Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Энн Бенсон Похититель душ




страница32/34
Дата06.07.2018
Размер7.85 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34

Глава 36
Местонахождение тринадцати детей оставалось неизвестным. Родители, все еще питавшие надежды на благополучное возвращение своих мальчиков, были в шоке от столкновения с жестокой реальностью – они узнали о том, что произошло с Эрлом Джексоном и Джеффом. Большинство из них настаивали, чтобы власти приложили все усилия и узнали, что случилось с телами.

Уилбур отказывался работать со следствием, он в буквальном смысле над нами издевался. Но мы знали, что он проделывал с мальчиками, – все было записано на пленку. Он использовал каждого похищенного ребенка в качестве «актера» в жутких фильмах с пытками и настоящей смертью. Во время обыска на студии «Ангел филмс» удалось обнаружить прекрасно замаскированный сейф, в котором отдельно от других лежало несколько роликов с пленкой. Я до конца жизни буду спрашивать себя, почему Уилбур не рассказал об их существовании Шейле. Возможно, он сохранял безумную надежду использовать эти пленки.

Уилбуру Дюрану удалось избавиться от тел своих жертв, но по каким то необъяснимым причинам он сохранил их кроссовки. А потом – кто бы мог подумать! – несколько продюсеров пришли к нам и рассказали, что Уилбур, не особо афишируя, показывал куски из своих фильмов вместе со сценариями в надежде подписать договор на создание полнометражного фильма.

«Это была детская порнография с изнасилованиями, – сказал нам один из них, – без малейших попыток ее смягчить. Совершенно не мой рынок. Но специальные эффекты были великолепны, все выглядело абсолютно реальным. Никогда не видел ничего подобного», – признался он.

Не было ничего удивительного в реальности этих пленок. К счастью, их не начали распространять.

«Это было уже слишком, – сказал один из кинопрокатчиков.– Но вы можете не сомневаться, копии еще всплывут. На такие вещи существует устойчивый спрос на черном рынке».

Он оказался прав. Фильм без названия стал хитом на порнографических сайтах, где специализировались на кровавых фильмах с педофилией. Все это было частью чудовищного плана Уилбура.

Никто из нас не сумел понять, почему кроссовки так много для него значили. Возможно, это было единственное, что объединяло его жертвы и что он мог держать на виду у всех. Вероятно, ему приносил огромное удовольствие тот факт, что люди регулярно видели его коллекцию, но даже представить себе не могли, что это такое. Эркиннен не ошибся, когда утверждал, что убийцы склонны сохранять какие то вещи, которые напоминали бы им о жертве; Джеффри Дамер набил холодильник головами жертв, а в морозильной камере держал части их тел на случай, если ему «захочется перекусить». Эд Гейн76, прототип Ганнибала Лектера из «Молчания ягнят», заходил так далеко, что срезал загорелые участки кожи своих жертв. Он даже начал шить себе купальник в виде майки и трусов из этих драгоценных кусочков, когда его поймали. В той книге, которую мне одолжил Эркиннен – представляете, она все еще лежит на тумбочке возле моей постели, – я прочитала о рыцаре из пятнадцатого века, аристократе Жиле де Ре, который хранил головы почти трехсот жертв, чтобы иметь возможность размышлять о том, какая из них самая красивая.

О Господи!

Кроссовки хранились прямо в студии, так что их мог увидеть кто угодно. Абсолютно ненужный риск, но Уилбур рассчитывал, что это сойдет ему с рук. Довольно долго так и было. В конечном счете именно желание находиться поближе к уликам собственных преступлений и выдало Дюрана.

Меня преследует ощущение, что Уилбур понимал, как рискует.

«Наверное, он хотел, чтобы его поймали, – сказал мне Док во время одного из наших разговоров, после того как кошмар закончился.– Скорее всего, в этом для него было что то привлекательное».

Не исключено, что некая часть Уилбура Дюрана ужасалась собственным деяниям, возможно, в нем еще оставалась какая то толика разума, пытавшаяся противиться безудержному натиску безумия.

Так или иначе, но, когда детективы начали оказывать на него серьезное давление, пытаясь выяснить, где находятся тела остальных похищенных детей, они потерпели неудачу.

– Какие похищенные дети? – постоянно спрашивал Дюран.



И Шейла добавляла:

– Мы не признаем других похищений.



Это был открытый вызов, который выводил из себя Спенса и Эскобара, официально назначенных детективами, отвечающими за расследование. В беседах с Шейлой Кармайкл осторожно подняли вопрос о смягчении наказания в обмен на сообщение о местах, где спрятаны тела остальных жертв. Шейла внимательно все выслушивала, а потом вновь и вновь заявляла, что ее клиент не имеет никакого отношения к исчезновению остальных детей. Однако она тут же подала заявление о приостановке судебного разбирательства – поскольку как адвокат Дюрана чувствовала себя обязанной донести до сведения своего клиента все предложения, сделанные полицией и прокурором, и намерена поговорить с ним на данную тему – впрочем, она уверена, что это ни к чему не приведет, поскольку ему неизвестно об исчезнувших мальчиках.

– Вы ведь знаете, что он безумен, – добавила она, – так что от него можно ждать чего угодно. Я не могу предсказать заранее, как он отреагирует.



Джим Йоханнсен встретился с семьями жертв, чтобы объяснить им, какие переговоры идут между сторонами. Он хотел получить «разрешение» от семей на их дальнейшее ведение. Среди прочего, он осторожно спросил, нельзя ли обещать Дюрану, что прокурор не станет настаивать на смертном приговоре, если он расскажет о местонахождении тел.

Я сочувстровала всем этим людям. Они оказались перед ужасным выбором: если прокурор будет настаивать на вынесении смертного приговора, они могут никогда не узнать, что произошло с их сыновьями.

Я не знаю, может ли удовлетворение от мести стать достаточной компенсацией за неизвестность. Тайна гибели детей умрет вместе с Дюраном. И для тринадцати семей это дело никогда не будет завершено. Каждый день они будут ложиться спать с надеждой на чудо – а вдруг их ребенок все еще жив, все еще пытается вернуться домой, как потерявшаяся собака. Ничего более страшного с ними не могло случиться. Некоторые семьи стыдились встречаться со мной, поскольку они согласились на проявление снисходительности к подсудимому в обмен на уверенность. Я понимала, чего они хотят: чтобы жить дальше, им необходимо поставить точку. То, что я знала о Джеффе, было одним из самых причудливых даров жизни. Однако для них все обстояло иначе.

Я выполнила обещание, которое дала своей подруге журналистке, и не разговаривала об этом деле с другими репортерами. Было совсем непросто, поскольку они меня преследовали. Однако ни одну из семей не связывали подобные обещания – они могли говорить свободно. Некоторые так и поступали. Я была возмущена, когда узнала, что одна из семей продала свою историю бульварной газетенке за непристойную сумму. Продажа ужасов за наличные – как же это отвратительно! Непростительно!

Сколько же раз во время споров с Йоханнсеном мне хотелось сказать родителям погибших детей: «Вы не понимаете, на что готовы согласиться! Неужели теперь, после всего, что вам известно об этом монстре, вы сможете пойти на сделку с ним? Он хочет привлечь к себе всеобщее внимание; он уже получает любовные письма и предложения руки и сердца от всех женщин страны с извращенными представлениями о реальности. К его камере протаптывают дорожки представители самых грязных бульварных газетенок, умоляя поделиться откровениями. А вы подливаете масла в огонь».

Но я не могла. Законы профессии не позволяли мне поделиться подробностями этого дела; если тайна следствия будет нарушена, исход процесса может быть поставлен под угрозу. Эти люди уже начали продавать свои собственные истории, и я не могла рисковать тайнами следствия.

Решение Йоханнсена о том, что он будет требовать смертного приговора, было озвучено во время тщательно подготовленной пресс конференции; Шейла Кармайкл выступала мало, однако сумела извлечь пользу для своего клиента из слов прокурора.

– Мы намерены защищать Уилбура Дюрана против любого и всех обвинений, насколько позволяет закон, – заявила она, после того как официальная часть подошла к концу.



Она сделала все, что было в ее силах, чтобы среди присяжных оказались самые удобные для них люди. Шейла постаралась исключить из состава бабушек, учителей, родителей, всех, кто имел хоть какое то отношение к детям. Но идеального состава присяжных для Уилбура Дюрана – бездетные мужчины с сомнительным представлением о своем поле, с врожденным чувством права на собственное мнение и гибкими моральными устоями – не смог бы добиться даже самый изощренный и пристрастный консультант.

Двенадцать основных присяжных и шесть дублеров не производили впечатления людей, «склонных к вынесению оправдательного приговора», как, по слухам, заявила Шейла. Впрочем, ей удалось добиться включения двух людей, принципиально возражавших против смертной казни.

– Я не сомневалась, что этого будет достаточно, – заявила она в одном из интервью после окончания процесса.– Однако все пошло довольно странным путем. Отработанная стратегическая линия далеко не всегда развивается так, как вы предполагали.



Когда в начале процесса судья обратился к присяжным, он подчеркнул, что жюри должно вынести приговор (он ничего не сказал о возможной невиновности подсудимого), основываясь исключительно на фактах дела, и что в процессе выбора решения им не следует думать о максимальном наказании. Он также заметил, что в фазе вынесения приговора будут рассмотрены дополнительные свидетельства и улики, если подсудимого объявят виновным, кроме того, смертный приговор далёко не всегда приводится в исполнение. Судья также добавил, что присяжные не должны учитывать свои религиозные и политические убеждения при принятии окончательного решения – предупреждение, которое всегда дается, но редко принимается в расчет.

Я плакала как ребенок, когда Уилбура Дюрана признали виновным и приговорили к смерти.
Глава 37
Жан де Малеструа передал меня на попечение стражника, сказав, что мне нездоровится и меня нельзя выпускать из коридора, пока он не вернется. Затем он вошел в апартаменты Жиля, словно там не пряталось страшное зло. Когда через несколько минут он вышел, лицо его было мрачным.

– Он рассказал мне, что произошло, – проговорил епископ.– Он признался в убийстве Мишеля.



Я схватила его за руку и самым бесстыдном образом повисла на нем.

– Он издевался надо мной, он поведал мне все в самых мельчайших подробностях. А я его слушала; словно не могла не слушать. Какие ужасы, какие святотатственные вещи он говорил... Я в жизни не переживала ничего подобного...



Жан де Малеструа перекрестился и положил мне на лоб руку.

– Всемилостивый Отец Небесный, – громко произнес он слова молитвы.– Позаботься об этой женщине и подари ей утешение в темный час ее страдания.



Он провел меня по коридору к лестнице.

– Я искал вас в вашей комнате, но Жан сказал, что вы ушли, как ему показалось, повидать Жиля. Я очень удивился, но он сказал, что вы уже туда ходили. Жильметта... это правда?



Я едва заметно кивнула.

– Но... зачем?

– Потому что я хотела задать ему вопросы, на которые мог ответить только он. Плохо, что Жан вам все рассказал. Лучше бы вы ничего не знали.

На лице у него появилось так хорошо знакомое мне выражение неудовольствия, которое, как это ни странно, меня успокоило.

– Давайте не будем сейчас это обсуждать, сестра; позже у нас будет достаточно времени для разговоров. Должен признаться, я рад, что он мне сказал. Одному Богу известно, что вы могли натворить. Для женщины, занимающей ваше положение, так себя вести...

– Будь проклято мое положение! Почему я должна жить, руководствуясь тем, что оно от меня требует?

– Потому что мы все живем по этим законам, и так должно быть, чтобы не допустить наступление хаоса, рожденного беззаконием.– Он немного помолчал, а потом добавил: – Должен заметить, мы все видели, что происходит, когда кто то забывает про закон – а в случае с милордом и вовсе его презирает. Впрочем, учитывая все обстоятельства, великодушный судья посчитал бы, что вы не заслуживаете наказания за убийство милорда.

– Как в случае с женщиной, убившей мужа, который чуть не забил ее до смерти?

– Это совсем другое дело. То, что вам довелось пережить, гораздо страшнее.

– Вы даже половины того, что мне пришлось пережить, не знаете.

– Au contraire77, – сказал он, и я услышала, как потеплел его голос.– Я все знаю.

– Это невозможно. Если только Жан вам не рассказал.

– Мне не нужно было говорить с Жаном или еще кем нибудь, чтобы понять, что вас мучило. Вы несколько месяцев подозревали, что милорд убил вашего сына. А теперь узнали, что он действительно это сделал.

– Почему же вы ничего не говорили мне раньше?

– Потому что, как и вы сами, в глубине души я не был в этом уверен – до нынешнего момента. А еще потому, что он совершил множество других убийств, и нам не требовалось доказательств в его виновности в смерти Мишеля, чтобы вынести ему приговор. Я довольно долго думал, что иначе и быть не могло. Я хотел вас защитить, сделать все, что в моих силах, чтобы вы не узнали правды.



Я тоже этого хотела, так сильно, что мое сознание защитило меня, отказавшись видеть очевидные вещи. Где то посреди дороги откровений я наткнулась на страшную правду, которая окатила меня с головы до ног, точно ледяной дождь. Некоторое время, пока у меня еще были силы, я куталась в промасленный плащ, и тяжелые, жуткие капли скатывались с его поверхности. Мне удалось на время изгнать свои подозрения, когда Жиль сказал, что никогда не сделал бы ничего подобного. Почему я ему поверила? По той же причине, по которой он убивал, – он хотел убивать, и у него была такая возможность. Я хотела верить, и он мне ее предоставил.

Мы молча спускались по лестнице, а когда вышли во двор, я сказала:

– Спасибо за то, что пытались меня защитить, но, узнав правду, я сумела освободиться от ее тяжести. Я столько лет несла в себе сомнения насчет того, что случилось с Мишелем. Боюсь, теперь, когда я рассталась с этим грузом, мне будет его не хватать. Там, где когда то была надежда, появится пустота.

– Вы найдете, чем заполнить пустоту, – сказал он и нежно убрал выбившиеся пряди моих волос под белый покров.– Мы постараемся вас занять, уж можете не сомневаться.

Жан, видимо, уже пришел в себя и присоединился к делегации, с которой сюда приехал, потому что в комнате его не оказалось.

– Я понятия не имею, сколько сейчас времени, – сказала я и без сил опустилась на кровать.– В жизни так страшно не уставала. Наверное, я буду очень долго спать. Но прежде, умоляю вас, откройте мне, что вы сказали милорду, когда вошли к нему?

– Сейчас не время обсуждать подобные вещи.

– Ваше преосвященство, пожалуйста, сейчас самый подходящий момент.



Одной рукой он потянулся к двери и закрыл ее, а потом осторожно опустился на мой маленький стул. Он тут же увидел синее платье, но ничего не сказал.

– Я заключил с ним соглашение. Завтра милорд сделает новое признание. Он расскажет, что начал совершать свои преступления в юности, а не в тот год, когда умер его дед.



Жиль де Ре имел полное право сказать все, что он пожелает, завтра; это право он уже получил, и оно не могло быть у него отнято. Это будет для него последним шансом обратиться к представителям Господа, чтобы объяснить свои поступки.

– И он ничего не скажет про убийство Мишеля.

– Нет, но, если хотите, я могу потребовать, чтобы он в этом признался.

– Нет, – тихо ответила я.– Выслушать все это снова я не смогу. Но вы там были какое то время. Наверняка вы говорили о чем то еще.

– Мы договорились кое о чем еще, но сейчас это не имеет значения, и вам не стоит беспокоиться.– Он встал, пожалуй, слишком резко.– Я оставляю вас с вашими снами. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мой епископ.



Я осталась наедине с горькой правдой. Прежде чем лечь в кровать, я сняла все, что на мне было надето: облачение, рубашку, даже золотую цепочку, висевшую на шее. Мне хотелось выглядеть так, как в тот момент, когда я появилась на свет, без украшений и прочих глупостей, – я рассчитывала, что таким способом мне удастся представить себе, что меня не коснулись земные печали. Но ничего у меня не получилось. Сознание не позволило.

Мне снились неописуемо темные сны. Я несколько раз просыпалась в поту, когда передо мной всплывало обезглавленное тело моего сына. Он звал меня и бежал за мной, я от него убегала, а в следующем сне мы менялись местами. Я видела его блестящие от крови внутренности, потом он о них спотыкался, терял равновесие и катился вниз по склону к берегу ручья неподалеку от дубовой рощи, и оставался на земле, корчась от боли. В другом коротеньком сне я держала в руках его голову, но остального тела не было видно. Мы стояли около могилы, наверное, Этьена, и из его безжизненных глаз катились слезы. Из моих тоже. Когда я проснулась, подушка моя была мокрой, а глаза опухли от слез.

И снова милорд все рассказал, он даже исправил недостатки, возникшие в признании, которое он сделал в своих личных покоях. Он не упомянул имени Мишеля, хотя других детей вспоминал подробно и с указанием имен – особенно мальчика по имени Виан, обезглавленное тело которого Пуату засунул в отхожее место.

Как и было обещано, он подробно рассказал о времени, когда ступил на эту ужасную дорогу, но не сдержался и обвинил в своих несчастьях других.

– ...С самого юного возраста, и что я грешил против Бога и нарушал Его заповеди и нанес оскорбление нашему Создателю из за того, что со мной неправильно обращались в детстве, когда, не знавший ни в чем отказа, я делал все, что хотел, и доставлял себе удовольствие, совершая всевозможные дурные поступки.



...Что я грешил против природы способами, описанными без привлечения подробностей в статьях обвинения, и согласен на то, чтобы они стали всеобщим достоянием и были переведены на доступный язык, потому что большинство жителей этих мест не знает латыни. Пусть, к моему величайшему стыду, эти показания будут выставлены на обозрение народа, потому что, только признавшись открыто в своих преступлениях, я смогу получить прощение Бога и отпущение грехов. Из за того, что в детстве я был очень тонкой и чувствительной натурой...

Брат Жан ла Драпье сидел с одной стороны от меня, а брат Демьен де Лиль – с другой. Они одновременно схватили меня за руки, когда я, не в силах справиться с гневом, попыталась встать.

Мой голос прозвучал тихо, но слова я выговорила очень четко:

– Он никогда не был тонкой и чувствительной натурой.

– ...Я стремился к разнообразным удовольствиям и совершал дурные поступки, как только мне представлялась такая возможность. Прошу вас, отцы, и матери, и соседи всех маленьких мальчиков, живущих на этом свете, заклинаю вас, прививайте им хорошие манеры, воспитывайте собственным примером и, опираясь на учение церкви, внушайте им вечные истины и наказывайте их, чтобы они не угодили в ту же западню, в какую попал я. Движимый страстями и стремлением удовлетворять свои чувственные желания, я заманивал к себе и приказывал своим слугам приводить маленьких детей. Их было так много, что я не могу назвать точного числа. Я всех убивал – сам или это делали мои слуги, – но лишь после того, как совершал грех содомии, изливая свое семя им на животы, как после их смерти, так и до. Де Силлэ и де Брикевилль, как правило, были со мной, а также Пуату, Анри, Россиньоль и малыш Робин.

Мы мучили детей самыми изощренными способами, например распарывали им животы или отрезали головы кинжалами или простыми ножами. Иногда мы наносили сильный удар по голове дубиной или чем нибудь вроде того. А еще мы связывали их и подвешивали на крючок или деревянный гвоздь, и я насиловал их, пока они умирали. Множество раз я садился на живот умирающего ребенка и смотрел, как он отходит в мир иной. И мы – Анри, Пуату и я – смеялись над ними.

Я обнимал мертвых детей, и восхищался их головами и конечностями, и пытался решить, кто из них был самым красивым. Я хранил их головы, пока не наступило время, когда мне пришлось расстаться с большей частью...

Он заклинал родителей, правильно воспитывать своих детей, беречь их от падения в пропасть, в которую угодил он.

– Тех из присутствующих, у кого есть дети, я умоляю внушать им с самых первых дней веру в Бога и его законы, а также воспитывать в добродетели. Следите за своими детьми, которых не следует одевать в роскошные одежды и позволять им жить в праздности. Сделайте все, что в ваших силах, чтобы у них не развилось стремление к красивым вещам и вину, потому что именно эти желания приводили меня в состояние крайнего возбуждения, в коем я и совершил большинство своих преступлений.



Наконец он попросил прощения у тех, кому причинил зло.

– Я умоляю родителей и друзей тех детей, кого я так жестоко убил, простить меня и одарить своим благословением, а также молить вместе со мной Бога о спасении моей души.



Когда он закончил, в зале повисла звенящая тишина. Потом со своего места поднялся Шапейон.

– Итак, пришло время назначить день для вынесения приговора, – сказал он.

– Да, – проговорил Жан де Малеструа, и я услышала в его голосе то же сильное желание, чтобы все это поскорее завершилось, которое испытывала сама.– Мы соберемся завтра для вынесения приговора.

Он ударил молотком по столу и тоже встал. Заседание суда подошло к концу.

Это признание милорда Жиля стало последним.

– Не думала, что его новые откровения так на меня подействуют – ведь я уже столько всего о нем узнала, – сказала я Жану.– Но каждое его слово разрывает мне сердце.

– Учитывая, какая правда нам открылась, причинить нам боль сейчас совсем не трудно. То, что он убил моего брата... Разве может быть что нибудь страшнее?

– Я думаю, что первая рана, которую он тебе нанес, была не менее ужасной, – сказала я.– Стать предметом домогательств, выслушивать угрозы, быть вынужденным прикасаться... подчиниться...



Я плакала, но уже без слез – их больше не осталось. Мне даже говорить было трудно, и мой голос звучал едва слышно.

– Предаваться греху содомии. Боже праведный, Жан, я бы все отдала, чтобы вернуть то время и все изменить. Мы бы могли покинуть это исполненное зла место, уехать куда нибудь...

– И что бы мы делали, матушка? Стали бы крестьянами? Но ведь отец не был земледельцем или скотоводом. Он был солдатом, а солдаты, которые не находятся на службе, превращаются в разбойников, чтобы прокормить свои семьи. Наши мечты и надежды, мое образование, служба Мишеля – все пошло бы прахом.

Конечно же, он был прав. Он защищал тех, кого любил, и все, о чем мы мечтали. Но такой дорогой ценой. То, что он после свершенного над ним насилия, став взрослым мужчиной, превратился в достойного человека, я считала чудом.

– Идем, – сказала я и встала с жесткой каменной скамейки, на которой мы сидели во внутреннем дворе.



Подул холодный октябрьский ветер, и я замерзла: почти не чувствовала пальцев, носа, щек.

– Давай забудем наши печали и вспомним, что на свете есть еще и радости.



И мы отправились на поиски брата Демьена. Наш садовник, совмещавший с любимым занятием службу во имя Господа, сразу же после того, как заседание суда объявили закрытым, отправился проследить за сортировкой яблок. Самые лучшие будут перенесены в холодный подвал, чтобы радовать нас зимой. А те, которым не повезло и у них на боку имеются вмятины или пятна, пойдут под пресс. Потом сок перельют в дубовые бочки, где он будет некоторое время бродить. Я бы с наслаждением сейчас выпила стаканчик или даже два восхитительного вина, чтобы немного смягчить воспоминания о прошедшем дне.

Когда мы вошли в сарай, где хранился урожай, нас тут же окутали чудесные запахи, да и воздух здесь оказался теплее, чем снаружи – там уже пахло поздней осенью и обещанием холодной зимы. Бочки и горы яблок были повсюду. Брат Демьен отложил несколько великолепных красных яблок в сторону. Я взяла одно и принялась с восхищением вертеть его в руках.

– На завтрак его преосвященству?

– И в подвал герцога Иоанна, – ответил он.

Он огляделся по сторонам, проверяя, как идут дела.

– Все замечательно, – заметил он, – хотя в этом году нас много отвлекали.– Он рассеянно вынул яблоко из одной бочки и переложил в другую.– Боюсь, я уделял меньше внимания нашему урожаю, чем следовало. Разумеется, братья и сестры работали и без меня и прекрасно со всем справились, но со мной получилось бы гораздо лучше.



Иными словами, ему не пришлось бы перекладывать яблоки из одной бочки в другую.

– У нас выдался необычный урожай, – проговорила я. – Да и год не совсем обычный.

– Спаси нас Господи от еще одного такого же года, – сказал брат Демьен и перекрестился, чтобы придать своим словам дополнительную силу.– Но, боюсь, он станет еще более запоминающимся, и довольно скоро.

– Почему? – спросила я.

– Я слышал, что милорд Жиль намерен говорить с его преосвященством и Л'Опиталем. Он хочет заключить сделку.

– На какую сделку он может сейчас рассчитывать?

– Касающуюся его смерти.

– Но никто не сомневается, что его приговорят к смерти. Его преосвященство ни за что не согласится на простое тюремное заключение.

– Разумеется, – проговорил брат Демьен.– Это не обсуждается. Но мне сказали, что он желает обсудить способ.

Меня снова охватил почти невыносимый гнев; но я надеялась, что сумела не выдать себя. И не сомневаюсь, что мне это не удалось, потому что оба молодых священника – мой сын и брат Демьен – тут же внимательно на меня посмотрели.

Я снова накинула капюшон и, не говоря ни слова, повернулась к двери. Еще прежде, чем Жан успел вымолвить хоть слово, я помчалась к замку.

Мой сын, который был моложе, естественно, сумел меня догнать. Но я не позволила ему сопровождать меня к Жану де Малеструа. Должна заметить, что он повел себя в неподобающей для священника манере: иными словами, принялся ругаться. Превратился в возмущенного сына, пытающегося остановить мать. Но я не поддалась на его уговоры.

Его преосвященство сидел за столом, перед ним стоял поднос с ужином, повсюду были разбросаны бумаги, к еде он не притронулся. Беспокойство на его лице сменилось радостью, когда он меня увидел, и его улыбка показалась мне искренней.

– Я думал, вы будете ужинать с сыном, иначе непременно пригласил бы вас.

– У меня сегодня нет аппетита.– Я показала на поднос.– У вас, похоже, тоже.

– Мой желудок упрямо твердит, что не желает никакой еды.

– И не удивительно, учитывая то, что мне сказали пять минут назад. Неужели милорд действительно намерен просить снисхождения? Я слышала о какой то сделке.

– Да.

– И вы собираетесь пойти ему навстречу?

– Только если меня вынудят обстоятельства, а я такого поворота событий представить себе не могу. Если только до завтрашнего дня не случится что нибудь ужасное, я приговорю его к сожжению на костре, чтобы он превратился в кучку пепла. А потом позабочусь о том, чтобы пепел развеяли по ветру.



Ужасная, немыслимая судьба для человека, который верит в загробную жизнь. Как же это страшно – знать, что твои останки будут развеяны по ветру, как жалкая пыль. Но ничего другого он не заслужил.

– Я не единственная, кто не обретет на этой земле покоя, если вы проявите к нему милосердие. Он не пожалел моего сына и тысячи других сыновей.

– И вы не одна, кто так думает, – тихо сказал он.– Но я обязан выслушать его просьбу – как судья и слуга Господа.

– Когда вы с ним встретитесь?

– Приговор будет вынесен завтра. Значит, я должен встретиться с ним сегодня.

– Я дам вам тот же совет, который дали бы мне вы, если бы мне предстояло войти в прибежище зла.

– А именно...

– Не позвольте ему усыпить вашу бдительность. Дьявол – мастер лжи и принимает самые разные обличья, и вам суждено с ним встретиться в верхних апартаментах.



Я вернулась к сыну, и мы сделали вид, что ужинаем. Мы возили еду по тарелкам, перепачкали все пальцы, но наши вилки так и остались без дела. Наконец молодая сестра, которая принесла нам подносы, вернулась и забрала их, почти в том же виде, в каком они были доставлены.

На вечернюю службу мы отправились вместе, а когда каждому пришло время обратиться к Богу со своими просьбами и желаниями, я попросила его позаботиться о том, чтобы наказание Жиля де Ре было быстрым и верным.

– Завтра вынесут приговор, – сказала я, поднимаясь с колен.– Мы будем присутствовать на заседании в память о моем сыне и твоем брате, а также тысяч других детей, отнятых у матерей.

– Аминь, – сказал Жан.

Выйдя из часовни, мы разошлись в разные стороны, он намеревался присоединиться к тем, с кем приехал сюда, а я отправилась в монастырь. Когда я шла по двору, ко мне приблизилась молодая сестра и передала, что его преосвященство хочет со мной поговорить.

Я тут же без колебаний направилась в его апартаменты.

Епископ предложил мне сесть, и я повиновалась, но, устроившись поудобнее, сразу начала задавать вопросы.

– Как прошла встреча?



По выражению его лица, на котором застыла боль, я поняла, что он согласился на просьбу милорда.

– Он будет похоронен на освященной земле, – тихо ответил он.– Сначала мы его повесим, затем предадим тело огню, но труп будет извлечен из пламени, прежде чем превратится в пепел.



Он посмотрел мне в глаза, словно ждал ответа. Я сознательно помолчала несколько мгновений, прежде чем заговорить снова.

– Символическое сожжение.– Я испытала страшную горечь и была недовольна, но не находила слов, чтобы выразить свои чувства.– А что насчет остальных?

– Он попросил, чтобы им позволили умереть после него – они должны видеть его казнь и знать, что он не избежал наказания; он считает, что они это заслужили, учитывая, что он вовлек их в свои преступления, ведь они состояли у него на службе. Он уверен, что, если бы не его влияние, ни Пуату, ни Анри не вели бы такую гнусную жизнь. Я согласился.

Мне показалось, что это разумное решение судьбы слуг.. – И он умрет так, как вы сказали?

– Да.



Я даже не пыталась скрыть свое горькое разочарование.

– Вы заключили дьявольскую сделку, ваше преосвященство.– Возмущенная и сердитая, я встала и повернулась к нему лицом.– Что он предложил вам взамен? Ключ к сундуку, наполненному золотом, который вы должны доставить герцогу Иоанну? Формулу, позволяющую превращать один металл в другой? Святые Дары Христа?

– Жильметта, я не могу сказать...

– Я ожидала от вас большего.



Не говоря ни слова, я повернулась и вышла, не скрывая слез боли от еще одного предательства.

Я стонала и металась на своей постели всю ночь. Я ворочалась с боку на бок, и простыни пропитались потом. На следующий день утром суд собрался с единственной целью – объявить вину Этьена Коррило, известного под именем Пуату, а также Анри Гриара, слуг барона Жиля де Ре, которых приговорили к смерти через сожжение. Оба смотрели в пространство и, казалось, ничего не замечали вокруг себя. Ни тот ни другой не произнесли ни слова в свою защиту. Их отвели в холодный, темный, грязный подвал, где они останутся до конца своих жалких жизней, в то время как их умный и проницательный господин будет спать на роскошной постели в комнате с пылающим камином. Такова Божья справедливость, хотя, с моей точки зрения, называть такое справедливостью просто непристойно.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34

  • Глава 37