Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Этот номер «Юности» выходит в дни празднования 47-й годовщины Октября




страница1/18
Дата25.06.2017
Размер2.98 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


11-1964
Этот номер «Юности» выходит в дни празднования 47-й годовщины Октября.

Накануне этого великого праздника наша Родина вновь вызвала восхищение всего мира, осуществив успешный полет трех героев-космонавтов в одном космическом корабле. Полет этот оценен всем миром как новая блистательная победа наших доблестных космонавтов, замечательных советских ученых, инженеров и рабочих.

Широким потоком идут отовсюду радостные вести об успехах нашего народа. Миллионы советских людей своим героическим творческим трудом на фабриках и заводах, на колхозных и совхозных полях, на новостройках и в научных институтах успешно претворяют в жизнь великую программу коммунистического строительства. Тесно сплоченные вокруг Коммунистической партии и ее Центрального Комитета, народы многонациональной Страны Советов дружно борются за осуществление незыблемой ленинской генеральной линии КПСС.

В эти знаменательные дни наши взоры и сердца с благодарностью обращены к тем, кто почти полвека назад начал закладывать основы Советского государства, — к великому Ленину, к его сподвижникам, революционерам-ленинцам, к передовым людям царской России и в первую очередь к революционным рабочим Красного Питера.

Это имя, как гром и как град: Петербург, Петроград, Ленинград!

Город трех революций, штаб Великого Октября, город-герой… Любимец всех народов нашего Отечества, перед тобой замирает дыхание каждого, кто способен удивляться чуду. Смотришь ли на тебя с высоты Исаакия, бродишь ли по невским берегам, просто ли вспоминаешь в разлуке, — невольно думаешь: неужели же существует такая красота? А она существует, и она создана нами, людьми!..

Нет на земле уголка, куда не донеслось бы красногвардейское эхо Питера. Именно здесь, на этих берегах, площадях и проспектах, человечество Написало первые страницы новой, социалистической истории.

Этот славный город на Неве за годы Советской власти стал еще величественней и прекрасней. Он не музей. Его девушки красивы и мечтательны, его юноши мужественны и полны душевного благородства, его творения неповторимы. Город революции, город рабочих и инженеров, кораблестроителей и поэтов, звездочетов и… множества самых разных людей, людей необычайных и обычных занятий, — наших милых ленинградцев!

«Юность» счастлива отдать в эти дни свои страницы дорогим ее сердцу ленинградцам. Номер этот в основном создан их руками, руками ленинградских прозаиков, поэтов, публицистов и художников. Рядом с маститыми, известными всей стране деятелями литературы и искусства на страницах нашего журнала сегодня выступает молодежь, только начинающая свою жизнь в искусстве, творимом содружеством поколений и продолжающем классические традиции, которыми овеян Ленинград.

Мы искренне рады познакомить читателей хотя бы с малой частицей многогранного творчества ленинградцев, вносящих свой вклад в наше великое развивающееся искусство социалистического реализма.


Александр Прокофьев
У меня работа…

У меня работа трудный труд,

Я беру слова из груды груд,

Многие кидаю и топчу,

Потому что знать их не хочу!

Пусть живут не здесь, а где-то вне,

Не суются под ноги ко мне!
У меня работа трудный труд,

Я беру слова из груды груд,

А потом бросаю их в зенит,

Слышу я — одно из них звенит,

Я его, звенящее, люблю,

Я его на вылете ловлю:

Стой, стой, не вертись,

Серебрись,

Золотись!
Будь готовым ко всему,

Будь готовым, что сниму!

У меня работа трудный труд,

Я беру слова из груды груд,

Выбираю их из тыщи снов,

Выбираю слово из тыщи слов!


Я кручу его, как пояс,

Утром с ним на речке моюсь,

И купаюсь, и белюсь,

Потерять его боюсь.

Вот так,

Только так!

И в росинках и в цветах

Слово в строчку ставлю,

И пою,

И славлю!


Ладожане
Мы молчаливы,

А в детстве — ревы,

Мы водоливы,

Мы водохлебы.


Мы, ладожане,

Росли со стрижами,

С березой плакучей,

С обидою жгучей.


Росли сероглазы

И русоголовы,

Из люлек вставали

Уже рыболовы!


— У-а да у-а, —

Еще ревмя ревели,

А Ладоги волны

У люлек кипели!


Они обдавали нас

Ветром и свистом,

Они отдавали нам

Берег и пристань.


Они обдавали

Прибрежные сосны,

Они отдавали

И ветер и солнце!


*
Мы, ладожане,

От бед не дрожали,

Мы сеяли в поле

Больше, чем жали!


Сохою пахали,

Косою косили,

Со всеми веками

Любили Россию!


Из Ладоги в Сясь,

На Оять, на Онегу,

Ничуть не боясь

Незнакомого неба,

Незваных гостей

Из глухого болота,

Шишиг и чертей,

Водяных криворотых!


*
Мы ладожане,

Мы поезжане,

И сваты и сватьи

Летим на оладьи.

На оладьи, на блины,

С балалайкой в три струны.

Мы такие люди:

Нет вина —

Так будет!

Ставь, Марья, все на стол,

Все на стол,

Чтоб минорка шла на стон,

Шла на стон!

Чтобы гости ахали,

Охали,

Окали,


Чтобы нашим бахарям

В рот глядели окуни!


*
Мы ладожане,

Не горожане.

Правда, есть городок —

Новая Ладога,

Прохожу я по ней
Каждый раз обрадован.

Прохожу, как земляк,

Как на новоселье,

Вспоминаю о днях

Милых, карусельных!
Ой, гори, не сгорай,

Сердце, в непокое,

Обнимаю мой край

Сердцем и рукою

Прохожу по нему

Молодой, как прежде,

За цветную кайму

По левобережью.


Я иду по нему,

Аромат здыхая,

В непоклон кой-кому

Говорю стихами!


*
…Над водой повисло

Цветное коромысло,

С берега на берег

Один пролет:

Радуга

На Ладоге


Воду пьет!

Пей, пей,

Вволю пей,

Только зеркало не бей!


До того вода зеркальна,

До того она хрустальна,

Словно взята в раму,

Вплоть до Валаама,

Вплоть до Валаама!
*
А у нас на Ладоге в наш межень

Видишь дно на сажень,

На сажень!

В ней вода рубинова от зари,

В ней вода серебряна от звезд,

Хочешь в горсть ее набери

Иль веслом наплесни на плес!

Баста!


Больше нечем хвастать!

Надо дорожить

Мигом каждым,

Неизбывной жаждой

Жить!

Жить!
К и ж и


М. К. Мышеву
На заветном острове,

На высоком месте

Церковь эту выстроил

Мастер Нестер.


Двадцатидвуглавое

Он поставил чудо,

И видать его дано

Всем и отовсюду.


И когда последний купол

Мастер вынес в небо, —

Он забросил свой топор

В бурную Онегу.


И взлетели, как стрижи,

Огненные зори.

Вот и все.

Стоят Кижи

На Онежском море!
Карелия
1
Прости за мое неверие,

Себя за него корю.

Увидел тебя, Карелия,

Увидев, я говорю:

Леса в полудреме дремлют,

За них проникает взор,

Хочу я увидеть землю

Глазами твоих озер!

Над ними горят зарницы.

Ты разве считала их?

И звезды блестят в ресницах

Несчетных озер твоих!

А коль в голубых рубахах

Пойдут гулять ветерки,

То в черных своих папахах

Склоняются тростники.

А если с Туломы Кольской

Их северный ветер гнет,

То будто какое войско

Озерную воду пьет!


2
Леса в полудреме дремлют,

За них проникает взор,

Хочу я увидеть землю

Глазами твоих озер!

Могилы под красной звездою —

Вовсю бушевала война —

И этой вселенской грозою

Начертаны имена

Героев, что здесь, в заречье,

Заснули могильным сном,

Героев, которых вечность

Накрыла своим крылом!

Как много их, безымянных,

Кто сердцем к тебе приник,

В твоих лугах осиянных,

В гранитных лесах твоих.

И словно осиротело

Шумят вековые леса,

А бронзовых сосен стрелы

Нацелены в небеса!..


3
И я сличал на

Тойво-озеро

Твой легкий след.

певучий след.

(Из старого

стихотворения.)


Всё гоны да перегоны,

Конца им и краю нет.

Средь сосен моих стозвонных

Я отыскал твой след.


И он мне в стихи годится.

Испробовав снеди всласть,

Синица могла б напиться,

Вполдосыта б напилась!

А может, к такому следу.

Примчавшись во весь запал,

Березкою пообедав,

Лосенок-стригун припал?

Припал тонконогий, складный,

Потом, не чувствуя ног,

Глотнув водицы отрадной,

Опять бы мчал сосунок.

А может, открылась дверца

Глухая


В груди моей?

А впрочем, забилось сердце,

Увидев тебя,

Сильней!
4


Не на час, хоть на мгновенье,

Слово, подтяни подпруги!

Старый, верный Вяйнямейнен,

Положи на струны руки.

И ударь сначала тише,

После звонче и сильнее.

(Ветер озеро колышет,

Волны синего синее!)

Вихрь поднялся.

Он в кипенье

Волн не синих, а чугунных.

Старый, верный Вяйнямейнен

Пальцы положил на струны,

И они зарокотали,

А с волны седого гребня

Руны к тучам залетали,

Опускались вновь на землю.

Звонко струны рокотали

В заозерье и в заречье,

И стихи взмывали стаей

Ильмаринену навстречу.
5
Сделай перстень, Ильмаринсп,

Изумрудный, дорогой,

Не такой, что делал ныне,

А совсем, совсем другой!


У нее не оловянное,

А милое лицо,

У нее на безымянном

Обручальное кольцо.


Не тобою, друг мой, ковано

И где-то за избой

Ей подарено рискованно

Не мной и не тобой.


Сделай птицу, Ильмаринен,

Пусть положит на крыльцо

Иль повесит на калине

Это новое кольцо!


6
Я где-то чаще, где-то реже,

Идя за песней, за молвой,

Тобою бредил, Заонежье,

Теперь я слышу голос твой.

Он просто льется, просто льется,

Как рад я, слушая его,

С ним никогда не расстается

Душа народа моего!

Я увидал тебя в горенье,

И сквозь сосновый звон и гул

Мне мнится:

Старый Вяйнямейнен

Чудесно руну затянул.

И тихо, тихо тронул струны,

Ее выводит в те края,

Где ходят волны, где буруны,

Где ты,

Карелия моя!


Повесть
Андрей Битов
ТАКОЕ ДОЛГОЕ ДЕТСТВО
О. А. Кедровой
He пропадать же билету
— Ту-у-ту! — сказал паровоз. — Ех-хать или не ех-х-хать? — пыхтел он. — Ну же, давай решайся, — громко шептал лучший друг Мишка, по пояс вылезая из окна.

— Кирюша! Кирюша! — кричали девочки. — Давай с нами!

Кирилл уже один стоял на платформе, расставив ноги, и раскачивался с носка на пятку как бы в глубокой задумчивости.

— Не пропадать же билету! — сказал лучший друг Мишка.

В окне показался руководитель.

— Так это вы, Капустин? — сказал он, словно бы узнавая. — Так это о вас речь?.. А вы и вправду поезжайте. Вот вы даже у меня из списков не вычеркнуты.

— Мало ли что не вычеркнут, — мрачно сказал Кирилл. — Приказ-то уже висит? Висит.

— Да, — сказал руководитель, — приказ — это шабаш… Но вот ведь и билет на вас имеется…

— Мало ли! — сказал Кирилл. — Бухгалтерия не обернулась.

— А вы все-таки поезжайте, — неубежденно говорил руководитель, — ничего не потеряете, а мало ли что бывает…

— А если не бывает? — сказал Кирилл. — Зачем же мне тогда себя еще дергать! Мало мне, что ли?

— Ну, знаете ли! — Руководитель казался задотым. — Была бы честь… Я вам навстречу… Если так, то я даже обязан вернуть билет неиспользованным, Раз уже приказ…

И голова его скрылась.

— Ну что же ты! — сердился лучший друг Мишка. — Мы его еле уговорили.

«Ех-хать — не ех-х-хать… Ех-хать — не ех-х-хать…» — пыхтел паровоз, и клочья его пара разлетались над перроном. «А действительно… А может быть?.. А что я теряю? — носились в голове Кирилла разорванные и нечеткие, похожие на этот пар мысли, — Возьму и уеду. Отец сказал перед отпуском: «Вылетишь — делай, чю хочешь». Что хочешь… А вот возьму и уеду!»

— Отъезжающих просим пройти в вагон.

— Ну же, Кирюха… Ну же! — кричат из вагона. «Ех-хать — не ех-х-хать», — пыхтит паровоз.

«И уеду и уеду! — думает Кирилл, не трогаясь с места. — Узнаете!.. Подумаешь!.. Осточертело все. Куда-нибудь подальше». — И даже сладко ему становится от неясной обиды.

«А мама?..» Маму вдруг жалко.

— Провожающих просим покинуть вагон.

— До отхода поезда остается…

— Кирюха! Кирюша!

«Маме дам телеграмму с дороги. Мол, так и так, и есть еще надежда…» — И о маме тоже отлетает в сторону, как пар.

Свисток.


До отхода поезда ничего не осталось. «Ех-х-хать, ех-х-хать, — сказал паровоз. — Ту-у! У-у-у!» — прогудел он.

Медленно, нехотя двинулся вагон. Кирилл стоял на подножке.


Письма
Он написал маме письмо, где объяснял все: главным образом то, как несправедливо выгнали его из института и как он не хотел ее волновать во время отпуска, почему и не писал ей, а вовсе не потому, что собирался что-нибудь скрыть. Он написал также, как он уехал: что есть еще надежда и возможность, поэтому уехал, а не потому, что боялся ответственности или что-нибудь такое. Что тут ему надо как следует поработать, чтобы зарекомендовать себя, и тогда при ходатайстве всей группы — а группа-то уж его поддержит — его восстановят в институте. Он просил выслать ему самое необходимое и немного денег (но это только на первое время: потом он заработает и вернет, писал он).

вскоре выяснилось, как и предполагал Кирилл, что его отъезд со всеми на практику ничего не меняет и ничему не поможет, и восстановить его не восстановят. Но, и убедившись в этом, в Ленинград возвращаться он не хотел. Потому что встретиться с родителями, смотреть им в глаза и слушать их упреки — все это его очень пугало. А тут, уехав, он чувствовал себя как-то уверенней и спокойней. Кирилл оставил родителей в надежде, что у него есть «шансы на восстановление», а сам устроился на работу вместе с ребятами. Вся разница между ним и ребятами заключалась в том, что те должны были отработать два месяца практики и вернуться в институт, а Кирилл получил трудовую книжку, и в паспорте рядом со штампом «УВОЛЕН» появился штамп «ПРИНЯТ», и возвращаться в институт ему не было никакой необходимости.

Мама ответила ему сразу же, и он прочел, что она не сердится на него, что все они очень его жалеют, тем не менее он сам поступил безжалостно по отношению к отцу, который так переживает и такой больной человек, что вещи, Кирюша, я уже собрала и завтра вышлю, а деньги уже послала телеграфом, что дома все здоровы, чтобы он измерил себе длину рукава и окружность талии, потому что она собирается вязать ему свитер, потому что в Заполярье очень холодно, что пусть он старается, и тогда, может, его и восстановят, но если и не выйдет ничего, пусть он не расстраивается, потому что все равно она его очень любит и ждет, единственного, кровинушку, и пусть он скорей возвращается, и она его крепко-крепко целует — МАМА.

Вскоре за маминым он получил письмо от отца, что он щенок, и молокосос, и совершенная тряпка, что пусть он теперь попробует, какова жизнь, и как он не ценил того, что они все для «его делали, что он бессердечный сопляк и заставляет страдать и мучиться мать, которая и так очень больна, что пусть он хоть трудом искупит свою вину и покажет, что оч не зря носит фамилию Капустиных, среди которых все были очень честные и трудящиеся люди, что пусть он тем не менее бережет себя, одевается потеплее, будет осторожен с купанием и следит на работе, чтобы не было несчастного случая, что деньги он ему выслал и еще передал маме складную удочку и набор снастей, чтобы она отправила это вместе с вещами: там, у вас, говорят, замечательная рыбная ловля, он и сам рад бы приехать половите, да загружен работой, ну, Кирилл, держись, жму руку — ПАПА.

И вот еще письмо:

«Дорогая мама!

Скоро месяц, как я тут. Теперь я уже не ученик, а «подземный трудящийся IV разряда» — так это называется. И мне кажется, что я только и делаю, что выхожу на смену: просыпаюсь — иду на смену, прихожу со смены — засыпаю. Работа, как здесь говорят, «медвежья». Но ничего.

Ученичество мое было одна формальность. Работать пришлось с первого дня. Я был определен в «ученики навальщика» (или насыпщика, что то же самое), то есть проще — в грузчики. Что значит «ученик грузчика», до сих пор мне неясно, «Плоское — тащи, круглое — кати», — наверно, это. Стажировки тут полагается месяц, но мне сократили вполовину, чтобы я мог получать, как все, и это, конечно, справедливо, потому что «ученик грузчика» — тот же грузчик. Даром тут не платят, говорят работяги, но даром тут и не работают. Шахта — это шахта. Гора — и есть гора, говорят работяги.

Значит, и я работяга, если работаю, как они.

Да! Еще номер. Ирония судьбы: опять экзамен! Чтобы получить разряд, надо было сдать технику безопасности. И опять у меня была с экзаменом морока. Еле выплыл. Вроде бы ничего сложного, но упомнить все эти осторожности невозможно. Однако люди, занимающиеся техникой безопасности, требуют, а члены комиссии даже именуют ее наукой. И основной принцип этой науки, как говорят работяги: и кочерга раз в год стреляет.

Но и этот экзамен в прошлом.

А в остальном все хорошо. С ребятами я по-прежнему дружен. Хотя мне становится с ними все труднее. Я их не понимаю временами. С ними я или не с ними? Как-то неясно. А с работягами отношения налаживаются. Даже лучше, чем с ребятами…»

И т. д.
Часть первая
ТРИ ДНЯ НЕУВЕРЕННОГО ЧЕЛОВЕКА
Суббота
Коля — друг
Сигарета кончилась.

— Ну что, пошли? — говорит Кирилл.

— Посидим еще, — говорит Коля, — куда торопиться?

А Кирилл и рад. Недельная усталость гудит в тяжелом теле. Сигаретку новую достать и то так трудно кажется, что лучше и вовсе не курить. И ладони все полопались, пристают к лопате. Работаешь — еще ничего. А как присядешь на перекур, так и не встать потом. Коля — другое дело: вдвое меньше Кирилла, втрое легче, а никогда не устает. Такая у него была жизнь, что не способен он теперь от работы устать. И тюрьма, и война, и шахта — тридцать лет из сорока пяти — вся жизнь. Привычка. А если и устал он, то другой усталостью, которой Кирилл и представить-то себе не может, а работа — что!

Докурил Коля папироску.

— Ну что, Кирюша, пошли? — говорит.

— Посидим еще, а? — почти жалобно говорит Кирилл. Размяк он, и неправдой ему кажется, что способен он двигаться.

— Да там уже ничего и работы-то не осталось, — говорит Коля. — Нам двоим это на пять минут.

— вот, смотри, — говорит Кирилл, протягивая Коле руку и разворачивая ладонь. — Видишь, что творится?

И сразу стыдно ему становится своей слабости. А Коля светит лампой ему на ладонь и сокрушенно качает головой.

— Как же это ты? Я же тебе говорил, в рукавицах надо… Для чего же рукавицы?

— В рукавицах неудобно. Ты ведь тоже без рукавиц?

— Ну я… Я что… Ладно, ты уж тут посиди, Кирюша, отдохни. Я как-нибудь справлюсь сам потихоньку. Там пустяки.

— Нет, что ты… я тоже, — говорит Кирилл, а сам не встает и уже ненавидит себя за это.

— Да что ты! Сиди. Что я, не понимаю?..

И Коля ушел по штреку. Невидный, узловатый мужичок.

Таял и погас за поворотом свет Колиной лампы. Таял и растаял звук шагов. Кириллу вдруг стало покойно и хорошо. Угрызение куда-то отступило и исчезло. Устроился поудобнее, закурил. Тихо-тихо. Далеко их сегодня услали… Так тихо. Такого и не бывает. Любая тишина подтверждается звуком. А тут — ничего. Как в могиле.

Подумал об этом — родились звуки. «Тики-тижи! Тики-тики!» — часы на руке, А вот это сердце: «Т-тук-тк, т-тук-тк» — странно как-то бьется, неловко. И наплывами, фоном: «Ш-шу! Ш-шу!» — ш-шум в уш-шах.

Тишина. Звуки. Часы еще можно трахнуть об стенку — замолчат. А все равно… Живой — заучу. Забавно…

Кирилл выключил лампу. Некоторое время ползали перед глазами радужные круги и пятна. Уплывали куда-то вверх, снова возникали, слабее, слабее. Красивые пятна. То с красной каемкой, то с зеленой. Уплыли.

Можно раскрывать и закрывать глаза, и это все равно.

Темно-темно. Такого и не бывает. Темнота подтверждается светом. А это слепота.

Вряд ли где-нибудь еще можно встретить такую тишину и темноту.

Здорово!


Как в могиле.

Подумал об этом--вытащил из кулака сигарету.

Затянулся. Как много света — затяжка! Можно увидеть стену и себя целиком.

Спрячешь — снова темнота.

Включить фонарь — и не бывало! Запеть что-нибудь… Пел.

Прикрыть рефлектор рукой — красные прозрачные пальцы. Раздвинуть их, освободить свет — длинные, узкие, скрюченные, зашевелятся на камне полосы. Живые, страшные…

Подземелье, сокровища… Гигантский паук.

Снять руку — и не бывало! Запеть…

Пел.

И вдруг чудо пропало. Вдруг он понял, что замерз. Что сидит он на холодной и жесткой лопате. Стало неудобно и неуютно. И одиноко. А Коля там один вкалывает…



Когда он добрел до Коли, тот уже кончал работу. От большой кучи породы осталась кучка. Теперь и включаться в работу как-то неудобно.

— Оставь мне хоть немножко, — нашелся Кирилл. — Дай согреться. Посиди, покури.

Коля, друг, — замечательный человек. И не подумал сделать такое лицо: мол, что тут оставлять, ничего и не осталось, не попрекнул ничем. Просто отошел в сторону.

Как же болит все тело! Но от кучи осталось так мало, что даже согреться Кирилл не успел.

— Вот и все, — сказал Коля, — на сегодня все.

А до конца смены больше часа. Кирилл счастлив, что на сегодня все, устал. А Коля не устал, но выучка у него такая: сам себе работы не ищет. И снова сидят они вдвоем .и курят. Далеко они от всех — никто к ним не придет, никакое начальство.

— А если мастер придет? — говорит Кирилл. — А мы все уже сделали?

— Не придет он, — говорит Коля. — А если и придет, что он нам скажет?

Сидели на лопатах Кирилл и Коля. Терялась в хилом свете, уходила в черноту выработка. Вдруг оттуда вырвался лучик света.

— Зачем ты только про него сказал, — с досадой сказал Коля, — вот он и легок на помине… — Коля сделал движение вскочить, взглянул на Кирилла — остался сидеть. Потускнел только.

— Ну и что такого, разве мы не отработали свое? — печально сказал Коля.

Луч остановился. Ослепил. Черной длинной тенью встал над ними мастер.

— Сидите? — сказал он.

— Да вот, Женя, перекуриваем… только сели, — неожиданным ласковым говорком засеменил Коля.

— А работа как? — сказал мастер.

— А что работа?.. Ничего работа… Сделана работа.

— Сделана уже? Проверю, — сказал мастер и помолчал в недоумении. — Ну и что же, что сделана? Почему бы тебе, Коля, не прийти и не сказать? Рабочий день кончился? Нет. Приди и скажи: так и так, вот сделали все. Сознательность твоя где?

— Сознательность?.. — сказал вдруг Коля новым, прерывистым, бренчащим голосом. — Ну что ж, давай, давай! Давай еще заданьице. Выдумывай работу! Начальнички…

— Ладно, Коля! — сказал мастер. — Я ведь не для тебя, для него говорю, — кивнул он на Кирилла. — : Человек работать учится. А ты хорош, не знаешь меня, что ли? Разве я бы не отпустил?.. Сидите уж, черт с вами.

И ушел, обиженный, унес качающийся луч. Осталась темная дырка выработки. Коля смотрел в землю.

— Что он мне сказать может!.. — неуверенно говорил он, пытаясь сохранить достоинство. — Разве мы не отработали свое? Хороший он человек, да не люблю я начальников. И ничего поделать «е могу… Дайка мне лучше сигаретку твою, Кирюша. А то у меня от папирос кисло как-то во рту.

— А ты мне папироску. Зажглись огоньки.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18