производство в городе и на селе и двинемся дальше, используя новейшую технику, - не знаю, останутся или не останутся у нас тогда детские дома, но в сегодняшних условиях производительный детский труд совершенно необходим даже чисто экономически. Но ведь он важен и как ничем не заменимое средство воспитания, не так ли? Нет, не институт благородных девиц, а трудовую коммуну мы должны организовать в "Михайловке"!
Федор ударил ладонью по столу.
- Да, именно трудовую коммуну! Нам нужны свои, понимаешь, Игнат, умные рабочие, смелые воины, свои талантливые инженеры и академики, артисты и экономисты, но такие, которые бы не боялись ни трудностей, ни самого черта. А труд и учеба именно таких людей нам и сделают. И вот ты и будешь их готовить, Игнат!
- Но с кем? Где взять учителей и воспитателей?
- Как где? Сначала работай с теми, кого найдешь, а потом готовь своих.
Ионин оживился:
- А что, можно, к примеру, набирать учителей из бывших дворян?
- А почему бы и нет? Этого бояться не следует. Владимир Ильич в свое время был уверен в том, что и эти учителя пойдут за нами! Будут работать, будут учить детей рабочих, солдат, крестьян по-новому. Слабые уйдут, сильные - останутся.
Сергеев улыбнулся.
- Знаешь, Игнат, я ведь прежде тоже учителем был, в Туле. Тянет к ребятишкам. Вот закончится гражданская война, снова пойду в учителя, в родную Тулу подамся. Там такую детскую коммуну организую, ещё позавидуешь. У меня вот здесь, - он постучал себя по лбу, - столько идей накопилось, на многие годы хватит. Да жаль, не до этого сейчас. А к тебе я в Стрельну приеду обязательно и, если что не так, бить буду, учти!
Ионин торопливо поднялся, застегивая кожанку:
- Спасибо, Федор Иванович, за советы. Приезжайте в любое время, гостем будете.
- Да ты, Игнат, сиди, сиди, - задержал его Сергеев, - разговор ещё не закончен, да и чаек ещё не допит. А как по-твоему, какими методами надо будет поощрять или наказывать детей?
- Над этим я пока ещё не задумывался, - ответил, снова садясь, Игнат. - Конечно, такие меры наказания, как "в угол", на колени, порка, карцер - для нас не подходят. Да и поощрения должны быть другими.
- Это верно, - поддержал Ионина собеседник, - прежние меры наказания не годятся. Физическая расправа - это унизительный акт. Тут нужно искать что-то другое. Я считаю, что нужна требовательность и как можно большее уважение к детям. Нужно требовать от них безусловного подчинения элементарным требованиям дисциплины и в то же время уметь различать: сознательно тот или иной пацан или девчонка выступают против своих товарищей или по дурной привычке, от которой можно ведь помочь избавиться. Как ты считаешь? Надо учитывать и особенности характеров. Тут, брат Игнат, ещё много и много неясного, над всем этим нужно ещё думать и думать. В этом отношении опыта пока у нас с тобой, пожалуй, маловато, а армейские приемы для детишек неприемлемы.
Резкий телефонный звонок прервал беседу.
- Да, я вас слушаю. Кому передать? Есть, сегодня! До свидания. Шестов, ко мне! - крикнул Сергеев.
- Слушаю вас, Федор Иванович.
- Пошлите посыльного на Николаевский вокзал к ночному поезду и устройте одно место до Москвы. Мои дела передайте Корневу.
Игнат встал, выпрямился по-военному:
- Спасибо, товарищ Сергеев, за советы, за угощение...
- Вы извините меня, Игнат, дело срочное. Вызывают в Москву. Спасибо же не мне, а вам, Игнатий Вячеславович. Спасибо, что беретесь за трудное дело. Вот ведь не успели договорить, а как много ещё хотелось бы обтолковать и обдумать. Ладно уж, разберетесь по ходу дела. Завтра же забирайте всех ребят из 32-й комнаты. До свидания. А я к вам обязательно приеду. Да! Не забудьте дать название коммуне... Красивое, зовущее вперед. Все нужные документы получите в губернском отделе народного образования.
"Вот это человек!" - уважительно подумал Ионин о Сергееве, выходя из здания. Он запахнул свою кожанку и решительно зашагал по тёмным улицам Петрограда.
ПЕРВЫЕ КОЛОНИСТЫ
Переполненный трамвай с морозными узорами на оконных стеклах медленно тащился к конечной остановке в поселке Стрельна. Двадцать семь грязных, оборванных мальчишек и девчонок в возрасте от шести до четырнадцати лет сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. Пассажиры откровенно сторонились этих детей, опасаясь подцепить от них какую-нибудь заразу. Ионин был не в духе. И не столько оттого, что не спал всю эту ночь в губернском отделе народного образования, сколько от неудачного посещения отдела снабжения. Вместо обещанных продуктов одиннадцати наименований ему выдали только мешок перловой крупы и ящик сушеной воблы. А из одежды и обуви - вообще ничего. И теперь, сидя на ящике с воблой, Игнат со всей ясностью понял всю сложность своих новых обязанностей и всю степень своей ответственности перед этими беззащитными ребятами. До конца маршрута оставалось не менее часа, и он был рад тому, что слабым, голодным детям не пришлось стоять в трамвае. Когда богато разодетая дама в мехах вошла с передней площадки и, бесцеремонно согнав одну из худеньких девочек, брезгливо морщась, уселась на её место, Игнат не выдержал и громко произнес:
- Граждане пассажиры! Имейте в виду, что я везу больных детей, среди них могут оказаться и тифозные!..
Такое предупреждение возымело действие. На следующей остановке все пассажиры вышли и в вагоне остались одни дети. Это несколько развеселило ребят. Однако первый заряд бодрости скоро иссяк. Напрасно Ионин пытался шутить, спрашивал, хотят ли они учиться в школе и работать в саду и на огороде. Все молчали. Одни ещё не преодолели робости, другие дремали или думали только о еде. К концу пути, когда Ионин поднялся со своего "душистого" ящика с воблой, дети оживились.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16