Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Философия добра и зла в историческом диптихе вадима леванова




Скачать 97.84 Kb.
Дата02.07.2017
Размер97.84 Kb.
Т.В. Журчева

(Самара, Россия)
ФИЛОСОФИЯ ДОБРА И ЗЛА

В ИСТОРИЧЕСКОМ ДИПТИХЕ ВАДИМА ЛЕВАНОВА
Пьеса «Блаженная Ксения Петербургская в житии» написана в 2007 году, «Кровавыя барыни Дарьи Салтыковой, московской столбовой дворянки, правдоподобное и елико возможно достоверное жизнеописание» - в 2009 году. В центре каждого сюжета женщины, жившие в одно и то же время и оставшиеся в истории. Одна из них воплотилась в преданиях как юродивая Христа ради, как святая Ксения Петербургская, канонизированная церковью. Имя другой, точнее ее прозвание – Салтычиха – стало синонимом бессмысленной, дикой жестокости, изуверства, превратилось в нарицательное. Нетривиальным кажется выбор драматургом каждой из этих женщин в качестве героинь пьес. И уж совсем неожиданно объединение этих пьес в диптих. А между тем два текста действительно тесно связаны один с другим. И не только сюжетными перекличками, но, главным образом, общей идеей и общим смыслом, который в пределах только одной пьесы – любой из них – остается неполным.

Еще одна отличительная черта – жанр каждой из этих пьес, соединенных по принципу оксюморона: с одной стороны — житие как жанр высокий, обращенный к сфере сакрального, повествующий о земном бытии святых, с другой — жизнеописание, то есть изложение биографии простого смертного человека, принадлежащее уже области профанного. Соединение несоединимого создает совершенно особый сюжет всего диптиха, выстраивает отношения между Ксенией и Салтычихой, отношения, которых никогда не было и быть не могло, которые не реализованы в прямом столкновении или взаимодействии. Однако все художественное целое диптиха держится именно на противостоянии между ними.

К «Ксении» дан подзаголовок «пьеса в клеймах», который как бы удваивает особую жанровую природу пьесы, заявленную в самом заглавии, отсылает сразу к двум средневековым жанровым канонам. Но именно соединением этих двух слов – «житие» и «клейма» - канон разрушается, и автор сразу заявляет о своеобразном и уникальном жанровом образовании.

К «Салтычихе» подзаголовка нет. Но в самом названии, длинном, стилизованном под заглавия повестей 17-18 вв., содержится некий подвох. И даже не один. Во-первых, как и в «Ксении», автор обращается к повествовательному, а не драматургическому жанру – жизнеописание. Во-вторых, жизнеописание у него не только «елико возможно достоверное», но и «правдоподобное». Обычно писали «правдивое». Автор чуть иронически остраняет традиционную формулу, напоминая читателю/зрителю, что это игра.

Две части диптиха соотносятся между собой очень четко и почти классично: верх и низ, небесное и земное, сакральное и профанное, добро и зло. Стремление к четкой поляризации добра и зла вообще свойственно Леванову, что существенно отличает его от многих других современных драматургов (и не только драматургов). В его пьесах граница между добром и злом не только не размыта, но, напротив, акцентирована. В этом отношении диптих мне представляется вершиной его творчества, некоей важной вехой на пути к цели. А то, что его творчество есть некий духовный Путь, опыт философского познания, мне кажется несомненным.

И «житие», и «жизнеописание» есть некое авторское лукавство. Это не подробное эпическое повествование, где неизбежные лакуны, связанные с незнанием, неточностью, отсутствием информации, заполняются авторским повествовательным словом. Это небольшие сценки, между которыми только ремарки, т.е. с точки зрения сценической – так называемый паратекст. Да и ремарки ничего не связывают, напротив, скорее разъединяют.

В «Ксении» связь между фрагментами-клеймами осуществляется самой главной героиней: она единственное реально действующее лицо, т.е. совершающее поступки, проживающее в пьесе целую жизнь. Кроме нее, указан только Лик – хор. Хотя потом в тексте мы обнаруживаем целый ряд персонажей, как поименованных, так и безымянных, реальных земных людей и видения. Благодаря этому сюжет разворачивается линейно, несмотря на фрагментарность. Хор, хоть и распадается периодически на отдельные голоса, однако остается хором, неким общим звучанием земной, человеческой жизни, окружающей Ксению. Но он, в общем-то, не действует ни в обыденном, ни в сценическом понимании этого слова. Все эти люди – лишь предлагаемые обстоятельства, в которых действует Ксения. Но действие ее не прямое, не внешнее, а духовное, внутреннее. Она не воздействует на внешний мир, не преобразует его. В сущности, мир этот остается тем же, что и был. Тогда зачем она явилась в него? Зачем и кому нужен был ее подвиг? Она появляется в пьесе обычной женщиной, горюющей об умершем муже и о своей вдовьей доле. Но, оказывается, есть и еще более страшная вещь, чем сама смерть: человек умер без покаяния и обречен на вечные муки. Это открытие подвигает ее на то, чтобы «дожить» жизнь своего мужа, искупить его грехи и вернуть ему надежду на царствие небесное. Но одного решения и даже одного мужества, с которым терпит она все лишения, все тяготы своей юродской жизни, все поношения и обиды от людей, – не достаточно. Она должна по-настоящему перемениться внутренне. И клейма – одно за другим – как раз показывают этот процесс. Фрагментарность пьесы кажущаяся. На самом деле все клейма выстраиваются в неразрывную цепь внутренних событий, в результате которых любящая и отчаявшаяся женщина, слегка тронувшаяся умом от горя, превращается в святую. Кульминацией этого духовного борения с собой становится встреча с Катей, любовницей ее мужа. В этой сцене особенно ясно видно, что подвиг самоотвержения нелегко дался Ксении, ее женская природа, ревность, обида на мужа – все всколыхнулось в ней, когда она поняла, кто такая эта опустившаяся распутная женщина. Но это был и последний всплеск ее земной сути, ее человеческой слабости. Любовь женская возвысилась до любви христианской, любви всеохватной, позволившей не только простить, но и пожалеть и полюбить Катю, которая, как и она сама, тоскует по Андрею Федоровичу, но которая не в силах совершить подвиг любви. И Ксения совершает этот подвиг за всех людей. Не случайно именно за клеймом «Катя» идет средник «Молитва Богородице блаженной Ксении». Следующие за средником клейма показывают разного рода святые деяния Ксении, ее предсказания, ее неоспоримую нравственную силу и полное признание ее святости всеми жителями города. Последнее в ряду клейм – «Успение», где к ней приходит Смерть.

Смерть тоже не упомянута среди тех, кто «действует». Потому что и в этой сцене действует Ксения. Ее готовность к смерти, к тому, чтобы покинуть земную юдоль, - вот двигательная сила всего финального эпизода пьесы, в конце которого даруется Ксении вечная жизнь и в ней она вновь обретает свою женскую сущность. В прологе и эпилоге – легенды о том, как женщина спасает людей от неминуемой гибели. Венчает весь текст тропарь:



Нищету Христову возлюбивши

безсмертные трапезы ныне наслаждаешися,

безумием мнимым безумие мира обличивши,

смирением крестным силу Божию восприяла.

Сего ради дар чудодейственной помощи стяжавшая,

Ксение блаженная,

Моли Христа Бога

избавитися нам всякого зла покаянием. [1, с. 172]

«Кровавая барыня» внешне как будто бы похожа на «Ксению» своей фрагментарностью. Но это лишь внешнее сходство. В сюжете угадывается линейность как некое свойство исторического времени: благодаря датам, сопровождающим некоторые из фрагментов, мы понимаем, что историческое время все-таки существует, что события в реальности как-то располагались друг за другом, имели и хронологическую последовательность, и даже какую-то причинно-следственную связь. Однако, повторюсь, это скорее угадывается, нежели проявлено в тексте. Потому что, несмотря на слово «жизнеописание» в заглавии, автор вовсе не пытается описывать жизнь Салтычихи в логической последовательности, в выявлении причинно-следственных связей. Автора не интересует пройденный Дарьей Салтыковой путь от обычной женщины к тому монструозному состоянию, в котором мы обнаруживаем ее в пьесе. Она отнюдь не главная и уж тем более не единственная героиня пьесы, в отличие от Ксении, хотя и стоит первой в списке персонажей, которых здесь 16. И они на самом деле действуют, т.е. совершают самые разнообразные поступки, которые имеют определенные последствия. Все эти действия обретают полноценный смысл только в том случае, если две пьесы соединены вместе. Тропарь, завершающий «Ксению», есть то связующее звено, которое объединяет два текста и позволяет говорить об общем смысле всего диптиха. «Моли Христа Бога избавитися нам всякого зла покаянием». Это не призыв к покаянию, а мольба о даровании покаяния как великого блага, способного избавить от зла. А сюжет «Салтычихи» - о неспособности к покаянию. И именно эта неспособность есть источник зла и та страшная мука, которая мучит и саму Салтычиху, и ее незаконного сына, зачатого во грехе, рожденного в тюрьме, ненавидимого матерью еще до рождения. На нем лежит проклятье его рождения, проклятье не греха как такового, а нераскаянности, неосознанности вины.

В диптихе Вадима Леванова на первое место поставлено добро как абсолютная нравственная категория. В образе Ксении он как раз и показывает человека в его отношении к ценностям. Для Ксении есть абсолютная ценность – любовь, которая есть жизнь и которая поэтому есть Бог. При этом автор вполне отдает себе отчет в том, как размыты на самом деле границы между добром и злом. В одном из клейм («Мертвый Поэт») Ксения встречает поэта Тредиаковского, который, сетуя на тяготы своей жизни, говорит:

ПОЭТ. Что есмь зло, а что – добро? Ты – ведаешь?! Одному одно – добро есть, а другого для то же – зелое зло![1, с. 155]

В «Ксении» это «интеллигентское» сомнение как бы случайно, оно никак не отзывается в других эпизодах и других судьбах. А вот в «Салтычихе» весь сюжет строится как раз именно на этом сомнении: постоянно раскачивается маятник, потому что абсолютного добра, как и абсолютного зла нет в земном человеческом бытии. Оно не воплощено в повседневной жизни, а существует только в умозрительных формулах. Есть рассказ о петербургской юродивой и сцена ее встречи с крепостными Салтычихи, пришедшими в столицу подать жалобу на жестокую помещицу. Есть рассказы о злодеяниях Салтычихи, есть сцены в тюрьме, где она, превратившаяся в монстра, утратившая уже облик человеческий, взывает к Богу и Богородице, прося помощи в неправедных своих делах. Но вот парадокс: она ведь не считает себя виновной. Она уверена в своем праве жить именно так, поступать именно так. Так же как в лечебнице Шарантон под Парижем уверен в безвинности своих страданий маркиз де Сад. Французский аристократ и русская помещица никогда не встречались и даже не подозревали о существовании друг друга. Но автор устанавливает между ними нерасторжимую связь: он неожиданно, но вполне закономерно показывает нам два крайних проявления человеческого эгоизма, который оказывается первопричиной зла. Равно как альтруизм Ксении становится источником добра. Мысль как будто бы банальная, истина избитая. Но в том неожиданном сопоставлении, которое предлагает нам автор, знакомая истина перестает быть тривиальностью и начинает звучать совершенно по-новому.

Своеобразным посредником между Салтычихой и де Садом стал некий Прохор, русский солдат, оставшийся после ранения во Франции и принятый служителем в Шарантон. Он кормит де Сада и бесконечно говорит, говорит, доводя своего подопечного до крайней степени изнеможения. Прохор говорит на языке, непонятном де Саду, хотя и обращается к нему и как бы даже предполагает возможность ответа. Тогда как сам де Сад видит в присутствии Прохора и его бесконечном говорении форму изощренного издевательства над собой.

Для читателя/зрителя Прохор – фигура совершенно особая. Он – нарратор, который разворачивает подробное изложение истории Салтычихи, а самое главное – он предлагает определенный угол зрения на эту странную и страшную личность. Вся мера безобразности Дарьи Салтыковой, вся мера ее чудовищной жестокости, греховности, расчеловечения показана в сценах с ее участием. Они выстраиваются в два ряда: сцены в тюрьме, особой келье Ивановского девичьего монастыря в Москве, где более 30 лет содержалась она в заточении, и сцены из прошлого, события, непосредственно предшествовавшие ее заточению – когда она была еще помещицей, своевольной и жестокой хозяйкой своих крепостных. Прохор же выступает как своеобразный комментатор. Это очевидно уже из композиционного приема: его монологи, более или менее развернутые, появляются каждый раз после сцены с участием Дарьи. И сам текст этих монологов каждый раз как бы поясняет и оценивает только что прошедшую сцену:



  • Она была суровая женщина, строгая. У ней не баловались. И в этом слабость ея. Не могла укороту дать своей строгости. Это у ней до святости доходило. Не возможно ей было небрежения стерпеть. [3, 203]

  • Она вот не захотела рабой быть… [3, с. 217]

В этих философических суждениях отражается современная двойственность отношения к традиционным ценностям, к абсолютным истинам.

Прохор самый мало действующий персонаж пьесы. Особенно в том, что касается драматургического понимания действия и действенности. Он не совершает поступков, он только рефлексирует чужие поступки, чужие деяния. А в финале мы неожиданно и совершенно непредсказуемо узнаем, что он – результат некогда совершенного поступка. Поступка страшного, как с религиозной, так и с обыденной точки зрения недопустимого, невозможного. Но поступок этот совершился: Салтычиха в тюрьме сошлась с молодым караульным солдатом (которого в порыве плотской страсти садистски задушила) и родила от него ребенка, родила расчетливо, в надежде на помилование. Помилования, правда, не получила: другой караульный, Анисим, пожилой и богобоязненный человек, забрал к себе младенца и вырастил как сумел. И только на смертном одре сообщил приемному сыну, кто на самом деле его мать.

Становится понятно и то, почему Прохор так набожен и всячески стремится обращением к Богу и упованием на Божий промысел объяснить нелегкую свою жизнь. Понятно и то, почему он так упорно пытается объяснить и как бы даже оправдать Дарью Салтыкову. Но главный смысл образа Прохора и его почти пассивного присутствия в пьесе не в этом. Он – герой-идеолог, в своем роде рупор авторской позиции. Если Ксения и Салтычиха – два полюса, некое воплощение абсолютного добра и абсолютного зла, то образ Прохора превращает эту бинарную оппозицию в своеобразную триаду. Он как бы собирает, аккумулирует в себе и добро, и зло. Он порождение матери-душегубки и плод воспитания набожного и по-своему добродетельного Анисима.

Так Прохор оказывается в положении медиатора между двумя крайними точками – добром и злом. Он – человек, стоящий перед выбором, человек «в ситуации» (по Ясперсу). И эта экзистенциальная ситуация неразрешима, но обязательно требует разрешения. Выбор сделать невозможно, но он должен быть сделан. Потому что нет абстрактного добра и зла. «Добрым или злым является лишь человек как целенаправленно действующее существо, имеющее в своем распоряжении телеологию, т.е. человек в его отношении к ценностям» [2, с. 133].



Литература:

  1. Леванов В. Святая блаженная Ксения петербургская в житии. Пьеса в клеймах // Вадим Леванов. Пьесы и другие произведения, опубликованные в журнале «Город». – Тольятти: Литературное агентство В. Смирнова, 2013. - С. 135 – 172.

  2. Краткая философская энциклопедия. – М.: Издательская группа «Прогресс» - «Энциклопедия», 1994.

  3. Леванов В. Кровавыя барыни Дарьи Салтыковой, московской столбовой дворянки, правдоподобное и елико возможно достоверное жизнеописание // Вадим Леванов. Пьесы и другие произведения, опубликованные в журнале «Город». – Тольятти: Литературное агентство В. Смирнова, 2013. - С. 189 – 234.

Каталог: bitstream -> 123456789
123456789 -> Учебная программа для специальности: 1-21 04 01 «Культурология
123456789 -> Рассказ «Из колена Аввакумова»
123456789 -> Вторая причина это массовое осознание того факта, что культурное развитие отнюдь не совпадает с историческим развитием
123456789 -> Пособие по изучению дисциплины Москва 2007 Рецензент: канд истор. Наук В. И. Хорин. Пименов В. И
123456789 -> Л. И. Карпова история воздухоплавания
123456789 -> Учебная программа для высших учебных заведений по специальности