Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Федор Никифорович Плевако




Скачать 403.71 Kb.
страница1/3
Дата15.05.2017
Размер403.71 Kb.
ТипЛитература
  1   2   3
Федор Никифорович Плевако

З

а всю историю отечественной адвокатуры не было в ней человека более популярного, чем Ф. Н. Плевако. И специалисты, правовая элита, и обыватели, простонародье, ценили его выше всех адвокатов как «великого оратора», «гения слова»1, «старшого богатыря» и даже «митрополита адвокатуры»2. Сама фамилия его стала нарицательной как синоним адвоката экстра-класса: «Найду другого «Плеваку», – говорили и писали без всякой иронии»3. Письма же к нему адресовали так: «Москва. Новинский бульвар, собственный дом. Главному защитнику Плеваке»4. Или просто: «Москва. Федору Никифоровичу»5.

Литература о Плевако более обширна, чем о ком-либо другом из российских адвокатов6, издан капитальный 2-томник его речей7, но до сих пор его жизнь, деятельность и творческое наследие должным образом еще не изучены. Почти не рассматриваются, к примеру, его выступления на политических процессах. О том, как плохо знают Плевако даже его почитатели из специалистов – сегодняшние юристы, адвокаты, говорит такой факт. В 1993 г. издан 30-тысячным тиражом сборник его речей8. В аннотации к сборнику (С. 4) указано, что печатаются «речи, в основном ранее не публиковавшиеся», а ответственный редактор сборника», известный адвокат Генри Резник специально отметил знаменитую речь Плевако на процессе крестьян с. Люторичи: «в силу того, что эта речь была опубликована, она не включена в настоящий сборник» (С. 25). Между тем, все 39 речей, включенных «в настоящий сборник», были опубликованы в 2-томнике 1909–1910 гг. и теперь перепечатаны оттуда без ссылки на 2-томник9. Кстати, Г. М. Резник ссылается в сборнике 1993 г. (неоднократно: С. 33, 37, 39) на краткий очерк о Плевако из книги В. И. Смолярчука «Гиганты и чародеи слова», не зная о том, что Смолярчук опубликовал отдельную (вдесятеро большего объема) книгу «Адвокат Федор Плевако»…

Родился Федор Никифорович 13 апреля10 1842 г. в г. Троицке Оренбургской губернии (ныне Челябинская обл.). Его родителями были член Троицкой таможни надворный советник Василий Иванович Плевак из украинских дворян и крепостная киргизка Екатерина Степанова, с которой Плевак прижил четырех детей (двое из них умерли младенцами), но брака не узаконил11. Как незаконнорожденный будущий «гений слова» получил отчество и фамилию (Никифоров) по имени Никифора – крестного отца своего старшего брата. Позднее, в университет он поступал с отцовской фамилией Плевак, а по окончании университета добавил к ней букву «о», причем называл себя с ударением на этой букве: Плевакó12. «Итак, – заключает по этому поводу биограф Федора Никифоровича, – у него три фамилии: Никифоров, Плевак, Плевако»13.

В Троицке с 1849 до 1851 г. Федор учился в приходской и уездной школах, а летом 1851 г. семья Плевако переселилась в Москву. Здесь Федор Никифорович отныне проживет всю жизнь. С осени 1851 г. он начал учиться в Коммерческом училище.

Московское коммерческое училище на Остоженке считалось тогда образцовым. Даже особы царс_'eaой фамилии по приезде в Москву удостаивали его своим посещением, проверяли знания учеников. Федор и его старший брат Дормидонт учились отлично, их имена к концу первого же года учебы были занесены на «золотую доску» училища. В начале второго года училище посетил принц Петр Ольденбургский (племянник двух царей – Александра I и Николая I). Ему рассказали об умении Федора решать устно и быстро сложные задачи с трехзначными и даже четырехзначными цифрами. Принц сам проверил способности мальчика, похвалил его и через два дня прислал ему в подарок конфеты. А под новый 1853 год Василию Плеваку объявили, что его сыновья исключаются из училища как… незаконнорожденные. Это унижение Федор Никифорович запомнит на всю жизнь. Много лет спустя он так напишет об этом в автобиографии: «Нас объявляли недостойными той самой школы, которая хвалила нас за успехи и выставляла напоказ исключительную способность одного из нас в математике. Прости их Боже! Вот уж и впрямь не ведали, что творили эти узколобые лбы, совершая человеческое жертвоприношение»14.

Осенью 1853 г., благодаря долгим отцовским хлопотам, Федор и Дормидонт были приняты в 1-ю Московскую гимназию на Пречистенке – сразу в 3 класс. За время учебы в гимназии Федор похоронил отца и брата, не дожившего до 20 лет. Весной 1859 г. он окончил гимназию и поступил на юридический факультет Московского университета. Будучи студентом, он перевел на русский язык «Курс римского гражданского права» выдающегося немецкого юриста Георга Фридриха Пухты (1798–1846), который позднее основательно прокомментирует и издаст за собственный счет15.

В 1864 г. Плевако окончил университет с дипломом кандидата прав, но не сразу определился с призванием адвоката: больше полугода он служил на общественных началах стажером в Московском окружном суде, ожидая подходящей вакансии. Когда же, согласно «Положению» 19 октября 1865 г. о введении в действие Судебных уставов 1864 г.16, с весны 1866 г. начала формироваться в России присяжная адвокатура, Плевако одним из первых в Москве записался помощником к присяжному поверенному М. И. Доброхотову17. В звании помощника он успел проявить себя как одареннейший адвокат на уголовных процессах, среди которых выделялось дело Алексея Маруева 30 января 1868 г. в Московском окружном суде. Маруев обвинялся в двух подлогах. Защищал его Плевако. Федор Никифорович проиграл это дело (его подзащитный был признан виновным и сослан в Сибирь), но защитительная речь Плевако – первая по времени из сохранившихся его речей – уже показала его силу, особенно в анализе свидетельских показаний. «Они, – говорил Плевако о свидетелях по делу Маруева, – не отзываются запамятованием, а один приписывает другому то, что другой, со своей стороны, приписывает первому <…> Так сильны противоречия, так взаимно уничтожают они себя в самых существенных вопросах! Какая может быть к ним вера?!»18.

19 сентября 1870 г. Плевако был принят в присяжные поверенные округа Московской судебной палаты19, и с этого времени началось его блистательное восхождение к вершинам адвокатской славы. Правда, уже через два года оно едва не оборвалось из-за его политической «неблагонадежности».

Дело в том, что 8 декабря 1872 г. начальник Московского губернского жандармского управления генерал-лейтенант И. Л. Слезкин доложил управляющему III отделением А. Ф. Шульцу, что в Москве раскрыто «тайное юридическое общество», созданное с целью «знакомить студентов и вообще молодых людей с революционными идеями», «изыскивать способы к печатанию и литографированию запрещенных книг и распространению их, иметь постоянные сношения с заграничными деятелями». По агентурным данным, в обществе состояли «чем-либо заявившие себя в пользу социализма студенты юридического факультета всех курсов, окончившие курс и оставленные при университете, кандидаты прав, присяжные поверенные и их помощники, а также и бывшие студенты, преимущественно юристы». «В настоящее время, – докладывал шеф московской жандармерии, – означенное общество имеет уже действительных членов до 150 человек <...> В числе главных называют присяжного поверенного Федора Никифоровича Плевако, заменившего между студентами значение князя Александра Урусова»20, и далее перечислен еще ряд имен: С. Л. Клячко и Н. П. Цакни (члены революционно-народ­ни­чес­кого общества т. н. «чайковцев»)21, В. А. Гольцев (позднее видный общественный деятель, редактор журнала «Русская мысль»), В. А. Вагнер (впоследствии крупный ученый-психолог) и др22.

Спустя семь месяцев, 16 июля 1873 г. И. Л. Слезкин уведомил А. Ф. Шульца с том, что «за поименованными лицами производится самое строгое наблюдение и употребляются всевозможные меры к получению фактических данных, кои бы могли служить ручательством к обнаружению как лиц, составлявших тайное юридическое общество, так равно и всех его действий»23. В итоге, таких данных, «кои бы могли служить ручательством...», изыскать не удалось. Дело о «тайном юридическом обществе» было закрыто, его предполагаемые «действительные члены» избежали репрессий. Но Плевако с этого времени вплоть до 1905 г. подчеркнуто сторонился «политики». Единственный из корифеев отечественной адвокатуры, он ни разу не выступал защитником на политических в строгом смысле этого слова процессах, где судились народники, народовольцы, социал-демократы, эсеры, кадеты и т.д. Согласился он выступить несколько раз лишь на процессах по делам о разного рода «беспорядках» с политическим оттенком.

Первым по времени из таких дел стало для него т.н. «охотнорядское дело» 1878 г. о студентах, которые устроили в Москве демонстрацию солидарности с политическими ссыльными, были избиты полицией и преданы суду за то, что сопротивлялись избиению. Власти квалифицировали дело как «уличные беспорядки» и доверили его мировому суду. Политический характер дела вскрыли на суде обвиняемые (среди них был известный народник, с 1881 г. агент Исполнительного комитета «Народной воли» П. В. Гортынский). Их активно поддержал присяжный поверенный Н. П. Шубинский – сотоварищ Плевако по адвокатуре и (в будущем) по членству в партии октябристов24. Федор Никифорович выступал на этом процессе осторожно25, зная о том, что не только зал суда (в Сухаревой башне), но и подходы к ней заполнены молодыми радикалами, а переулки и улицы окрест башни – отрядами полиции26. Гораздо смелее вступился он за бунтовщиков-крестьян в нашумевшем Люторичском деле.

Весной 1879 г. крестьяне с. Люторичи Тульской губернии взбунтовались против их закабаления помещиком, предводителем московского дворянства графом А. В. Бобринским (из рода Бобринских – от внебрачного сына императрицы Екатерины II А. Г. Бобринского). Бунт был подавлен силами войск, а его «подстрекатели» (34 чел.) преданы суду по обвинению в «сопротивлении властям». Дело рассматривала Московская судебная палата с сословными пред­ста­вителями в декабре 1880 г. Плевако взял на себя не только защиту всех обвиняемых, «но и расходы по их содержанию в течение трех недель процесса»27. Его защитительная речь (I. 300–3312) прозвучала обвинением господствовавшего тогда в России режима. Определив положение крестьян после реформы 1861 г. как «полуголодную свободу», Плевако с цифрами и фактами в руках показал, что в Люторичах жизнь стала «во сто крат тяжелее до-реформенного рабства». Хищнические поборы с крестьян так возмутили его, что он воскликнул по адресу гр. Бобринского и его управляющего А. К. Фи­шера: «Стыдно за время, в которое живут и действуют подобные люди!». Что касается обвинения его подзащитных в подстрекательстве бунта, то Плевако заявил судьям: «Подстрекатели были. Я нашел их и с головой выдаю вашему правосудию. Они – подстрекатели, они – зачинщики, они – причина всех причин. Бедность безысходная, <...> бесправие, беззастенчивая эксплуатация, всех и вся доведшая до разорения, – вот они, подстрекатели!».

После речи Плевако в зале суда, по свидетельству очевидца, «гремели рукоплескания взволнованных, потрясенных слушателей»28. Суд вынужден был оправдать 30 из 34 подсудимых29. А. Ф. Кони считал, что выступление Плевако на этом процессе «было по условиям и настроениям того времени гражданским подвигом»30.

Столь же смело и громко выступил Плевако на процессе по делу участников исторической Морозовской стачки рабочих Никольской мануфактуры фабрикантов Морозовых у ст. Орехово (ныне г. Орехо­во-Зуево Московской обл.). Эта самая крупная и самая организованная по тому времени в России стачка31 («страшный бунт десятка тысяч рабочих»32) с 7 по 17 января 1885 г. носила отчасти политичес­кий характер: руководили ею рабочие-революционеры П. А. Мо­исе­енко, В. С. Волков и Л. И. Иванов, а в числе требований стачеч­ников, предъявленных губернатору, было «полное изменение усло­вий найма между хозяином и рабочими по изданному госу­дарственному закону»33. Дело о стачке слушалось на двух процессах во Владимирском окружном суде в феврале (о 17-ти обвиняемых) и мае 1886 г. (еще о 33-х). На первом из них, 7 февраля, главных обвиняемых – Моисеенко и Волкова – защищал Плевако.

И на этот раз, как в Люторичском деле, Плевако оправдывал подсудимых, квалифицируя их действия как вынужденный «протест против бесправного произвола» со стороны эксплуататоров народа и стоявших за ними властей (I. 322–325). «Фабричная администрация, вопреки общему закону и условиям договора, – подчеркивал Федор Никифорович, – не отапливает заведение, рабочие стоят у станка при 10–15 градусах холода. Вправе они уйти, отказаться от работы при наличии беззаконных действий хозяина, или должны замерзнуть геройской смертью? Хозяин, вопреки договору, дает не условленные работы, рассчитывает не по условию, а по произволу. Должны ли рабочие тупо молчать, или могут врозь и вместе отказаться от работы не по условию? Полагаю, что закон охраняет законные интересы хозяина против беззакония рабочих, а не берет под свою защиту всяческого хозяина, во всяческом его произволе». Обрисовав положение морозовских рабочих, Плевако, по воспоминаниям П. А. Моисеенко, произнес слова, которые не вошли в опубликованный текст его речи: «Если мы, читая книгу о чернокожих невольниках, возмущаемся, то теперь перед нами белые невольники»34.

Суд внял доводам защиты. Даже Моисеенко и Волков, признанные вожаки стачки, были приговорены лишь к 3 месяцам ареста, 13 человек – к аресту от 7 дней до 3 недель, и двое оправданы.

В дальнейшем Плевако еще, по крайней мере, дважды выступал защитником по делам о рабочих «беспорядках» с политическим оттенком. В декабре 1897 г. Московская судебная палата рассматри­вала дело о рабочих фабрики Н. Н. Коншина в г. Серпухове. Сотни их взбунтовались против бесчеловечных условий труда и быта, стали громить квартиры фабричного начальства и были усмирены лишь вооруженной силой, оказав при этом «сопротивление властям». Плевако здесь поставил и разъяснил очень важный – как юридически, так и политически, – вопрос о соотношении личной и коллективной ответственности за подсудное дело (I. 331–332). «Совершено деяние беззаконное и нетерпимое, – говорил он. – Преступником была толпа. А судят не толпу. Судят несколько десятков лиц, замеченных в толпе. Это тоже своего рода толпа, но уже другая, малая; ту образовали массовые инстинкты, эту – следователи и обвинители <…> Все сказуемые, наиболее хлестко вырисовывающие буйство массы, приписываем толпе, скопищу, а не отдельным людям. А судим отдельных лиц: толпа ушла». И далее: «Толпа – здание, люди – кирпичи. Из одних и тех же кирпичей созидается и храм Богу, и тюрьма – жилище отверженных <...> Быть в толпе еще не значит быть носителем ее инстинктов. В толпе богомольцев всегда ютятся и карманники <…> Толпа заражает, лица, в нее входящие, заражаются. Бить их – это все равно, что бороться с эпидемией, бичуя больных».

В итоге суд и по этому делу определил подсудимым минимальные наказания35.

Что касается процесса в Московской судебной палате весной 1904 г. по делу о рабочих «беспорядках» на подмосковной мануфактуре А. И. Баранова, то в этот процесс вносили политический смысл защитники, либеральные представители т. н. «молодой адвокатуры»: Н. К. Муравьев, Н. В. Тесленко, В. А. Маклаков, М. Л. Мандель­штам. Вместе с ними, по их приглашению, защищал рабочих Плевако. В отличие от своих коллег, которые старались обратить судебный процесс в «первый урок политграмоты, школу политического воспитания» подсудимых36, Федор Никифорович выступал, по воспоминаниям Мандельштама37, вне политики: «в его защите звучали не революционные, а «общечеловеческие» ноты. Он обращался не к рабочим массам. Он говорил с классами привилегированными, убеждая из чувства человеколюбия протянуть руку помощи рабочим»38. Мандельштаму показалось даже, что Плевако выступил вяло, что он «утомлен жизнью», «орел уже не расправляет своих крыльев»39. Но уже через шесть месяцев, в ноябре того же 1904 г., Плевако вновь смотрелся «орлом».

На этот раз процесс был явно политическим, хотя и без участия каких-либо революционеров, а само обвинение формулировалось аполитично: «клевета». В качестве обвиняемого перед Петербургским окружным судом предстал редактор-издатель газеты «Гражданин» кн. В. П. Мещерский, истцом был орловский предводитель дворянства М. А. Стахович (близкий знакомый Л. Н. Толстого), а Плевако и В. А. Маклаков выступили в роли поверенных истца, поддерживая обвинение. Суть дела заключалась в том, что Стахович написал статью с протестом против истязаний, которым полиция подвергала свои жертвы. Эта статья, после того как ее отклонили три подцензурных органа, была напечатана в нелегальном журнале П. Б. Струве «Освобождение» с оговоркой: «без согласия автора». Мещерский в № 28 своей газеты за 1904 г. злобно обругал Стаховича и его «намерение бросить обвинительную тень на административную власть», «сотрудничество с революционным изданием», «оскорбление патриотизма, почти равное писанию сочувственных телеграмм японскому правительству» (в то время шла русско-япон­ская война).

Плевако буквально восславил Стаховича, подчеркнув «всю чистоту намерений, всю правоту средств, которыми истинный гражданин своей страны борется с неправдой, оглашает ее и призывает к исправлению», и осудил (солидарно с Маклаковым) «полицейское понимание жизни» у Мещерского. Стаховича он причислил к «лагерю» Минина и Пожарского, а Мещерского – к «лагерю» Малюты Скуратова (I. 289). Заключительные слова Плевако о Мещерском прозвучали, как анафема: «Он не докажет честно мыслящим русским людям, что нежелательны Стаховичи и нужны только Мещерские. Довольно с нас и одного Мещерского, дай Бог побольше таких людей, как Стахович! <...> Оцените же поступок князя, и к его древнему имени пусть добавят имя клеветника!» (I. 293).

Речи Плевако и Маклакова по делу Мещерского40 произвели тем большее впечатление, что вся образованная Россия знала тогда: князь Мещерский не просто символизирует махровую реакцию, он – при всей одиозности его репутации в обществе41 – слывет «ментором двух государей» (Александра III и Николая II), которые благоволили к Мещерскому и субсидировали его газету как «царский орган», «настольную газету царей»42. Суд (надо отдать ему должное) не стал политиканствовать: он признал царского «ментора» виновным в клевете и приговорил его к двухнедельному аресту на гауптвахте43.

Выступления Плевако на политических (в той или иной мере) процессах позволяют усмотреть в нем «демократа-разночинца», как назвал его А. Ф. Кони44, тем более, что сам Федор Никифорович прямо говорил о себе: «Я человек 60-х годов»45. Но, думается, В. И. Смолярчук преувеличивал, полагая, что не только «по складу своего характера», но и «по сложившемуся мировоззрению» Плевако был «глубоким демократом»46. Кони имел в виду не мировоззрение Плевако, а его демократически-разночинскую «повадку», отзывчивость и простоту его общения «во всех слоях русского об­щества»47. Мировоззренческий же демократизм Плевако был не глубоким, а скорее широким, не столько осознанным, сколько стихийным. Незаконнорожденное дитя от смешанного брака, «изгой», по собственному его выражению48, он стал действительным статским советником (4-й класс Табели о рангах, соответствующий воинскому званию генерал-майора), получил доступ в высшие сферы, дружил с такими зубрами из сильных мира, как генеральный контролер Т. И. Филиппов («циник по нравственности и подлому подобострастию пред тем, кто мог быть ему полезен»49) и яростный ненавистник любой демократии обер-прокурор Синода К. П. Побе­доносцев50. Впрочем, дружба Плевако с Победоносцевым не имела под собой идейной опоры. А. В. Вольский видел собственноручно написанную Плевако «злую» эпиграмму на Победоносцева51. Сторонясь после дела 1872–1873 гг. о «тайном юридическом обществе» и до революции 1905 г. всякой «политики», Федор Никифорович ярко проявил себя не как демократ, а как ГУМАНИСТ.

Гуманистически убежденный в том, что «жизнь одного человека дороже всяких реформ» (II. 9), Плевако ратовал за нелицеприятное правосудие: «перед судом все равны, хоть генералиссимусом будь!» (I. 162). При этом он считал необходимым и естественным для правосудия милосердие: «Слово закона напоминает угрозы матери детям. Пока нет вины, она обещает жестокие кары непокорному сыну, но едва настанет необходимость наказания, любовь материнского сердца ищет всякого повода смягчить необходимую меру казни» (I. 155). Но именно как гуманист и правдолюб обличал он перед судом любые злоупотребления, чинимые духовными ли воротилами «под покровом рясы и обители», или «собаками» полицейского сыска под команду властей «Ату его!» (I. 161, 175; II. 63).

Вернемся, однако, к теме политики в жизни и творчестве Плевако. Царский манифест 17 октября 1905 г. внушил ему иллюзию близости в России гражданских свобод. Он с молодым задором устремился в политику: попросил В. А. Маклакова «записать» его в Конституционно-демократическую партию. Тот отказался, резонно пос­читав, что «Плевако и политическая партия, партийная дисциплина – понятия несовместные»52. Тогда Плевако вступил в партию октябристов. От них он был избран в III Государственную Думу, где с наивностью политика-дилетанта призывал думцев заменить «песни о свободе песнями свободных рабочих, воздвигающих здание права и свободы» (эта речь 20 ноября 1907 г. была первой и последней его думской речью: I. 367–373). Как явствует из воспоминаний Н. П. Ка­рабчевского, Плевако обдумывал даже проект «видоизменения царского титула, чтобы подчеркнуть, что Николай II уже не абсолютный русский царь Божией милостью, а ограниченный монарх»53, но не рискнул заявить об этом с думской трибуны. Думский (оказалось, предсмертный) вираж карьеры Плевако озадачил и огорчил его коллег по адвокатуре, учеников, друзей как «недоразумение»54.

Итак, в сфере политики Плевако не стал сколько-нибудь заметной величиной, но в сфере права он воистину велик как адвокат и судебный оратор, блиставший на процессах главным образом по уголовным (отчасти и по гражданским) делам.

Оратором Плевако был уникальным, – что называется, от Бога. Правда, в отличие от иных корифеев присяжной адвокатуры – таких, как А. И. Урусов, С. А. Андреевский, Н. П. Карабчевский (но под стать П. А. Александрову и В. Д. Спасовичу), он был беден внешними данными. «Скуластое, угловатое лицо калмыцкого типа с широко расставленными глазами, с непослушными прядями длинных черных волос могло бы назваться безобразным, если бы его не освещала внутренняя красота, сквозившая то в общем одушевленном выражении, то в доброй, львиной улыбке, то в огне и блеске говорящих глаз. Его движения были неровны и подчас неловки; нескладно сидел на нем адвокатский фрак, а пришепетывающий голос шел, казалось, вразрез с его призванием оратора. Но в этом голосе звучали ноты такой силы и страсти, что он захватывал слушателя и покорял его себе»55. Секрет ораторской неотразимости Плевако был не только и даже не столько в мастерстве слова. «Главная его сила, – вспоминал В. В. Вересаев, – заключалась в интонациях, в неодолимой, прямо колдовской заразительности чувства, которым он умел зажечь слушателя. Поэтому речи его на бумаге и в отдаленной мере не передают их потрясающей силы»56. Очень подходит к Плевако афоризм Ф. Ларошфуко: «В звуке голоса, в глазах и во всем облике говорящего заключено не меньше красноречия, чем в выборе слов»57.

Тексты своих речей Плевако заранее никогда не писал, но после суда по просьбе газетных репортеров или близких друзей иной раз («когда не ленился») записывал уже произнесенную речь. Эти записи принадлежат, бесспорно, к лучшим текстам в его 2-томнике58.

Плевако-оратор был подчеркнуто (как никто другой) индивидуален. Далеко не такой эрудит, как Урусов или Спасович, он зато был силен житейской смекалкой и хваткой, «народностью» истоков своего красноречия. Уступая Спасовичу в глубине научного анализа, Карабчевскому – в логике доказательств, Александрову – в дерзании, Урусову и Андреевскому – в гармонии слова, он превосходил их всех в заразительной искренности, эмоциональной мощи, ораторской изобретательности. Вообще, по авторитетному мнению А. Ф. Ко­ни, «в Плевако сквозь внешнее обличие защитника выступал трибун»59, который, однако, идеально владел трояким призванием зашиты: «убедить, растрогать, умилостивить»60. «Он был мастером красивых образов, каскадов громких фраз, ловких адво­катских трюков, остроумных выходок, неожиданно приходивших ему в голову и нередко спасавших клиентов от грозившей кары»61. Насколько непредсказуемы были защитительные находки Плевако, видно из двух его выступлений, о которых в свое время ходили легенды: в защиту священника, отрешенного от сана за воровство, и старушки, укравшей жестяной чайник.

Первый случай со слов известного российского и советского адвоката Н. В. Коммодова художественно описал не менее известный следователь и литератор, «классик» советского детектива Л. Р. Шей­нин62. Спустя три десятилетия, уже в наши дни, М. Я. Лещинский, сославшись на то, что покойный Шейнин когда-то «рассказал» ему эту историю, дословно воспроизвел публикацию Шейнина (на что ушло 15 страниц) в своем сочинении, как бы от себя63.

Суть дела с проворовавшимся священником вкратце излагали также В. В. Вересаев и В. И. Смолярчук64. Вина подсудимого в хищении церковных денег была доказана. Он сам в ней признался. Свидетели были все против него. Прокурор произнес убийственную для подсудимого речь. Плевако, заключивший пари с фабрикантом-меценатом С. Т. Морозовым (при свидетеле Вл. И. Немировиче-Дан­ченко) о том, что он вместит свою защитительную речь в одну минуту и священника оправдают, промолчал все судебное следствие, не задал никому из свидетелей ни одного вопроса. Когда же наступила его минута, он только и сказал, обратясь к присяжным с характерной для него задушевностью: «Господа присяжные заседатели! Более двадцати лет мой подзащитный отпускал вам грехи ваши. Один раз отпустите вы ему, люди русские!». Присяжные оправдали священника.

В деле о старушке, укравшей чайник, прокурор, желая заранее парализовать эффект защитительной речи Плевако, сам высказал все возможное в пользу обвиняемой (сама она бедная, кража пустяковая, жалко старушку), но подчеркнул, что собственность священна, нельзя посягать на нее, ибо ею держится все благоустройство страны, «и если позволить людям не считаться с ней, страна погибнет». Поднялся Плевако: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь... Старушка украла жестяной чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет»65. Старушку оправдали.

Ряд уголовных процессов с участием Плевако обретал, главным образом благодаря именно его выступлениям, общероссийский резонанс. Первым из них по времени был «Митрофаньевский» процесс, т. е. суд над игуменьей Серпуховского владычного монастыря Митрофанией, который вызвал интерес даже в Европе66. В миру баронесса Прасковья Григорьевна Розен, дочь героя Отечественной войны 1812 г. и наместника на Кавказе 1831–1837 гг., генерала от инфантерии и генерал-адъютанта Г. В. Розена (1782–1841), фрейлина царского двора, она в 1854 г. постриглась в монахини, а с 1861 г. владычествовала в Серпуховском монастыре. За 10 лет монастырского владычества игуменья, опираясь на свои связи и близость ко двору, наворовала посредством мошенничества и подлогов больше 700 тыс. рублей. Следствие по делу Митрофании начал в Петербурге А. Ф. Кони (в то время прокурор Петербургского окружного суда)67, а судил ее 5–15 октября 1874 г. Московский окружной суд под председательством П. А. Дейера68. Плевако в качестве поверенного потерпевших стал на процессе главным обвинителем игуменьи и ее монастырских подручных. Подтвердив выводы следствия, опровергнув доводы защиты69, он заявил: «Путник, идущий мимо высоких стен владычного монастыря, набожно крестится на золотые кресты храмов и думает, что идет мимо дома Божьего, а в этом доме утренний звон подымал настоятельницу и ее слуг не на молитву, а на темные дела! Вместо храма – биржа, вместо молящегося люда – аферисты, вместо молитвы – упражнения в составлении векселей, вместо подвигов добра – приготовления к ложным показаниям; вот что скрывалось за стенами <…> Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру не было видно дел, которые вы творите под покровом рясы и обители!» (II. 62–63). Суд признал игуменью Митрофанию виновной в мошенничестве и подлогах и приговорил ее к ссылке в Сибирь.

На громком процессе П. П. Качки в Московском окружном суде 22–23 марта 1880 г. Плевако блеснул в более привычной для себя роли защитника подсудимой. Здесь – не в самом деле, а в сопутствующих ему обстоятельствах, – отчасти просматривался политический аспект. Дело в том, что 18-летняя дворянка Прасковья Качка была падчерицей народника-пропагандиста Н. Е. Битмида70 и вращалась в «крамольной» среде. 15 марта 1879 г. на молодежной вечеринке (сходке?) в квартире народника П. В. Гортынского (в 1878 г. судившегося по «охотнорядскому» делу) Качка застрелила своего возлюбленного, студента Бронислава Байрашевского, и попыталась было убить себя, но не смогла. Суд квалифицировал дело как убийство из ревности.

Плевако, дав психологически мастерский анализ всего пережитого обвиняемой за ее 18 лет (сиротское детство, «физическое нездоровье», обманутая любовь), воззвал к милосердию присяжных: «Присмотритесь к этой 18-летней женщине и скажите мне


Каталог: archive -> old.sgu.ru -> files -> hist -> vipusk19 -> pdf -> rus ad
pdf -> Л. Н. Пушкарев три года работы с а. И. Яковлевым
pdf -> Некоторой особенной род истории суть Анекдоты
pdf -> Vi петр I во французской историографии XVIII в
pdf -> Саратов в жизни к. А. Военского
pdf -> Сочинение Вольтера никогда не выходило на русском языке 0
pdf -> В. С. Мирзеханов жан вансина и валентен мудимбе: попытки интеллектуального портрета для чего поэты во времена страданий? Гельдерлин. Хлеб и вино Размышляя, какой сюжет поместить в мемориальный сборник
pdf -> Iii взаимоотношения российских деятелей культуры и власти в послевоенные годы
pdf -> Еще один штрих к биографии и. И. Толстого
pdf -> Н. А. Троицкий Необычный
rus ad -> Н иколай Платонович Карабчевский
  1   2   3