Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Федор Никифорович Плевако




Скачать 403.71 Kb.
страница2/3
Дата15.05.2017
Размер403.71 Kb.
ТипЛитература
1   2   3
, чтó она – зараза, которую нужно уничтожить, или зараженная, которую надо пощадить? <…> Не с ненавистью, а с любовью судите, если хотите правды. Пусть, по счастливому выражению псалмопевца, правда и милость встретятся в вашем решении, истина и любовь облобызаются!» (I. 43). Суд определил поместить Качку для лечения в больницу. Вероятно, лечение пошло ей на пользу. Спустя пять лет В. Г. Ко­роленко видел ее на пристани в Нижнем Новгороде среди пассажиров – «нарумяненной и напудренной», жизнерадостной71.

Может быть, в самом сложном для себя положении Плевако как защитник оказался на процессе Александра Бартенева в Варшавском окружном суде 7 февраля 1891 г., но именно здесь он произнес одну из самых блестящих своих речей, которая неизменно включается во все сборники образцов русского судебного красноречия. Корнет Бартенев 19 июня 1890 г. в своей квартире застрелил популярную артистку императорского Варшавского театра Марию Висновскую. Следствие установило, что убийца и его жертва любили друг друга. Бартенев ревновал Висновскую, а та не очень верила в его любовь. По словам Бартенева, подтвержденным записками Висновской, они в последний вечер договаривались уйти из жизни: он убьет ее, а потом – себя. Бартенев, однако, застрелив ее, стрелять в себя не стал. Сам факт убийства он не только не отрицал, но и добровольно сообщил о нем своему начальству сразу после случившегося.

Плевако в самом начале своей трехчасовой защитительной речи (I. 136–156) объяснил, чего добивается зашита, – не оправдать подсудимого, а лишь смягчить «меру заслуженной подсудимым кары». Не позволив себе бросить малейшую тень на репутацию Висновской (хотя даже обвинитель говорил о «темных пятнах» в ее жизни), Федор Никифорович очень тонко «анатомировал» преступление Бартенева: «Бартенев весь ушел в Висновскую. Она была его жизнью, его волей, его законом. Вели она – он пожертвует жизнью <...> Но она велела ему убить ее, прежде чем убить себя. Он исполнил странный приказ. Но едва он сделал это, он потерялся: хозяина его души не стало, не было больше той живой силы, которая по своему произволу могла толкать его на доброе и на злое». В заключение своей речи Плевако воскликнул: «О, если бы мертвые могли подавать голос по делам, их касающимся, я отдал бы дело Бартенева на суд Висновской!».

Бартенев был приговорен к 8 годам каторги, но Александр III заменил ему каторгу разжалованием в рядовые.

Пожалуй, наибольший общественный резонанс из всех уголовных дел с участием Плевако вызвало сенсационное дело С. И. Мамон­това в Московском окружном суде с присяжными заседателями 23–31 июля 1900 г. Савва Иванович Мамонтов (1841–1918) – промышленный магнат, главный акционер железнодорожной и двух заводских компаний, – был одним из самых популярных в России меценатов72. Его подмосковное имение Абрамцево в 1870–1890-х годах было важным центром русской художественной жизни. Здесь встречались и работали И. Е. Репин, В. И. Суриков, В. А. Серов, В. М. Вас­нецов, В. Д. Поленов, К. С. Станиславский, Ф. И. Шаляпин. В 1885 г. Мамонтов основал на свои средства Московскую частную русскую оперу, где впервые и проявил себя как великий певец Шаляпин, а вместе с ним блистали Н. И. Забела-Врубель, Н. В. Салина, В. А. Лос­ский и др. Осенью 1899 г. российская общественность была шокирована известием об аресте и скором предании суду Мамонтова, двух его сыновей и брата по обвинению в растрате («хищении и присвоении») 6 млн рублей из средств Московско-Ярославско-Ар­хан­гельской железной дороги73.

Процесс по делу Мамонтова вел председатель Московского окружного суда Н. В. Давыдов (1848–1920) – авторитетный юрист, близкий друг и консультант Л. Н. Толстого, подсказавший писателю сюжеты пьес «Живой труп» и «Власть тьмы». Обвинял товарищ прокурора Московской судебной палаты П. Г. Курлов (будущий командир Отдельного корпуса жандармов). В числе свидетелей выступили писатель Н. Г. Гарин-Михайловский (автор тетралогии «Детство Темы», «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры») и дирек­триса Частной оперы К. С. Винтер – родная сестра оперной прима­донны Т. С. Любатович и двух революционерок-народниц, каторжа­нок В. С. и О. С. Любатович74. Защищать Савву Мамонтова его друзья В. И. Суриков и В. Д. Поленов пригласили Плевако. Других обвиняемых защищали еще три корифея отечественной адвокатуры: Н. П. Карабчевский, В. А. Маклаков и Н. П. Шубинский.

Центральным событием процесса стала защитительная речь Плевако (II. 325–344). Федор Никифорович наметанным взглядом сразу определил слабость главного пункта обвинения. «Ведь хищение и присвоение, – говорил он, – оставляют следы: или прошлое Саввы Ивановича полно безумной роскоши, или настоящее – неправедной корысти. А мы знаем, что никто <….> не указал на это. Когда же, отыскивая присвоенное, судебная власть с быстротой, вызываемой важностью дела, вошла в его дом и стала искать незаконно награбленное богатство, она нашла 50 рублей в кармане, вышедший из употребления железнодорожный билет, стомарковую немецкую ассигнацию». Защитник показал, сколь грандиозен и патриотичен был замысел обвиняемого проложить железную дорогу от Ярославля до Вятки, чтобы «оживить забытый Север», и как трагично, из-за «неудачного выбора» исполнителей замысла обернулась убытками и обвалом щедро финансированная операция. Сам Мамонтов разорился. «Но рассудите, что же тут было? – вопрошал Плевако. – Преступление хищника иди ошибка расчета? Грабеж или промах? Намерение вредить Ярославской дороге или страстное желание спасти ее интересы?».

Заключительные слова Плевако были, как всегда, столь же находчивы, сколь эффектны: «Если верить духу времени, то – «горе побежденным!». Но пусть это мерзкое выражение повторяют язычники, хотя бы по метрике они числились православными или рефор­маторами. А мы скажем: «пощада несчастным!».

Суд признал факт растраты. Но все подсудимые были оправданы. Газеты печатали речь Плевако, цитировали ее, комментировали: «Плевако освободил Савву Мамонтова!»75.

Сам Федор Никифорович объяснял секреты своих удач в качестве защитника очень просто. Первый секрет: он всегда был буквально преисполнен чувством ответственности перед своими клиентами. «Между положением прокурора и защитника – громадная разница, – говорил он на процессе С. И. Мамонтова. – За прокурором стоит молчаливый, холодный, незыблемый закон, а за спиной защитника – живые люди. Они полагаются на своих защитников, взбираются к ним на плечи и... страшно поскользнуться с такою ношей!» (II. 342). К тому же Плевако (может быть, как никто) умел воздействовать на присяжных заседателей. Этот свой секрет он так объяснил В. И. Сурикову: «А ведь ты, Василий Иванович, когда пишешь свои портреты, стремишься заглянуть в душу того человека, который тебе позирует. Так вот и я стараюсь проникнуть взором в души присяжных и произношу речь так, чтобы она дошла до их сознания»76.

Был ли Плевако всегда убежден в безвинности своих подзащитных? Оказывается, нет. В защитительной речи по делу Александры Максименко, которая обвинялась в отравлении собственного мужа (1890 г.), он прямо сказал: «Если вы спросите меня, убежден ли я в ее невиновности, я не скажу «да, убежден». Я лгать не хочу. Но я не убежден и в ее виновности <...> Когда надо выбирать между жизнью и смертью, то все сомнения должны решаться в пользу жизни» (I. 223). Впрочем, заведомо неправых дел адвокат Плевако, судя по всему, избегал. Так, он отказался защищать скандально известную аферистку Софью Блювштейн, по прозвищу «Сонька – золотая ручка»77, и не напрасно слыл среди обвиняемых «Правыкой»78.

Разумеется, сила Плевако как судебного оратора заключалась не только в находчивости, эмоциональности, психологизме, но и в живописности слова. Хотя на бумаге его речи многое потеряли, они все-таки остаются выразительными. Плевако был мастер на картинные сравнения (о назначении цензуры: это – щипцы, которые «снимают нагар со свечи, не гася ее огня и света»79); антитезы (о русском и еврее: «наша мечта – пять раз в день поесть и не затяжелеть, его – в пять дней раз и не отощать»: I. 97, 108); эффектные обращения (к тени убитого коллеги: «Товарищ, мирно спящий во гробе!», к присяжным по делу П. П. Качки: «Раскройте ваши объятья – я отдаю ее вам!»: I. 43, 164).

К недостаткам ораторской манеры Плевако критики относили композиционную разбросанность и, особенно, «банальную риторику» отдельных его речей80. Оригинальность его дарования импонировала не всем. Поэт Д. Д. Минаев, признав еще в 1883 г., что Плевако – адвокат, «давно известный всюду, яко звезда родного зоди­ака», сочинил о нем хлесткую эпиграмму:
Проврется ль где-нибудь писака,

Случится ль где в трактире драка,

На суд ли явится из мрака

Воров общественных клоака,

Толкнет ли даму забияка,

Укусит ли кого собака,

Облает ли зоил-плевака,

Кто их спасает всех? – Плевако81.


Иронически, хотя не без почтения («на поле бранном слова неистовый бретер-рубака»), представлен Плевако и в «Словаре-альбо­ме» П. К. Мартьянова82.

Не любил Федора Никифоровича М. Е. Салтыков-Щедрин, который, кстати, вообще злословил адвокатуру как «помойную яму»83. В 1882 г. он так рассказывал о Плевако московскому нотариусу и литератору Н. П. Орлову (Северову): «Я встретился с ним у А. Н. Пы­пина и говорю: «Правда, что вы можете поставить на голову стакан с квасом и плясать?». А он вытаращил на меня свои глазища и отвечает: «Могу!»84.

По свидетельству Д. П. Маковицкого, и Л. Н. Толстой в 1907 г. назвал Плевако «самым пустым человеком»85. Но ранее, в письме к жене, Софье Андреевне, от 2 ноября 1898 г. Лев Николаевич дал такой отзыв: «Плевако – даровитый и скорее приятный человек, хотя не полный, как все специалисты»86. По воспоминаниям П. А. Рос­сиева, Толстой «направлял мужиков именно к Плевако: «Федор Никифорович, обелите несчастных»87.

В личности Плевако сочетались цельность и размашистость, разночинский нигилизм и религиозность, житейская простота и разгульное барство (он устраивал гомерические пиры на зафрахтованных им пароходах от Нижнего Новгорода до Астрахани)88. Добрый к малоимущим, он буквально выколачивал огромные гонорары из купцов, требуя при этом авансы. Однажды некий толстосум, не уразумев слова «аванс», осведомился, что это такое. «Задаток знаешь?» – вопросом на вопрос ответил Плевако. – «Знаю». – «Так вот аванс – тот же задаток, но в три раза больше».

Об отношении Плевако к такого рода клиентам говорит следующий факт. Купец 1-й гильдии Персиц подал в Московский совет присяжных поверенных жалобу на то, что Федор Никифорович отказался принять его, избил и спустил с лестницы. Совет затребовал у Плевако письменное объяснение. Тот объяснил, что не мог принять Персица по семейным обстоятельствам, назначил ему другой день и попросил удалиться. «Но Персиц лез в комнаты, – читаем далее в объяснении Плевако. – Тогда <…> выведенный из терпения дерзостью и нахальством Персица, я взял его за руку и повернул на выход. Персиц резко оттолкнул мою руку, но я повернул его к себе спиною, выгнал из дома нахала, захлопнул дверь и выбросил ему его шубу в вестибюль. Бить его мне не было никакой надобности»89. Совет оставил жалобу купца без последствий.

В товарищеском кругу, среди коллег по адвокатскому цеху Плевако пользовался репутацией «артельного человека». Его сотоварищ, укрывший под псевдонимом-инициалом «С», писал о нем в 1895 г.: «Он не может не вызывать к себе симпатий чертою своего неизмеримого добродушия и сердечной мягкости, которыми проникнуты насквозь отношения его к товарищам и ко всем окружающим вообще»90. Смолоду и до смерти он был в Москве непременным членом различных благотворительных учреждений – таких, как Общество призрения, воспитания и обучения слепых детей и Комитет для содействия устройству студенческих общежитий.

Симпатичной чертой характера Плевако была его снисходительность к завистникам и злопыхателям. На застолье по случаю 25-летия его адвокатской карьеры он приветливо чокался и с друзьями и с недругами. Когда его жена удивилась этому, Федор Никифорович с обычным своим добродушием вздохнул: «А что же мне их судить!»91.

Вызывают уважение культурные запросы Плевако. «Библиотека его всеобъемлюща», – свидетельствовал писатель П. А. Россиев92. Пле­вако дорожил своими книгами, но щедро раздавал их друзьям и знакомым «почитать», в отличие от «книжных скупцов», вроде философа В. В. Розанова, который принципиально никому не давал своих книг, говоря: «Книга не девка, нечего ей по рукам ходить»93. Судя, по воспоминаниям Б. С. Утевского, Плевако, хоть и «был страстным любителем и собирателем книг», сам будто бы «мало читал»94. В. И. Смолярчук опроверг это мнение, доказав, что читал Плевако много. Правда, он не любил беллетристику, но увлекался литературой по истории, праву, философии и даже «в командировки брал с собой» книги И. Канта, Г. Гегеля, Ф. Ницше, Куно Фишера, Георга Еллинека95. Вообще, «у него было какое-то нежное и заботливое отношение к книгам – своим и чужим, – вспоминал о Плевако Б. С. Утевский, сам большой книголюб. – Он любил сравнивать книги с детьми. Его глубоко возмущал вид растрепанной, порванной или загрязненной книги. Он говорил, что так же, как существует (оно действительно существовало) «Общество защиты детей от жестокого обращения», следовало бы организовать «Общество защиты книг от жестокого обращения» и у виновников такого отношения к книгам отнимать их так же, как отнимают детей у жестоко обращающихся с ними родителей или опекунов»96.

Федор Никифорович был не просто начитан. Его смолоду отличало редкостное сочетание исключительной памяти и наблюдательности с даром импровизации и чувством юмора, что выражалось в каскадах острот, каламбуров, эпиграмм, пародий – и в прозе, и в стихах. Его сатирический экспромт «Антифоны», сочиненный «в несколько минут», П. А. Россиев напечатал в № 2 «Исторического вестника» за 1909 г. (С. 689–690). Ряд своих фельетонов Плевако печатал в газете своего приятеля Н. П. Пастухова «Московский листок», а в 1885 г. предпринял было в Москве издание собственной газеты «Жизнь», но «предприятие не имело успеха и на десятом месяце прекратилось»97.

Не случайно очень широк был круг личных связей Плевако с мастерами культуры. Он общался с И. С. Тургеневым, Щедриным, Львом Толстым, дружил с В. И. Суриковым, М. А. Врубелем, К. А. Ко­рови­ным, К. С. Станиславским, М. Н. Ермоловой, Ф. И. Ша­ляпи­ным, В. А. Голь­цевым с другими литераторами, художниками, артистами98, с книгоиздателем И.Д. Сытиным99. Федор Никифорович любил все виды зрелищ от народных гуляний до элитных спектаклей, но с наибольшим удовольствием посещал два «храма искусств» в Москве – Частную русскую оперу С. И. Мамонтова и Художественный театр К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко.

Л. В. Собинов, прежде чем стать профессиональным певцом, служил помощником присяжного поверенного под патронажем Плевако100 и на одном из благотворительных концертов в доме своего патрона был представлен Ермоловой. «Она спросила меня, – вспо­минал Собинов, – не собираюсь ли я петь в Большом театре»101. Леонид Витальевич вскоре начал и до конца жизни (с небольшими перерывами) пел в Большом театре, но навсегда сохранил чувство уважения к своему наставнику по адвокатуре. 9 ноября 1928 г. он писал сыну Плевако Сергею Федоровичу (младшему): «Я считаю прекрасной Вашу мысль устроить вечер памяти покойного Федора Никифоровича»102.

Парадоксально, но факт: сам Федор Никифорович, носивший в разное время три фамилии, имел двух сыновей с одним именем, причем они жили и адвокатствовали в Москве одновременно: Сергей Федорович Плевако-старший (род. в 1877 г.) был его сыном от первой жены, Е. А. Филипповой, а Сергей Федорович Плевако-млад­ший (род. в 1886 г.) – от второй жены, М. А. Демидовой103.

Первая жена Плевако была народной учительницей из Тверской губернии. Брак оказался неудачным и, вероятно, по вине Федора Никифоровича, который оставил жену с малолетним сыном. Во всяком случае, Сергей Федорович Плевако-старший в автобиографии даже не упомянул об отце. Зато со второй женой Федор Никифорович прожил в согласии почти 30 лет, до конца своих дней.

В 1879 г. Мария Андреевна Демидова, жена фабриканта, обратилась к Плевако за юридической помощью, влюбилась в адвоката и навсегда предпочла его фабриканту104. Знаменитый 2-томник речей Федора Никифоровича вышел в свет на следующий же год после его смерти в «Издании М. А. Плевако».

Одной из главных черт личности Плевако его биографы считают религиозность105. Он был глубоко верующим человеком – всю жизнь, с раннего детства и до смерти. Под свою веру в Бога он подводил даже научное обоснование. Богословский отдел в его домашней библиотеке был одним из самых богатых. Плевако не только соблюдал религиозные обряды, молился в церкви, любил крестить детей всех сословий и рангов, служил ктитором (церковным старостой) в Успенском соборе Кремля, но и пытался примирить «богохульные» взгляды Л. Н. Толстого с догматами официальной церкви, а в 1904 г. на приеме у папы римского Пия Х доказывал, что поскольку Бог один, то в мире должна быть одна вера и, следовательно, католики и православные обязаны жить в добром согласии…

Федор Никифорович Плевако умер 23 декабря 1908 г., на 67-м году жизни, в Москве. Смерть его вызвала особую скорбь, естественно, у москвичей, многие из которых считали, что в «белокаменной» есть пять главных достопримечательностей: «Царь-колокол», «Царь-пушка», Собор Василия Блаженного, Третьяковская галерея и Федор Плевако»106. Но откликнулась на уход Плевако из жизни вся Россия: некрологи печатались во множестве газет и журналов107. Газета «Раннее утро» 24 декабря 1908 г. выразилась так: «Вчера Россия потеряла своего Цицерона, а Москва – своего Златоуста».



Похоронили москвичи «своего Златоуста» при громадном стечении народа всех слоев и состояний на кладбище Скорбященского монастыря. В 30-е годы останки Плевако были перезахоронены на Ваганьковском кладбище.

1 Муравьев Н. К. От редактора // Плевако Ф. Н. Речи. М., 1909. Т. 1. С. II.

2 Столичная адвокатура. М., 1895. С. 108; Вольский А. В. Правда о Плевако: РГАЛИ. Ф. 1822. Оп. 1. Д. 555. Л. 11. Своего рода «королем адвокатуры» в России считался В. Д. Спасович, но он был менее популярен, чем Плевако.

3 Маклаков В. А. Ф. Н. Плевако. М., 1910. С. 4. Поклонники знаменитого адвоката Л. А. Куперника (1845–1905) «прославляли» его таким стихом: «Одесский адвокат Куперник – известный всех Плевак соперник»: ГАРФ. Ф. Р8420. Оп. 1. Д. 5. Л. 11.

4 РГАЛИ. Ф. 637. Оп. 1. Д. 60. Л. 37.

5 Вольский А. В. Указ. соч. Л. 11.

6 См.: Маклаков В. А. Указ. соч.; Доброхотов А. М. Слава и Плевако. М., 1910; Подгорный Б. А. Плевако. М., 1914; Кони А. Ф. Князь А. И. Урусов и Ф. Н. Пле­вако // Собр. соч.: В 8 т. М., 1968. Т. 5; Ляховецкий Л. Д. Характеристики известных русских судебных ораторов (Ф. Н. Плевако. В. М. Пржевальский. Н. П. Щу­бинский). СПб., 1902; Смолярчук В. И. Гиганты и чародеи слова. М., 1984; Он же. Адвокат Федор Плевако. Челябинск, 1989.

7 Плевако Ф. Н. Речи / Под ред. Н. К. Муравьева. М., 1909–1910. Т. 1–2.

8 Плевако Ф. Н. Избранные речи / Сост. Р. А. Маркович. Отв. ред. и автор предисловия Г. М. Резник. М., «Юридическая литература», 1993.

9 На С. 539–540 сборника под ред. Г. М. Резника напечатана речь Плевако о Судебных уставах 1864 г. с такой преамбулой: «Ниже печатаемая речь найдена в бумагах Федора Никифоровича уже после его кончины <…> Дорожа образцами настольных (? – Н. Т.) речей Федора Никифоровича, сохранившихся в ничтожном количестве, мы печатаем найденный набросок». Читатель думает, что эта речь публикуется впервые только теперь, в 1993 г. Увы, и сама речь, и преамбула к ней (вместе с опечаткой: «настольных», вместо «застольных») тоже перепечатаны из 2томника 1909–1910 гг. (Т. 1. С. 345–346).

10 Все даты приводятся по старому стилю.

11 См.: Смолярчук В. И. Адвокат Федор Плевако. С. 11–13. Менее убедительны другие версии: Ф. Н. Плевако – сын поляка и башкирки (Маклаков В. А. Указ. соч. С. 37), «литвина и калмычки» (Подгорный Б. А. Указ. соч. С. 6–7).

12 Россиев П. А. Памяти Ф. Н. Плевако // Исторический вестник. 1909. № 2. С. 682.

13 Смолярчук В. И. Указ. соч. С. 15.

14 Цит. по: Смолярчук В. И. Указ. соч. С. 24–25.

15 Пухта Г. Ф. Курс римского гражданского права. Т. 1. Издание Ф. Н. Пле­вако. М., 1874.

16 Полн. собр. законов Российской империи. Собр. 2. Т. 40. № 42587.

17 Присяжным поверенным тогда по закону могло быть лицо не моложе 25 лет и с юридическим стажем не менее 5 лет.

18 Плевако Ф. Н. Речи. Т. 2. С. 209 (далее ссылки на это изд. – в тексте: римская цифра обозначает том, арабская – страницу).

19 Сб. материалов, относящихся до сословия присяжных поверенных округа Московской судебной палаты с 23 апреля 1866 по 23 апреля 1891 г. М., 1891. С. 4; 25летие московских присяжных поверенных. М., 1891. С. 6. В указ. соч. В. И. Смолярчука (С. 53) ошибочно: 29 октября.

20 Присяжный поверенный А. И. Урусов, по данным III отделения за 1870 г., у самых неблагонадежных студентов «считался за диктатора» (ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1870. Д. 51. Ч. 2. Л. 6 об.), а в 1872 г. был уличен в «преступных сношениях» с революционерами, арестован и выслан из Москвы в захолустный латышский городишко Венден под надзор полиции, причем Александр II на полях всеподданнейшего доклада о высылке Урусова пометил: «Надеюсь, что надзор за ним будет действительный, а не мнимый» (РГИА. Ф. 1282. Оп. 2. Д. 320. Л. 14).

21 С. Л. Клячко (1850–1914) известен как первый переводчик на русский язык книги К. Маркса «Гражданская война во Франции». Пользовался «абсолютным доверием» И. С. Тургенева (Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: В 28 т. Письма. Т. 12. Кн. 2. Л., 1967. С. 162). Н. П. Цакни (1851–1904) – публицист, тесть И. А. Бунина.

22 ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1872. Д. 198. Л. 1–2 об.

23 Там же. Л. 8 об.–9.

24 Шубинский Николай Петрович (18531920) – видный юрист и общественный деятель, депутат III и IV Государственной Думы. Был женат на М. Н. Ермоловой.

25 Ход суда (18 мая 1878 г.) изложен в агентурном донесении от 19 мая (ГАРФ. Ф. 109. 3 эксп. 1878. Д. 143. Ч. 2. Л. 4454).

26 См. об этом:
1   2   3