Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Епанчин Ю. Л. Генерал н. Н. Раевский и декабристы




Скачать 420.58 Kb.
страница1/3
Дата24.06.2017
Размер420.58 Kb.
  1   2   3
Епанчин Ю. Л. ГЕНЕРАЛ Н. Н. РАЕВСКИЙ И ДЕКАБРИСТЫ Вопрос о перспективах движения декабристов до недавнего времени занимал важное место в дискуссиях о возможных альтернативных путях развития истории России. Всерьез рассматривались различные варианты: от неизбежной обреченности дворянских революционеров («крепостная Россия забита и неподвижна») до полной победы восстания с последующей сменой всего социально-экономического и политического уклада. Причем потенциальных сторонников преобразований видели в ряду представителей высшей военной и гражданской администрации. К числу последних был отнесен и генерал Николай Николаевич Раевский (1771–1829). Судьба выдающегося военного деятеля во многом характерна для поколения победителей Наполеона. Имя Раевского обрастало легендами как среди современников, так и среди потомков. В популярные издания вошла совершенно неправдоподобная сцена, в которой молодые декабристы предлагают прославленному генералу вступить в тайное общество. Раевский, в знак согласия, протягивает свою руку, а они смеются ему в лицо, объявляя это шуткой1. В «Записках» И. Д. Якушкина речь шла, конечно, о сыне генерала Александре, весьма честолюбивом человеке, склонном к мелкому авантюризму, и цинике. Он сыграл определенную роль в русской культуре, став «демоном» А. С. Пушкина и послужив, по убеждению литературоведа В. Я. Лакшина, одним из основных прототипов Евгения Онегина2. Подобные натяжки должны были служить, по мнению авторов, убедительным доказательством либерального образа мыслей Н. Н. Раевского, его идейной близости к декабристам. «Военный энциклопедический словарь так и сообщает о нем: «Был близок к декабристам»3. Связи с декабристами у него, безусловно, были, но на другой основе. Мировоззрение Раевского основывалось на традиционных дворянских ценностях и приоритетах российской государственности. Многие авторы, как например П. В. Анненков, считали Раевского типичным представителем XVIII века, «сохранившим от него, при критическом отношении ко многим темным его сторонам, одно существенное его предание, именно учение о праве главы избранной дворянской фамилии понимать службу государству и свои обязанности перед ним так же, как честь и доблесть своего звания, независимо от каких-либо посторонних требований и внушений»4. Однако психологически, нравственно, духовно характер Раевского не соотносится с типом знатных дворян того периода, для которых было характерно показное вольтерианство, потакание собственным прихотям, необузданная роскошь, распущенность и эгоизм. При сравнении с этими людьми личность Раевского выделяется не столько сходством, сколько разительными отличиями, но ее реконструкция наталкивается на ряд трудностей, главной из которых является невнимание прежних историков к частной жизни этого человека. Подобный подход осудил еще Д.В. Давыдов, откликнувшийся на сочиненную М. Ф. Орловым некрологию Раевского следующими словами: «Мы ищем благочестивую душу его, хранилища всего возвышенного, отголоска всему благородному. Мы ищем верного друга, тайного благотворителя сира и нища, мужа твердого в бедствиях жизни, равнодушного к почестям и высокому сану, им заслуженным, и довольствующегося единым миром своей совести, словом, мы ищем человека, а видим в некрологии одного храброго и искусного генерала»5. Интересным представляется соотнесение типологических черт характера Раевского не с нравами безумного и мудрого восемнадцатого столетия, а с принципами «государевой службы» русской аристократии и патриархальными традициями допетровской Руси, дополненными, однако, новым просвещением. Характерно, что прославленный генерал не считал интеллект главным своим достоинством и, будучи достаточно хорошо образованным, владея французским и немецким языками, в формулярах писал: «Русской грамоте обучен». Тот же Денис Давыдов указывал на независимость и постоянство его характера: «Он был всегда тот же со старшими и ровными себе, в кругу друзей, знакомых и незнакомых, пред войсками в огне битв и среди их в мирное время: всегда спокойный, скромный, приветливый, но всегда сильный, чувствующий силу свою и невольно даваший чувствовать оную мужественною, разительною физиономиею и взором, выражающим присутствие ее в самом спокойном и мирном его положении»6. Поэт А. Ф. Воейков также писал Раевскому: «Ведь кротость, как геройство, – души твоей высокой свойство»7. К политике Николай Николаевич был совершенно равнодушен. Он принимал существовавший государственный порядок как данность, но служил не лицам, а государству. Политических оценок никому не давал, хотя иронизировал по поводу моральных и деловых качеств отдельных лиц. Много внимания он уделял своим семейным обязанностям, являя собой пример образцового мужа, сына и отца. Сама семья Раевского представляла собой интересное явление русской жизни. Ей даже посвящена специальная книга8. О благотворном влиянии на них семейства Раевских свидетельствовали многие современники. Особенно примечателен случай с А. С. Пушкиным. Высланный в 1820 г. из Петербурга на юг он встретился 26 мая в Екатеринославе с генералом Раевским и его сыном Николаем. Раевский окружил поэта заботой, поручил доктору Е. П. Ру­дыковскому следить за его здоровьем. В короткое время унылое состояние духа сменилось у Пушкина веселостью и даже откровенными проказами9. Сам Раевский вместе со своими детьми в это время совершал поездку на Кавказские минеральные воды и в Крым для поправления здоровья. Он не счел зазорным включить опального мелкого чиновника в состав своего семейства. Впрочем, он не считал свой поступок чем-то особенным, так же он поступил бы с любым другим человеком. Примечательно, что в его пространных письменных отчетах за лето 1820 г. имя поэта не упомянуто ни разу10. П. А. Бартенев сохранил свидетельство М. Н. Волконской об отношении генерала к вольнолюбивой лирике Пушкина, которое было проникнуто снисходительной иронией. Во время поездки «Раевского всюду встречали с большим почетом; в городах выходили к нему навстречу обыватели с хлебом и солью. При этом он, шутя, говаривал Пушкину: «Прочти-ка им свою Оду. Что они в ней поймут» Вообще он подразумевал, что Пушкин принадлежит к масонам, дразнил его и уверял, что из их намерений ничего не выйдет. Он взял слово с обоих сыновей, что они не вступят ни в какое тайное общество»11. В связи с этим не лишне будет сказать об отношении Н. Н. Раевского к литературе и к просветительской философии. Анализ всего круга источников позволяет предположить, что генерал не был поклонником модных философских течений, изящной словесностью интересовался в меру и, вообще, к «романам» относился снисходительно. Литературу он считал не серьезным делом, а способом времяпро­вождения. Более всего он ценил живую человеческую беседу, был внимательным слушателем и сам являлся неплохим рассказчиком. Любил писать и получать письма. Полагался больше не на книжные истины, а на здравый смысл. Этим он отличался от молодых людей поколения декабристов, экзальтированно воспринимавших литературные персонажи и представлявших часто свои действия театрализованно. Интересно, что Пушкин назвал Раевского «человеком без предрассудков». Вместе с тем он сочувствовал каждому талантливому человеку, стараясь невзначай помочь ему. И большинство талантливых молодых людей отвечало генералу взаимностью, ценило его. В частности, для Пушкина пребывание в семье Раевского было чудесным временем, он переполнился впечатлениями и вступил в новый период своего творчества12. Диссонансом звучит оценка семьи в записках Ф. Ф. Вигеля. Его характеристика отдает явной предвзятостью, основывается часто на слухах. «Все семейство, – писал он, – страдало полножелчием, и, смотря по сложению каждого из членов его, желчь более или менее разливалась в их речах и действиях». Негативно оценивал Вигель и хозяйственные способности генерала: «Внук сестры князя Потемкина, Николай Николаевич Раевский, из огромного его наследства получил изрядную часть. Он не умножил сего имения, а, напротив, кажется, расстроил его с небрежностью важного человека»13. Это – совершенно поверхностный взгляд, основанный на внешнем впечатлении о финансовом положении. В действительности же мать Раевского Е. Н. Давыдова выделила сыну значительную часть имений, уже обремененных долгами. Дополнительная задолженность самого Раевского была связана с тем, что он тратил значительные суммы на содержание воинских частей, которыми командовал. В результате, после смерти Николая Николаевича его долг казне исчислялся примерно в 800 тысяч рублей (из миллиона, пожалованного Александром I). Николай I повелел «не в пример другим», рассрочить выплату долга наследниками на 37 лет без уплаты процентов14. Между тем Раевский жил просто. С другой стороны, он не стремился решать свои финансовые проблемы за счет крестьян, увеличивая поборы. Он «знал и ценил простой народ, сближаясь с ним в военном быту и в своих поместьях, где между прочим любил заниматься садоводством и домашнею медициною. В этих отношениях он далеко не походил на своих товарищей по оружию, русских знатных сановников»15. Действительно, он отличался от богатых помещиков-вольтерианцев, стремившихся на основе новейших экономических учений создать высокодоходные хозяйства. Про такого «прогрессивного» помещика Д. В. Давыдов писал, что он «мужика под пресс кладет вместе с свекловицей». Раевский оставался в стороне от сомнительных новшеств, предпочитая строить отношения с крестьянами на традиционной патриархальной основе, рассматривая их не только как источник получения доходов, но и как людей, нуждающихся в попечении и опеке. Крестьяне его, как правило, не проявляли недовольства своим хозяином, а некоторые испытывали настоящую преданность. Одним из таких людей была няня внука Раевского, Николиньки Волконского, Аграфена Алексеевна Шурапова, добросердечная и грамотная женщина16. Когда М. Н. Волконская перед отъездом в Сибирь объявила, что возьмет с собой одного добровольца, вызвалось несколько человек дворовых. Об отношении Раевского к крестьянскому вопросу из его обширной переписки достаточно выбрать только одно свидетельство, помеченное 1812 годом: «Я боюсь прокламаций, чтобы не дал Наполеон вольности народу, боюсь в нашем краю внутренних беспорядков»17. Это место свидетельствует, пожалуй, не столько о страхе помещика за свою собственность, сколько об опасении за судьбу государства. Вероятно, Раевский не представлял иной возможности сохранения России, иначе как в рамках крепостнического строя. В среде дворянского сословия он, напротив, стоял на позиции равенства. Для него не имели значения богатство, знатность и чин дворянина. Ко всем он был готов относиться одинаково, учитывая лишь моральные и деловые качества. Генерал был хлебосольным хозяином, за столом которого постоянно можно было увидеть представителей разных семей, бедных офицеров, причем последние не чувствовали себя приживальщиками. Практически никогда не просивший ничего для себя лично, он оказывал покровительство знакомым и малознакомым людям, ходатайствовал перед царем о нуждах киевских помещиков18. После 1821 года благоволение Александра I к Раевскому пошло на убыль, хотя внешне он продолжал выказывать знаки расположения. Дело в том, что царю поступили доносы о существовании тайного общества, причем Раевский и Ермолов назывались в качестве «миссионеров», распространяющих влияние революционной партии «во всех слоях общества»19. Если в отношении вечно фрондирующего Ермолова это имело определенный смысл, то в случае с Н. Н. Раевским доносчики попали впросак. Тем не менее недоверие со стороны императора росло. Охлаждение со стороны царя Раевский особенно ясно почувствовал во время высочайшего смотра 4-го корпуса, которым он командовал, в 1824 г. Чтобы как-то выяснить причины подобного нерасположения, он отправляет письма в Петербург к своему бывшему подчиненному и боевому соратнику И. В. Василь­чикову: «Я все еще надеюсь на дружбу вашу, милостивый государь мой Ларион Васильевич!.. Скажу вам о себе: мы только что проводили нашего государя, старались сколько можно здешнее пребывание сделать веселым, в чем, кажется, успели. Я должен был провожать его до Луцка, но в Белой Церкви так захворал, что и теперь принужден заимствоваться чужой рукой, чтобы писать к вам. За тем прощайте. Я знаю, что вы веселы и счастливы. Остается только желать вам доброго здоровья. Пребуду навсегда душевно преданный вам нижайший слуга Н. Раевский»20. В этом письме удивительны нехарактерный для генерала заискивающий тон, и плохо скрытая обида, и преувеличение тяжести своей болезни (подпись стоит подлинная). Чувствуется, насколько омерзительна для него подобная дипломатия. Ложь и даже лукавство он считал тяжелыми пороками. А подозрение о том, что бывший соратник, ставший гвардейским начальником, возможно, плетет против него интриги, невыносимо. Сам Раевский доносов не терпел21. Не дождавшись разъяснений от преуспевающего царедворца, генерал подает прошение об отставке, которое в короткий срок было принято. Сведения об участии Раевского в противогосударственной деятельности по собственной инициативе пытался раздобыть начальник южных военных поселений И. О. Витт через своего агента А. К. Бошняка. В этом задании играла роль и личная неприязнь Витта к прославленному военачальнику. В разговоре с родственником Раевского В. Л. Давыдо­вым Бошняк постарался выведать о степени участия генерала в делах тайного общества. Давыдов отвечал, «что Раевский о замышляемых переменах и понятия не имеет и что никто не осмелится и говорить ему об оных»22. Между тем фигура знаменитого генерала была все-таки задействована в планах декабристов. Поколение юных героев двенадцатого года, проникнутое чувством глубокой любви к своей родине и испытавшее высочайший эмоциональный подъем, в послевоенное время осознало необходимость радикальных перемен в политическом и общественном строе России. Из числа боевых офицеров вышли руководители тайных революционных обществ. По подсчетам историка Л. Я. Павловой из числа их членов 90 человек являлись участниками наполеоновских войн23. Движение декабристов имело ярко выраженный возрастной характер. Это были молодые люди, в большинстве своем не перешагнувшие 30-летнего рубежа. Сила их была не в численности и не в степени воздействия на реальные государственные рычаги, а в глубокой вере в правоту своих идей, в способности к самопожертвованию. Понимая, сколь мала для них возможность совершить намеченные преобразования собственными силами, руководители Северного и Южного тайных обществ выдвинули идею создания в ходе восстания Временного правительства, в которое вошли бы представители высшей бюрократической иерархии и крупные военачальники24. В качестве кандидатов назывались имена либерального сенатора Н. С. Мордвинова, автора плана государственных преобразований М. М. Спе­ранского, главнокомандующего на Кавказе А. П. Ермолова и... Н. Н. Раевского. Выбор кандидатуры А. П. Ер­мо­ло­ва можно назвать удачным. Он проявлял открытую оппозиционность к аракчеевскому режиму, был сторонником крупных кадровых перестановок, не без основания считал себя государственным человеком и, что немаловажно, живо интересовался деятельностью декабристских обществ, был близко знаком со многими их участниками25. А вот на чем основывался выбор Н. Н. Раевского Вероятно, одним из факторов явилось широко распространенное в войсках мнение, что Раевский оказывает поддержку молодым офицерам, способствует их продвижению по службе, доверяет их инициативе и начинаниям. Так, лицейский товарищ Пушкина Александр Павлович Бакунин в 1820 году был адъютантом Раевского в чине подпоручика, а через год уже поручиком перевелся в лейб-гвардии Финляндский полк. Сам Александр Сергеевич советовал своему брату Льву: «В гвардию тебе не за чем: служить 4 года юнкером вовсе не забавно... Ты бы определился в какой-нибудь полк корпуса Раевского – скоро был бы ты офицером, а потом тебя перевели бы в гвардию – Раевский или Киселев – оба не откажут»26. Поэт Константин Батюшков, зная своего бывшего командира, в конце 1815 года писал тете Е. Ф. Муравьевой: «Из газет вижу, что Раевский в Петербурге. Узнайте, Бога ради, получил ли он мое письмо... Я подал прошение в отставку, и если служить не буду, то чин для меня то же, что для вас большой праздник»27. Сергей Иванович Муравьев-Апостол был в то время адъютантом Раевского. Другим адъютантом генерала до 1821 г. являлся Дмитрий Ипсиланти, брат героя греческого восстания А. И. Ипсиланти. Талантливым людям служить с Раевским было приятно. М. Ф. Орлов два года служил у него начальником штаба. Когда весной 1819 г. ему предложили перебраться в столицу и стать начальником штаба гвардейского корпуса, он отказался, объяснив А. Н. Раевскому: «Я оставлю свое нынешнее место разве только для того, чтобы принять командование дивизией, а не для того, чтобы повиноваться другому, потому что из всех известных мне начальников я предпочитаю того, кому сейчас подчинен»28. Став наконец командиром дивизии, Орлов признавался тому же адресату: «Прощаюсь с мирным Киевом, с сим городом, который я почитал сперва за политическую ссылку, и с коим не без труда расстаюсь. Милости твоего батюшки всегда мне будут предстоять и я едва умею выразить, сколь мне прискорбно переходить под другое начальство»29. На освободившийся пост претендовал Д. В. Давыдов, заявляя А. А. Зак­ревскому: «Признаюсь, что мне очень хочется послужить с Николаем Николаевичем, мне дураки и изверги надоели»30. Другой (и главной) причиной, побудившей декабристов выдвинуть кандидатуру Раевского, являлась его высочайшая популярность в русском обществе. М. А. Фонвизин причислял его к так называемой «русской партии», боровшейся против немецкого засилья, главой которой называл Ермолова. Он писал: «Ермолов и Раевский (особенно первый) по высоким качествам, отличным способностям и характеру не могли удовлетворяться второстепенными ролями. Оба они с самою блистательною храбростию соединяли военное научное образование с опытностию и были пламенные патриоты. Ермолова обожали не только непосредственные его подчиненные, но и вся армия. Выспренные дарования этого генерала и возвышенный характер вполне оправдывали его честолюбие. Александр не любил ни того, ни другого, но поневеле уважал их за личные достоинства»31. Некоторые декабристы знали Раевского еще с 1812 г., были свидетелями его боевой славы. П. Х. Граббе так описывал свою встречу с командиром 7-го пехотного корпуса в Смоленске: «В первый раз видел я Раевского отдельно, в замечательном положении. Первое впечатление, им производимое, особенно в этот день, было совершенно в его пользу. Благородная и умная наружность, разговор, с первых слов обличавший образование, но вместе с тем холодность и пренебрежение. Он без сомнения был одним из главных лиц и тогда обращавших на себя общее внимание; но в душе его были уже усталость и безнадежность, готовность к осуждению, быть может, зависть. Он был из тех, которые невольно возбуждают во всяком великие ожидания, но их не сдерживают»32. Этот психологический портрет целиком сформировался в голове самого Граббе, к реальному Раевскому он имеет слабое отношение. Автор составлял свои записки на склоне лет, и в них видны следы разочарования из-за несбывшихся радужных надежд молодости, следы опыта разгрома декабристского движения и своеобразной мести прежним кумирам. Один из декабристов – Василий Львович Давыдов – был единоутробным братом Раевского. Он начал военную службу в 14-летнем возрасте, принял участие в Отечественной войне 1812 г., служил адъютантом при П. И. Багратионе. За отличие в сражении при Малом Ярославце Давыдов был награжден золотой шпагой за храбрость, дважды ранен в 1813 году, дослужился до полковника и уволился в отставку в 1822 году. Он сделал это по совету Д. В. Давыдова, и этот поступок, возможно, спас ему жизнь или, во всяком случае, снизил меру наказания. Раевский поддерживал с Василием Львовичем формально-родственные отношения. Особой близости между ними не было. В письмах генерала имя брата почти не упоминается. Раевскому, видимо, не нравилось иезуитское воспитание Василия, его склонность к поверхностному философствованию и к сочинению стихов, прелести в которых он не находил, а главным образом, небрежность в семейной жизни (Давыдов в течение шести лет не оформлял свой брак с Александрой Ивановной Потаповой, родившей ему четырех детей). Наиболее близкие отношения сложились у Раевского с Михаилом Федоровичем Орловым. М. В. Довнар-Запольский отмечал, что «М. Ф. Орлов является одной из интереснейших личностей не только в среде декабристов, но и вообще в русском обществе первых десятилетий девятнадцатого века»33. Он принял активное участие в войнах 1812–1814 гг., начав штабс-ротмистром, а закончив генерал-майором, подписывал капитуляцию Парижа. Орлов пользовался расположением императора Александра I, но вскоре стал докучать ему своим свободомыслием и лишился доверия монарха. Впоследствии он так и оставался в прежнем звании. В 1818 г. он назначается начальником штаба 4-го корпуса Н. Н. Раевского, сменив на этом посту недалекого служаку А. И. Нейдгардта. Через два года ему удалось добиться самостоятельного командования – 3 июня 1820 г. он был назначен командиром 16-й пехотной дивизии, квартировавшейся в районе Кишинева. В период своего пребывания в Киеве, где располагался штаб 4-го корпуса, он развил деятельную активность. Заручившись поддержкой командующего, расширил ланкастерскую школу, доведя число обучавшихся в ней с 40 до 800 человек. Вскоре она стала считаться образцовой и привлекла внимание многих специалистов. С помощью того же Раевского Орлов вошел в состав правления Библейского общества, в котором развил кипучую деятельность, стремился придать ему ярко выраженную либеральную направленность. Его речь, произнесенная 11 августа 1819 г., хотя и содержала скрытый подтекст, понятный немногим, в целом выглядела как призыв к укреплению христианских добродетелей, милосердия и благотворительности. «Ежели Бог благословит наше предприятие, – провозглашал оратор, – то отовсюду раздастся благодарный отзыв признательности народной, число благотворителей нашего сословия значительно умножится и подаяния разольются от щедрой руки русских, кои никогда не щадили ни трудов, ни злата, ни жизни для пользы отечества»34. Орлов близко сошелся с семейством Раевских. Главе семьи импонировала его энергичность, решительность суждений, открытость характера. Между ними сложились доверительные отношения. Укреплению их связи послужила также любовь, возникшая между Орловым и старшей дочерью генерала. После откровенного разговора Раевский высказал свое согласие на его брак с Екатериной Николаевной, потребовав при этом, чтобы Орлов вышел из Союза Благоденствия. После некоторого колебания последний порвал с тайным обществом, сохранив, правда, дружеские связи с его членами. Этот поступок дал декабристам повод утверждать, что «Раевские сбили его с пути»35. Для Н. Н. Раевского благополучие и достоинство семьи стояли на первом плане. Он не навязывал детям свою волю, но был придирчив в выборе возможных родственников, а сыновья и дочери считались с его мнением в первую очередь. В данном случае симпатии заинтересованных сторон совпали. Орлов пылал любовью, Екатерина отвечала ему взаимностью. 3 марта 1821 г. Михаил Федорович писал своей избраннице: «Жить и вас любить будет для меня одною и тою же вещью»36. Известие о предстоящей свадьбе дошло до царского окружения. 8 марта генерал-адъютант П. М. Волконский сообщал из Лайбаха другому генерал-адъютанту – А. А. Закревскому: «Весьма рад, что Миша мой Орлов женится; надеюсь, что после того остепенится. Я его очень люблю и сожалею, что ветренностию своею и легкомыслием он много делает себе вреда, так как у него душа и сердце предобрые и благородные чувства, но язычок проклятый не может удержать, воображая, что все, что он говорит есть свято, и что все должны быть с ним одного мнения». В ответном письме Закревский вторит ему: «Михайло Орлов, женившись, остепенится и к хорошим своим качествам прибавит скромность, которой у него доселе недоставало»37. Сам Александр I проявил живейшую заинтересованность в этой свадьбе. Он выразил желание быть посаженным отцом невесты38.
  1   2   3