Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Евгения Ведерникова




Скачать 142.44 Kb.
Дата29.04.2017
Размер142.44 Kb.




Советская гендерная политика и карьерные возможности женщин в науке

Евгения Ведерникова


Кафедра социологии ГУ-ВШЭ СПб филиал

190008, С-Петербург, ул. Союза Печатников, д.16
Телефон: 7 (812) 114-77-12


e-mail: vedev@eu.spb.ru

Феминизация российской науки не вызывает большого удивления у исследователей в Америке и Западной Европе. Традицию массового участия женщин в науке в России связывают с советским режимом.1 Как полагают российские историки, советская власть создала такие условия, при которых “уже в первые годы после Октября женщины широким потоком хлынули в высшую школу и научные учреждения”. (Тайцлин, 1929:45). “Полное отсутствие дискриминации по признаку пола и даже определенные привилегии, реализуемые в первые годы советской власти, создали ситуацию, радикально отличную от западной. Гражданки нового государства вошли в науку в период революционной ломки прежних традиций, так как им не пришлось “проникать” в инертные структуры стабильного общества, преодолевая их сопротивление”. (Мирская, Мартынова, 1993:697-698).

Разделяя в целом мнение о том, что массовый приток женщин в науку был инициирован режимом советской власти, я не могу согласиться с приведенной здесь точкой зрения относительно причин и характера этого явления. Аргументы, которые приводят авторы, на мой взгляд, не соотносятся с реальным положением женщин в советской науке. Здесь есть противоречие между существованием, с одной стороны, благоприятных структурных условий, в которых начинался путь женщин в советскую науку, и недостижимостью реальной ситуации равенства позиций мужчин и женщин в науке. На мой взгляд, процесс вхождения женщин в советскую науку имел более сложную динамику и был обусловлен не только и не столько отмеченными выше причинами. В этой статье я ставлю перед собой задачу проанализировать связи между гендерной политикой советского государства и карьерными возможностями женщин в высшей школе и науке. В качестве иллюстраций к тезисам я использую материалы собственных исследований - фрагменты биографических интервью с женщинами-учеными, а также опубликованные мемуары и воспоминания ученых.
Первым шагом нового советского государства к увеличению возможностей участия женщин в научной деятельности считается декрет 1918 г., открывший доступ во все учебные заведения “для всех без различия пола”. (Культурное, 1983:168). Благодаря этому декрету женщины действительно получили законодательно закрепленное право на получение образования всех уровней. Однако можно ли говорить о том, что принятие эгалитарного закона в отношении образования автоматически увеличило возможности продвижения женщин в институт науки? Основания для сомнения в этом дает то обстоятельство, что в дискурсе власти раннего советского государства женщина рассматривалась как особая категория граждан, нуждающаяся в целенаправленном государственном воздействии. (Здравомыслова, Темкина, 2002).

В первое десятилетие после революции большевики проводили специальную политику в отношении женщин, поскольку женщины были признаны “отсталым элементом”, не готовым к советской трансформации и, более того, политически опасным. Политика государства, получившая название политики решения “женского вопроса”, предполагала борьбу с “отсталостью” женщин, разрушение патриархатной семьи и формирование новой советской гражданки – работницы и матери. (Здравомыслова, Темкина, 2002). В этом контексте обеспечение равного доступа женщинам в советские образовательные институты было основным средством их политического воспитания и подготовки к участию в сфере общественного производства.

Анализ статистики показывает, что с принятием вышеупомянутого декрета немедленного увеличения доли женщин в вузах не произошло, и даже наоборот, наблюдалось ее снижение по сравнению с ситуацией до 1917 г. Данные по Петербургу свидетельствуют, что в 1913-14 гг. женщины составляли довольно большую часть студенчества - 37.2 %.2 К 1925 г. доля женщин уменьшилась до 29.5 %, а к 1929 г. – до 26.9 %. (Статистический, 1930: 76). Причины такого снижения связаны с политикой большевиков по “ликвидации классового неравенства” и уничтожения “старых” классов, коснувшейся также образовательных институтов. Ее результатом стала пролетаризация вузов, которая обеспечивалась рядом мер, дающих приоритетные права выходцам из социальных слоев, находившихся прежде в “угнетенном” положении. Процессы пролетаризации в высшей школе оказали большое влияние на образовательные возможности различных социальных категорий, причем, в большей степени женщин, чем мужчин.

Женщины, принадлежащие к высшему сословию, столкнулись с двойной дискриминацией. В царской России они не имели (или имели очень ограниченный) доступа в государственные образовательные институты, так как были дискриминированы по признаку пола, а при советской власти – так как принадлежали к категории “бывших”3 и были дискриминированы по классовому признаку. В 1920-е гг. женщины, ориентированные на продолжение образования, окончившие гимназии до революции и, следовательно, имеющие достаточный уровень подготовки, не имели декларируемого равного доступа в вузы. Единственной возможностью поступить в вузы для них было приобретение рабочего стажа (продолжительностью от 3 до 5 лет), поскольку рабочий стаж считался своего рода “искуплением” социального происхождения. Годные же по своему социальному происхождению женщины - выходцы из семей рабочих и крестьян, имели недостаточный для обучения в вузах уровень образования. Поэтому они “отсеивались” из университетов либо на вступительных экзаменах, либо после первых семестров, показав неудовлетворительные результаты.4

Таким образом, в первые годы советской власти возможности получения высшего образования для женщин, как “буржуазного”, так и пролетарского происхождения, были ограничены. Пролетаризация высшей школы создала барьеры для женщин из бывшего высшего сословия, тогда как сама университетская система служила фильтром, задерживающим вход в высшую школу женщинам из пролетарских слоев. Последние были не в состоянии воспользоваться своим узаконенным правом на образование в течение почти целого десятилетия. Уменьшение как абсолютного, так и относительного числа обучающихся в вузах женщин говорит о том, что советская власть в 1920-е гг. не могла справиться с актуальной для нее задачей “просвещения” женщин путем повышения их уровня образования. В конце 1920-х гг. результаты политики в этой сфере были оценены как неудовлетворительные. Вследствие этого в 1929 г. было принято решение о создании квот для женщин при приеме в вузы. (Культурное, 1985: 252-253). После того как были созданы квоты для женщин, показатели резко поползли вверх. В 1934 г. они достигли 37%, в 1937/38 – 42%. (Культурное строительство, 1940:113; 1956: 205).

Возможности вхождения женщин в науку различались в зависимости от дисциплин. Удельный вес женщин был выше в тех специальностях, где они принимали заметное участие еще до революции. В индустриально-технических науках, например, в конце 1929 г. женщины составляли только 1.9%. Такой низкий показатель на фоне приоритетной политики советской власти в отношении индустриально-технических наук объясняется тем, что до революции женщины не могли быть учащимися высших технических учебных заведений, исключая специальный женский политехнический институт профессора Щукина в Петербурге. (Тайцлин, 1929: 49). Это означает, что возможности участия женщин в науках были обусловлены сложившимися до революции образцами женского образования.

Дореволюционные социальные институты и структуры, в рамках которых женщины могли получить высшее образование, и в новых социальных условиях сохранили свое значение как лифты социальной мобильности. Это относится, в первую очередь, к Высшим Женским Курсам. Образование, полученное на ВЖК, являлось культурным капиталом, который давал значительные преимущества женщинам-ученым в карьерном продвижении. Замечательно, что этот культурный капитал “работал” даже в тех областях научного знания, которые претерпели при советской власти радикальные изменения под влиянием идеологии. Это можно проследить на примере биографии советского историка А.М. Панкратовой: “Родилась (1897) в многодетной семье рабочего. Учительница начальной школы помогла поступить в гимназию. В 1914 г. окончила ее с отличием, затем поступила на Одесские Высшие Женские Курсы, которые вскоре слились с Новороссийским университетом. В 1921 г. оказалась в числе отобранных для обучения в Институте красной профессуры5. В 1953 г. получила звание академика”. (Женщины, 1982:5) .

Наряду с ценностью культурного капитала, который обеспечивали ВЖК, следует отметить значимость культурного капитала, который обеспечивала родительская семья. Это справедливо, однако, лишь для представительниц высших сословий. Несмотря на то, что политика советской власти дискриминировала “бывших” во многих отношениях, этот капитал был востребован. Дело в том, что в 1920-е гг. в университетах продолжала работать значительная часть “старой” профессуры, которая не проявляла лояльности к политике большевиков. В условиях острой нехватки научно-педагогических кадров для воспитания советской молодежи, а также по причинам экономического и международно-политического характера, советской власти было выгодно удержать дореволюционных профессоров в системе образования и науки. (Александров, 1996). “Старая” профессура в университетах создавала фильтры, которые отсеивали недостаточно подготовленных студентов на разных этапах процесса обучения. Если принять во внимание тот факт, что между уровнем подготовки и классовой принадлежностью студентов в первые годы советской власти существовала определенная зависимость, можно сделать вывод о том, что стратегии, используемые “старой” профессурой, в какой-то мере компенсировали дискриминацию студентов из “бывших”.

Для иллюстрации того, как стратегии “старой” профессуры реализовывались на практике, приведу фрагмент из интервью, рассказывающий о том, как проходило собеседование при приеме в аспирантуру. Еще до собеседования профессор, не удовлетворенный отличными оценками по результатам экзаменов кандидата в аспирантуру, дал ей дополнительное задание – изучить несколько научных книг в недельный срок. Блестяще справившаяся с заданием студентка так описывает свои ощущения от этого собеседования: “Он меня прослушал, на кое-что ответил, кое-что возразил, но, в общем, мало возражал. И когда я успокоилась, я все ему выложила, он мне сказал: “Хорошо, я Вас спрашивать не буду. Мне все ясно. Я Вас аттестую”. И он меня признал, с тех пор он меня признал”. (Мария, доктор геологических наук, 1909 г.р.). Отбор студентов, осуществляющийся по итогам проверки знаний, был своего рода стратегией сопротивления профессоров ранней политике советской власти в отношении образования и науки. Эти стратегии сопротивления косвенным образом способствовали увеличению карьерных возможностей женщин в науке.

К началу 1930-х гг. советская наука представляла собой специфическую систему организации академических и научных институтов с централизованной структурой, плановым развитием и жестким контролем со стороны государства, – так называемую Большую науку, которая, по мнению историков науки, успешно функционировала.6 Высшая школа, совместно с институтом науки были призваны обеспечить быструю подготовку квалифицированных специалистов для успешного осуществления советской модернизации. Эта цель была достигнута посредством стандартизации карьеры ученого. Учреждение института аспирантуры в 1925 г., а также ученых степеней кандидата и доктора наук в 1934 г. способствовало тому, что процесс вертикальной мобильности в науке стал рассматриваться как последовательное прохождение стандартных этапов, отмечающих определенный уровень образования и профессиональной квалификации индивида.

Мобилизация кадровых ресурсов в науку и стандартизация карьеры научного работника способствовали увеличению как абсолютного, так и относительного числа женщин в науке. В 1936-37 гг. доля женщин среди всех научных работников достигла 32%. В распределении научных работников по должностной иерархии существовала ярко выраженная гендерная асимметрия. Женщины составляли 52% младших научных сотрудников, 22.7% старших научных сотрудников и 5% профессоров. Похожая картина существовала в распределении исследователей по ученым степеням. По состоянию на 1936/37 год, среди кандидатов наук женщины составляли 20.5%, а среди докторов – всего 9.6%. (Культурное, 1956: 251; De Witt, 1961:421; Dodge 1988:212-213). Несмотря на то, что к концу 50-х гг. эти показатели увеличились приблизительно в 1.5 раза, соотношение между ними сохранилось.

Завершение радикальных изменений и формирование Большой науки совпадает по времени с началом второго периода гендерной политики, который получил название периода экономической мобилизации женщин. С начала 1930-х и до середины 1950-х гг. советская власть проводит политику, направленную на формирование “новой советской семьи” - “ячейки” социалистического общества. Эта политика, сопровождаемая распространением демографического дискурса, как реакции на ситуацию усиливающейся угрозы войны, мобилизует женщину как “репродуктивную силу, поставляющую государству граждан”. Одновременно с этим государство, вступившее в эпоху индустриализации, мобилизует женщину как работницу. К началу 1930-х гг. профессиональная занятость женщин становится социальным стандартом. Мобилизация женщины с одной стороны, как матери, а с другой - как работницы формирует особую модель гендерных отношений в сферах производства и воспроизводства, получившую название “контракта работающей матери”. (Темкина, Роткирх, 2002:6). Ответственность женщины за возложенные на нее государством роли легитимируется в понятиях гражданского долга и женского предназначения. (Здравомыслова, Темкина, 2002).

В контексте расширения общественного производства вхождение женщин в Большую науку рассматривается как вовлечение их в общественное производство в сфере высококвалифицированного труда (Мирская, Мартынова 1993:694). В дискурсе власти оно выражается лозунгом: “экономический, политический и культурный подъем нашей страны нельзя представить без творческого труда женщин”. (Стародуб, 1975:46). На низших уровнях иерархии в науке складываются относительно благоприятные условия для продвижения женщин. Стандартизация механизмов оценки научной квалификации в сочетании с возросшей привлекательностью карьеры научного работника способствуют снижению карьерных барьеров для женщин на уровне кандидата наук. На высших уровнях иерархии в науке участие женщин ограничено. Здесь выполнение стандартных процедур, подтверждающих квалификацию, может заменяться другими формами легитимации статуса. В контексте советского гендерного порядка в качестве одной из таких форм выступала дискурсивная критика гендерной идентичности женщин-ученых. Критика идентичности, проблематизирующая баланс социальных ролей и призвания, может идти как со стороны социального окружения, так и со стороны самих женщин. Для женщин, принадлежащих к поколению советских ученых и имеющих высокий статус в науке эта критика требует постоянного оправдания. Приведу в качестве примера фрагмент из интервью: “Подводя итоги жизни, я растеряна. Работа мне дала много радости, но кроме работы я была депутатом горсовета, райсовета, все это требовало времени, все это отдаляло от дома. Конечно, то, что я имела успехи на работе, шло за счет того, что я должного уюта в доме не смогла создать… Но, было бы счастливей, если бы я была только мамой” (Татьяна, доктор геофизических наук, 1913 г.р., замужем, трое детей).

Итак, значение политики советского государства в отношении женщин в первые годы советской власти для увеличения возможностей участия женщин в науке было невелико. Поскольку государство рассматривало женщин как особую категорию граждан, нуждающуюся в политическом воспитании, гендерная политика была ориентирована на то, чтобы подготовить женщин к участию в общественном производстве. Политика по увеличению уровня образования женщин не ставила своей целью формирование кадров для науки. Карьерные возможности женщин в науке в 1920-е гг. определялись в значительной степени сложившимися до революции социальными институтами и стратегиями сопротивления. Начало 1930-х гг. ознаменовало собой новый этап в политике государства. В контексте становления Большой науки и экономической мобилизации женщин, которая сопровождалась в официальном дискурсе усилением ответственности женщин за выполнение репродуктивных функций, сложились нормативные паттерны участия женщин в научной деятельности. Их можно охарактеризовать в целом как “контракт работающей в науке матери”. Этот контракт легитимировал карьерные возможности женщин в сфере науки, обусловив существование значительной доли женщин на низших уровнях и незначительной - на высших.


Затронутый в этой статье вопрос, возможно, не заслужил бы такого внимания, если бы был интересен лишь с точки зрения истории. Анализ карьерных возможностей женщин в современной науке дает основания говорить о существовании преемственности с советской наукой. Недавнее исследование профессиональных и социально-экономических проблем женщин преподавателей и научных сотрудниц МГУ, проведенное московскими социологами, показало, что, несмотря на отмечаемое многими отсутствие перспектив должностного роста, большинство университетских женщин не видит гендерной дискриминации в существующем неравенстве позиций мужчин и женщин в науке и высшей школе. “Женщины в собственных самооценках как бы не являются карьеристами “по природе”, мужской тип поведения им не свойственен, у них иное мировоззрение”. (Беляева и др., 2000:184). Очевидно, что эта инаковость мировоззрения порождается глубоко укорененным в гендерном порядке российского общества мифом о “естественном” предназначении женщины. Миф, который активно эксплуатировался официальным дискурсом с середины 1930-х гг. для того, чтобы регулировать гендерные практики, в институте науки сохраняет свое влияние и сегодня, несмотря на то, что современное российское общество в целом характеризуется изменением роли государства в регулировании гендерных отношений. Масштабы распространения “контракта работающей матери” уменьшаются, а на сцену выходят другие гендерные контракты – двухкарьерная семья, в которой забота и обслуживание в домохозяйстве осуществляется через рыночные механизмы, или семья, в которой женщина и мужчина принимают равное участие в оплачиваемой и домашней работе. (Темкина, Роткирх, 2002:5). В российскую высшую школу и науку новые гендерные контракты проникают медленно, возможно по причине того, что рыночные механизмы играют в настоящее время незначительную роль в социальном регулировании этих институтов.

Литература



  1. De Witt N. Education and professional employment in the USSR. National Science Foundation, 1961.

  2. Dodge N.T. Women in professions. In Women in Russia. Ed. by Atkinson D., Dallin A., Lapidus G.W. Stanford, California: Stanford University Press, 1988. P. 205 – 224.

  3. Fitzpatrick S. Education and Social Mobility in the Soviet Union. 1921-1934. London, New York, Melbourne: Cambridge University Press, 1979.

  4. Graham L. R. Science in Russia and the Soviet Union. A Short History. Cambridge University Press, 1993.

  5. Krementsov N. Stalinist Science. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1997.

  6. Lapidus G. W. Educational Strategies and Cultural Revolution: the Politics of Soviet Development. In: Cultural revolution in Russia 1928-1931. Ed. By Fitzpatrick, S. Bloomington: Indiana University Press, 1984. P. 78-104.

  7. Александров Д.А. Почему советские ученые перестали печататься за рубежом: становление самодостаточности и изолированности отечественной науки, 1914-1940. Вопросы истории естествознания и техники. 1996. №3. С. 3-24.

  8. Беляева Г.Ф., Горшкова И.Д., Костикова И.В. Университетские женщины. Штрихи к портрету // Общественные науки и современность. 2000. № 2. С. 178-187.

  9. Женщины-революционеры и ученые. М.: Наука, 1982.

  10. Здравомыслова Е., Темкина А. Советский этакратический гендерный порядок // Социальная история – 2002 / Отв. ред. Н.Л. Пушкарева. М.: РОССПЭН, 2002.

  11. Иванов А.Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX в. М., 1991.

  12. Культурное строительство СССР. Статистический сборник. М., 1940.

  13. Культурное строительство СССР. Статистический сборник. М.-Л., 1956.

  14. Культурное строительство СССР. Статистический сборник. М., 1983.

  15. Культурное строительство СССР. Статистический сборник. М., 1985.

  16. Лахтин Г.А. Организация советской науки: история и современность. М., 1990

  17. Мирская Е.З., Мартынова Е.А. Женщины в науке. //Вестник Российской Академии Наук. 1993. Т. 64, № 8. С. 693-700.

  18. Стародуб В.И. Женщина и общественный труд. Л., 1975.

  19. Статистический справочник по Ленинграду. Изд-во Ленинградского Облисполкома. 1930.

  20. Тайцлин И.С. Женщина в советской науке. //Научный работник, 1929. № 10. С. 45 – 55.

  21. Темкина А.А., Роткирх А. Советские гендерные контракты и их трансформация в современной России // Социс, 2002. № 11 С. 4 – 15.

  22. Чанбарисов Ш.Х. Формирование советской университетской системы. М.: Высшая школа, 1988.



1 См. например: De Witt N. (1961). Education and professional employment in the USSR; Fitzpatrick Sh. (1979). Education and Social Mobility in the Soviet Union. 1921-1934; Lapidus G. W. (1984). Educational Strategies and Cultural Revolution: the Politics of Soviet Development; Dodge N.T. (1988). Women in professions.

2 В царской России вопрос о женском образовании находился на периферии государственной политики. Женщины могли получить высшее образование преимущественно в общественных и частных высших учебных заведениях, предназначавшихся специально для них, так называемых Высших Женских Курсах (ВЖК). (Иванов, 1991: 101, 104).

3 К социальной категории “бывших” относили выходцев из высших сословий - дворянского, купеческого или духовного.

4 Здесь имеются в виду классические, “старые” университеты, в которых уровень требований был высоким, в отличие от других учебных заведений, появившихся в большом количестве в начале 1920-х гг. и названных тоже университетами - народными, пролетарскими, рабоче-крестьянскими, солдатскими и т.п. (Чанбарисов, 1988:31).

5 Институт красной профессуры был создан в 1921 г. для подготовки новых кадров профессоров и ученых-марксистов в области общественных наук - истории, философии, социологии, теории экономических учений.

6 См. Лахтин Г.А. Организация советской науки: история и современность. М. 1990; Krementsov, N. Stalinist Science. Princeton, New Jersey: Princeton University Press. 1997; Graham, L. R. Science in Russia and the Soviet Union. A Short History. Cambridge University Press, 1993.