Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Энн Бенсон Похититель душ




страница3/34
Дата06.07.2018
Размер7.85 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34

Глава 3
Прошло много лет с тех пор, как мой Мишель исчез в самом расцвете юношеских сил и красоты, и мне удалось – путем постоянного бичевания собственной души – немного справиться с болью. Невозможно забыть страдание, которое испытываешь, потеряв дитя; можно лишь рассчитывать, что со временем воспоминания станут не такими мучительными. Иначе не может быть – потому что дух ушедшего ребенка должен навсегда остаться в сердцах тех, кто его любил, чтобы он находился среди нас. Я часто спрашивала себя, за что Бог возложил на мои плечи столь тяжкую ношу и почему сущность мальчика по имени Мишель ла Драпье отдана мне на сохранение. И как можно сберечь милую невинность, чудесное любопытство, глубину характера? У меня нет ни одного портрета моего мальчика, если не считать того образа, что каждый день возникает в моем бодрствующем сознании на пути к сердцу, в котором жива надежда. Он высокий и стройный, руки и ноги обещают стать сильными, а глаза у него цвета апрельского неба. Как удержать его тепло, нежность объятия, звучание ломающегося голоса? И потому я нередко чувствую, что у меня просто не хватит на это сил.

Мадам ле Барбье сначала вскрикнула, когда я ей все рассказала, а потом выругалась, и я услышала горечь в ее голосе; она с такой силой схватила меня за руку, что я испугалась за свои кости. Потом несчастная, измученная женщина обняла меня за плечи, и по ее щекам потекли слезы невыразимого отчаяния и сострадания ко мне, к себе, к нашим пропавшим сыновьям, слезы ужаса перед всеми мучительными, наполненными болью днями, которые я пережила, а ее еще ждут впереди. Ее горе было безгранично, и я испугалась, что она не выдержит и упадет на землю. Я подвела ее к скамье с мягкими подушками и усадила, а она приникла к моему плечу и дала волю слезам. Когда у нее уже не осталось сил плакать, она опустила голову мне на колени, несколько раз тяжело вздохнула и задремала.

Я знала, в отличие от многих других, что никакие слова не сделают ее боль менее мучительной, никакое сочувствие не облегчит страдания, коему, в чем я уже имела возможность убедиться, не будет конца. Сейчас ей нужен был человек, который молча посидел бы рядом, пока она попытается облегчить душу и освободить ее от боли, понимая, что все усилия бесполезны.

То же самое в черные, наполненные отчаянием дни моей жизни сделала для меня – какая ирония судьбы – невеста Христа, которая ушла в монастырь (по собственной воле, в отличие от меня), когда умер ее муж. Она славилась своей добротой и доказала это, не жалея ни сил, ни времени, когда другие обитатели замка потеряли терпение и не могли больше переносить моих слез и жалоб, когда даже Этьен не выдерживал моих страданий, она единственная дарила мне утешение, и в ее присутствии мне становилось легче. Она заставила меня снова выйти на свет, который я так сильно прежде любила, и не позволила погрузиться в манящий, сладостный мрак, казавшийся мне единственным надежным местом после исчезновения Мишеля. Тогда свет был для меня невыносим, и я считала, что всю жизнь буду носить знак невыразимого позора и больше никогда не смогу чувствовать себя равной среди тех, у кого таких шрамов нет.

Я убедила себя, что исчезновение Мишеля является следствием моей ошибки, что я не сумела до конца исполнить свой долг, что трагедии можно было бы избежать, будь я внимательнее, будь я лучшей матерью, соколицей, защищающей своего птенца. Поверить, что это самая обычная случайность, что Бог по какой то причине оградил милорда Жиля и наложил свою длань на моего сына, было невыносимо, потому что тогда получалось, будто надежды на безопасность в нашем мире нет никакой.

Мне было гораздо легче убедить себя, что мой сын пропал по какой то причине и что я сама во всем виновата. В конце концов, мы всегда стремимся найти кого нибудь, на кого можно возложить вину за случившееся. Но моя дорогая сестра во Христе заставила меня понять, что нам не дано изменить того, что Он сделал, несмотря на самые отчаянные попытки помешать исполнению Его воли. Я смогла до определенной степени себя простить, но на это ушло много времени.

Я сидела, положив руку на голову мадам; в какой то момент я вдруг решила, что сквозь волосы смогу почувствовать, как она упрекает себя в исчезновении сына, и твердо решила сделать для нее то, что было сделано для меня много лет назад, потому что мы с ней – всего лишь звенья в длинной цепи боли. Я сидела не шевелясь, пока она спала, положив голову мне на колени, и размышляла о том, как моя собственная рана порой казалась мне совсем свежей и причиняла невыносимую боль, в то время как другим представлялось, будто печальные события остались в далеком прошлом.

Когда она наконец пошевелилась и села, на ее лице остались следы слез, а глаза опухли. Уголком ее передника я вытерла ей щеки, и она посмотрела на меня, безмолвно спрашивая: «Это когда нибудь закончится?» Мне бы очень хотелось сказать ей: «Да», но это было бы ложью.

Она встала со скамейки и начала расхаживать взад и вперед. Я молча за ней наблюдала, хотя очень многое хотела ей сказать и о многом спросить. Когда она наконец заговорила, голос у нее дрожал, но это меня нисколько не встревожило – прошло много месяцев после смерти моего сына, прежде, чем мой голос обрел силу и твердость. Этьен часто и иногда довольно резко требовал, чтобы я говорила громче, и я обижалась. Видимо, благодаря качествам, присущим его полу, он оправился гораздо быстрее, чем я, хотя я заметила, что после смерти Мишеля он стал жестче. Мне так до конца и не удалось пробиться сквозь броню, которую мужчины часто надевают, чтобы отгородиться от сильных чувств, мешающих им выполнять свои обязанности, в особенности весьма неприятный долг солдата. Как может он испытывать сострадание к воину, чью голову должен отрубить? Это невозможно.

– Ваш сын, как его звали? – прошептала она.

– Мишель, – ответила я.– Ла Драпье.

Я ждала, но она никак не показала, что знает меня. Через несколько мгновений я сказала:

– Значит, вы меня не помните? Она взглянула мне в лицо.

– Нет, к сожалению, – ответила она.– Разве мы с вами знакомы, матушка?

Разумеется, мы обе очень изменились – тринадцать лет не могли не взять свое. Бог не желает, чтобы мы были привлекательными, став молодыми вдовами, которые еще могут иметь детей и претендовать на мужчин, коих не забрала война.

– Мы с вами время от времени встречались, когда мой муж и я служили в Шантосе.



Хотя у меня болели пальцы, после того как мадам ле Барбье их сжала, я потянулась и сняла покров. Затем я положила его на стол и пригладила волосы.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах появилась искра узнавания.

– Мадам ла Драпье, – выдохнула она.– Конечно же.

– Oui, c'est moi4, – подтвердила я.– Когда то вы называли меня Жильметтой.

– Но... я даже представить себе не могла, что вы...

– ...Сможете смириться с жизнью монахини, – закончила я за нее. Как ни странно, я отнеслась к ее реакции как к комплименту.– Я не совсем сама выбрала эту жизнь.– Я несколько раз сжала и разжала пальцы, чтобы снова их почувствовать.– Мой муж умер от ран после Орлеанской битвы.– Больше мне ничего не нужно было говорить.

Мадам ле Барбье медленно покачала головой, продолжая всхлипывать.

– Ну, по крайней мере, вам не нужно заботиться о пропитании.

– Не нужно, – не стала спорить я. – Кроме того, я не так одинока, какой чувствовала себя в последние дни службы у милорда. Все, кого я знала и любила... к тому времени ушли. Аббатство – приятное место, где я могу быть полезна. Я стала доверенным лицом его преосвященства, и он в некоторых вопросах полагается на мое мнение.

– Да, я вчера заметила.



Меня удивило, что в своем горе она была в состоянии обращать внимание на посторонние вещи. Как только она меня вспомнила, тут же начала припоминать и многое другое.

– Я помню вашего сына...– сказала она.– Только он был старше, чем можно подумать...

– Это мой старший сын, Жан, – объяснила я.– Он... был старше Мишеля. Сейчас он священник. В Авиньоне.

– Священник? – удивленно переспросила она.– Ему позволили?



«Немыслимо, – заявил Этьен, когда Жан впервые заговорил о своем желании стать священником.– Тебя даже слушать никто не будет. Ты должен стать солдатом, как я. Пусть твой младший брат, Мишель, служит Богу, как пристало ему по рождению».

– Он не обладал способностями, необходимыми для военного, – сказала я, – да и желанием тоже...



«Мишель с радостью будет военным. Умоляю тебя, Этьен, ради блага наших сыновей, пусть Жан станет вместо него священником».

– Мне было непросто убедить мужа позволить Мишелю вместо нашего старшего сына изучать военное искусство. Со временем он понял, что это было правильное решение. Мишель как раз начал учиться владеть оружием, когда он...



Прошло столько лет, а я по прежнему не могла выговорить этого вслух.

– Он... исчез, – прошептала я.



Несколько мгновений я не могла произнести ни звука, и мадам ле Барбье тоже молчала.

– Итак, Жан в Авиньоне...– проговорила она наконец.– Хороший город, так я слышала. Только очень далеко...

– Я ни разу там не была, хотя его преосвященство множество раз встречался со святым отцом с тех пор, как я поступила в аббатство. Он говорит, что это красивое место, особенно дворец, в котором живет его святейшество. Я очень скучаю по Жану, но, судя по всему, он счастлив... и наконец через несколько месяцев я вместе с его преосвященством должна отправиться в Авиньон.

Я увидела, что она искренне обрадовалась моим новостям.

– Как чудесно знать, что тебя ждет такое путешествие! Дорога будет тяжелой, но...

– Я никогда не боялась дорог – по правде говоря, даже получаю удовольствие от путешествий. А то, что ждет меня в конце, делает все неудобства незначительными пустяками.– Я похлопала себя по рукаву.– Он мне часто пишет; и я ношу его письма с собой, пока не запоминаю наизусть. Но это все равно не то же самое, что протянуть руку и коснуться его щеки.

– Прошу вас, зовите меня Агата, – сказала мадам ле Барбье и с горечью улыбнулась.– Мы с вами сестры, n'est ce pas?5 Ведь нас объединяют души наших сыновей, так что мы по настоящему близки.



Слезы снова потекли по ее щекам, и я обнимала ее за плечи, пока она не перестала плакать.

– Ну, хорошо, Агата, расскажите мне все, что вы знаете о том, что случилось с Жоржем, – попросила я.



Она прикусила губу.

– Ну, матушка...

– Жильметта, – поправила я ее.

– Жильметта. – Она попыталась улыбнуться, но у нее не очень получилось.– Иногда я не могу говорить ни о чем другом, но сейчас у меня такое чувство, будто вы попросили меня дойти до Святой земли и вернуться назад за две недели.



Я ничего не сказала, лишь легко прикоснулась к ее руке, чтобы поддержать. Она снова всхлипнула и начала свой печальный рассказ.

– Человек, на которого я работаю – портной Жан Пелетье, очень уважаемый мастер, – по прежнему иногда шьет одежду для леди Катрин, хотя мы так редко ее видим, что иногда мне кажется, будто она самое настоящее привидение. Порой, при определенных обстоятельствах, он выполняет заказы самого милорда Жиля, хотя их стало значительно меньше, после того как милорд полюбил путешествовать.



О его свите, великолепных кортежах, множестве слуг и лакеев в роскошных одеждах ходили легенды.

– Похоже, он никогда не задерживается надолго ни в одном из своих замков, – проговорила я.– Интересно, откуда у него страсть к путешествиям. В детстве у него такой склонности не было.

– Ну, он видел ее... в своем отце. Мы постоянно шили дорожные костюмы для милорда Ги, который отправлялся в то или иное путешествие. Как получалось, что его костюмы так быстро снашивались, я до сих пор не понимаю. Но теперь милорд Жиль подолгу остается в Шантосе, по крайней мере так говорит месье Пелетье. А ему это сказал его знакомый портной, который там живет. Мы же обслуживаем его, только когда он появляется в Машекуле.– Она поколебалась немного и добавила: – Получить с него деньги за сделанную работу довольно трудно, и потому мы не особенно стремимся иметь с ним дело.

Слава Богу, в мои обязанности не входило учить маленького Жиля, как следует обращаться с деньгами, – мне даже представить себе трудно, какие сражения мне пришлось бы выдержать. Эта тяжелая доля выпала Жану де Краону, который непревзойденной жестокостью вселил в своего внука такой ужас, что заставил его слушаться себя во всем, но тем не менее не сумел привить ему здравый смысл касательно того, как нужно разумно распоряжаться деньгами. Я могу себе представить, как Жан де Малеструа говорит: «Если дать человеку одну рыбу, он ее съест и будет испытывать голод, но, если научить его ее ловить, он забудет о голоде». Это было особенно верно в отношении состояния милорда, которое он получил без надлежащих наставлений, и потому, когда достиг совершеннолетия и его уже ничто и никто не мог сдерживать, бросился с головой в расточительство.

– Возможно, его тяга к путешествиям объясняется тем, что он пытается сбежать от кредиторов, – предположила я.

– Несомненно. И тем не менее месье Пелетье соглашается время от времени шить ему одежду; он говорит, что это поддержит его репутацию в глазах вельмож и даст ему возможность получать заказы от тех, кто готов платить. Он рассматривает это как разумное вложение денег. Мой Жорж...

Она замолчала на полуслове и задохнулась, как задыхалась я всякий раз, когда говорила про Мишеля, а потом медленно выдохнула, прежде чем продолжить, и мне показалось, что она очень осторожно подбирает слова.

– Месье Пелетье взял моего Жоржа в ученики перед тем...



Она снова замолчала, пытаясь найти верные слова.

– Короче говоря, мальчик регулярно ходил с ним в замок милорда, здесь в Машекуле. То, что он мне рассказывал, вселяло в меня беспокойство – фантастические истории о том, как его там принимали, иногда паж по имени Пуату, а время от времени и сам милорд Жиль. Он не платит долгов, однако живет роскошно и обращается со своими гостями, даже с простыми людьми, так, словно они члены королевской семьи. И с какой стати подобный интерес к простому ученику...



Она забыла тот день, много лет назад, когда милорд забрал у нее из рук ее маленького сына. «Ну ну, ангелочек, чего ты боишься?» Я оставила свои воспоминания при себе и сказала:

– Я с вами абсолютно согласна, это неприлично.

– Жорж стал с восторгом рассуждать о роскоши, которую видел. Я этого не одобряла и часто говорила ему, что он должен с радостью принимать свое положение, ведь ему повезло, что он стал учеником у такого прекрасного мастера. Разумеется, мои советы ему не нравились, но что я могла сделать? Он был учеником, почти взрослым человеком и практически вышел из под моего контроля.

– Иногда ремесленникам бывает трудно не мечтать о жизни, которую ведут аристократы.

– Я тоже видела эту роскошь, но всегда знала свое место. Однако сегодняшние молодые люди, похоже, забывают, что благополучия можно добиться только тяжелым трудом и усердием.– Она устало пожала плечами.– С другой стороны, в таком возрасте человек знает только собственные желания. Его можно сбить с пути истинного легким мановением руки. На моего сына, вне всякого сомнения, сильное влияние оказывал Пуату – тип, описать которого мне трудно. Могу сказать лишь, что в его присутствии мне становилось не по себе, словно под одежду забралась тысяча пауков. Жорж возвращался домой и рассказывал о невероятных благах, обещанных ему Пуату от имени милорда, о плате за работу, хотя мой сын еще далеко не настоящий мастер. О материалах и самых разных вещах, иглах, дорогих ножницах, – мне все это казалось слишком нереальным и недостойным доверия. Последнее, что ему обещали... лошадь в подарок.

– Лошадь? – Это и в самом деле слишком.– Замечательный подарок.

– Oui, Mere6. Слишком замечательный. Естественно, он был в полном восторге.

– Как и любой другой юноша на его месте.

– Я говорила, что ему следует с подозрением отнестись к такой невероятной щедрости, но он против моей воли все равно отправился в замок в назначенный день, чтобы получить там лошадь. Две недели назад. Когда он уходил, я дала ему пару бриджей, чтобы он доставил их по дороге, и велела получить за них деньги. Он рассмеялся и сказал, что отвезет заказ на своей новой лошади, что теперь мои поручения будут приносить ему удовольствие и он будет с радостью их выполнять.– Она опустила голову, и слезинка скатилась по щеке.– Он хороший мальчик. И хороший сын.

Мне не хотелось отнимать то доброе, что у нее осталось в воспоминаниях о сыне, и поэтому я молчала. Потом, когда мне показалось, что можно задать вопрос, я спросила:

– И никаких известий о нем с тех пор?

– Никаких.

– А в замке вы не спрашивали?

– Муж мне не позволил. Он сказал, что это его обязанность, как отца мальчика. Он отправился в Машекуль, но там ему ответили, что Жорж так и не появился в замке, чтобы забрать лошадь, и ее отдали кому то другому.

– А вы спросили, кто ему это сказал?

– Снова Пуату, паж милорда.

– И он больше не задавал ему никаких вопросов?

– Мой муж не считает возможным подозревать кого либо, кроме собственного сына.

Она не скрывала своего возмущения. Несчастная женщина не только потеряла сына, но и лишилась уверенности в собственном муже – тяжелая ситуация.

– А вы не попытались выяснить, видел ли его кто нибудь в тот день?

– Mais oui7, мать настоятельница. Разумеется, спрашивала.

Она назвала меня не Жильметтой, не матушкой, а матерью настоятельницей. Наша недавно возникшая близость не выдержала моих прямых вопросов. И как же глупо было с моей стороны спрашивать ее об этом – я сама мучила своими вопросами в Шантосе всех и каждого, пока они не начали меня сторониться как зачумленной.

– Андре Барбе сказал, что видел, как Жорж срывал днем яблоки за домом, в котором живут Рондо, у них там фруктовый сад. Сам он яблоки не слишком любит, и потому я решила, что он готовил угощение для лошади.

– И больше никто его не видел...

– Никто.



Сколько же раз я пыталась узнать, что делал мой Мишель в свои последние часы со слов тех, кто его видел? И не сосчитать.

– А этот Барбе, он Жоржа не видел? /

– Он не видел, как Жорж ушел из сада. Да и никто другой его не видел. А я спрашивала многих. Правда, Барбе мне сказал кое что.– Она тяжело вздохнула.– Он сказал, что встретил какого то мужчину, незнакомого, на дороге между Машекулем и Нантом. Узнав, что Барбе из Машекуля, незнакомец пришел в страшное волнение и предупредил, что мы должны как следует присматривать за нашими детьми, потому что им грозит опасность быть украденными. А еще он спел песенку с такими словами: «Sur се, Гоп lui avait dit, en se merveillant, qu'on у mangeout les petits enfants».

Я была потрясена. Та самая фраза, которую написал мне Жан, слова, заставившие меня заинтересоваться тем, что случилось с мадам ле Барбье, именно их пробормотал прохожий, указавший мне дорогу к ее дому. Но Жоржу было шестнадцать, он уже не маленький ребенок, по крайней мере не настолько маленький, чтобы его можно было съесть. Впрочем, не все шестнадцатилетние мальчики выглядят как взрослые мужчины.

– Агата, скажите мне, Жорж был не слишком крупным мальчиком?

– Он еще продолжал расти.

– А Барбе сказал вам, откуда пришел тот незнакомец?

– Сен Жан д'Анжели.

Довольно далеко. Но плохие новости путешествуют быстро, особенно по темным дорогам.

По просьбе Агаты ле Барбье я провела с ней еще час, хотя говорить нам было больше не о чем, я задала ей все вопросы, которые собиралась задать. Она предложила мне перекусить тем немногим, что у нее было, и я согласилась; мой отказ мог ее оскорбить. В самый тяжелый период после исчезновения Мишеля я не могла сделать и десяти шагов, если меня кто нибудь не заставлял. Мадам ле Барбье прошла из своей деревни через лес до самой часовни аббатства; она предстала перед епископом, пусть и не в самом привлекательном виде, и рассказала свою историю, которую епископ не пожелал слушать. Затем в кромешной темноте добралась назад, до своего дома. А сегодня справилась с болью, когда я задавала ей свои вопросы. Эта женщина, наделенная сильным характером, вызвала у меня глубокое уважение.

Теперь же пришла моя очередь показать, что у меня есть характер. Я быстро шагала назад, в аббатство, по лесу, окутанному сгущающимися сумерками, минуя страшные тени и ямы, и ветки, норовившие схватить меня за одежду, но ужас перед этим лесом отошел на задний план, уступив место другому пугающему видению – как выгнутся красиво очерченные брови Жана де Малеструа, когда я расскажу ему, что мне удалось узнать.

– ...На это ему с изумлением сказали, что здесь едят маленьких детей.

– Да, в песенке, ваше преосвященство, и от мужчины, который указал мне дорогу. А еще от кое кого, кому сказал раньше тот, кто слышал от другого человека. И свидетель клянется...

Я не стала упоминать мадам ле Барбье и Жана, чтобы не отвлекать епископа от сути проблемы.

– Жильметта, я много раз говорил, что нам не следует обращать внимание на сплетни...

– Это не сплетни, – твердо возразила я, хотя колени у меня дрожали.– Я узнала все это в результате расспросов.– Наконец я достала из рукава письмо Жана и раскрыла его, чуть более резко, чем следовало.– Посмотрите на письмо моего дорогого сына, которое пришло из самого Авиньона. Все это имеет прямое отношение к причине, заставившей меня отправиться в Машекуль.

Я вздрогнула, потому что выдала себя, а на лице епископа появилась хитрая улыбка.

– В таком случае я, видимо, ослышался, – заметил он. – Мне казалось, вы пошли в Машекуль, чтобы купить нитки и иголки.



Оказавшись уличенной во лжи, я попыталась придумать достойный ответ.

– Да, ваше преосвященство. Это была главная цель.

– Жильметта, вам не следует лгать. Я не настолько суров, чтобы женщина не могла сказать мне правду.

Клянусь всеми святыми, своей строгостью он сам вынудил меня солгать. Но сейчас было не слишком подходящее время обсуждать данный вопрос; это лучше сделать в спокойной обстановке, когда он будет расположен прислушаться к критике. Я скромно опустила голову, рассчитывая, что мне удастся его обмануть.

– Прошу вас, позвольте мне извиниться, ваше преосвященство, за недостаток уверенности в вашей справедливости. Признаюсь, я очень хотела еще раз поговорить с мадам ле Барбье и должна была вам об этом сказать.



Выражение его лица смягчилось.

– Да, вам следовало.

– Но мне действительно были нужны нитки и иголки. А поскольку я отправилась за ними в Машекуль, то решила, что будет разумно встретиться с ней и обсудить заинтересовавшие меня моменты.

Он взглянул на мои пустые руки.

– Значит, вы успели занести свои покупки, прежде чем пришли ко мне.



«Пресвятая Дева, спаси меня!»

– Нет...

– В таком случае, где они?

– Их нет! – нетерпеливо вскричала я.– Мне ничего не понравилось. По какой то причине рынок был довольно пуст.



Одна бровь медленно поползла вниз.

– Вообще ничего?

– Ничего, – подтвердила я.

– Хм м м. Возможно, все купцы собрались сегодня здесь, в Нанте, какая жалость. Вы часто возвращаетесь после своих вылазок с огромным количеством покупок, умудрившись приобрести больше, чем собирались. А потом часами рассуждаете о том, какие чудесные вещи вам удалось найти. Я уже давно понял, что вы таким способом пытаетесь оправдать то, как тратите средства аббатства, и, должен признаться, с нетерпением жду этих мгновений, потому что вы светитесь от удовольствия и демонстрируете чудеса изобретательности, придумывая, как можно использовать то, что вы купили. Сегодня вы вернулись с пустыми руками, и, значит, не будет увлекательных историй, если не считать дикой сказки о том, что кто то ест маленьких детей.

– По крайней мере, они ничего не стоили аббатству...

– ...Учитывая, что они собой представляют.



На мгновение я спросила себя, знал ли мой Этьен меня так же хорошо, как этот человек.

– Признаюсь, меня несколько отвлекла история о пропавшем ребенке, но зато я не потратила зря денег.

– Только немного времени. И «немного» – еще мягко сказано, если вспомнить, чем вы сегодня занимались. Надеюсь, эта история не будет отвлекать вас и в дальнейшем.

– Ваше преосвященство, я выполнила все свои обязанности, прежде чем покинула аббатство. Согласна, одна из целей моего путешествия слишком сильно меня увлекла, но вы должны понимать, что этой историей следует заняться – дети действительно исчезли, и объяснения случившемуся нет. Дети. Понятно, что они не принадлежат к благородным семьям, но...

– Мы наверняка знаем только про одного ребенка.

– Ходят упорные слухи, что были и другие.– Голос у меня вдруг стал пронзительным и не понравился даже мне самой.– Вы знаете обо всем, что происходит в наших краях. Наверняка ваши советники докладывали вам об этом.

– Вы преувеличиваете. Существует множество вещей, о которых я не знаю. И мои «советники», как вы их называете, ничего мне не говорили о пропавших детях'.

Человек, наделенный громадной властью, в чьи обязанности входит столь многое защищать ради себя и других, должен располагать множеством шпионов, которые приносят ему самые разнообразные сведения. Он узнает все, что ему необходимо и что хочет знать, без особого труда.

– Это ненормально, когда исчезают дети, – не унималась я.– Вне всякого сомнения, вы можете выяснить, что с ними происходит.

– Сестра, вы намекаете на то, что с ними происходит нечто противоестественное, если дело действительно обстоит так, как вы говорите? Гораздо разумнее предположить, что они сбежали или пропали по какой то несчастливой случайности и их останки еще не найдены. Кроме того, речь идет о нескольких детях, а не о дюжинах. В противном случае ситуация была бы совсем другой.

– Возможно, их на самом деле дюжины. Было бы мудро с нашей стороны выяснить, как обстоит дело, прежде чем мы отмахнемся от всех жалоб, объявив, что ничего особенного не происходит.

– Пустая трата времени, – заявил он.

Я подождала несколько мгновений, а потом сказала:

– Вы бы так не думали, если бы это был ваш ребенок.– Я опустила глаза на поднос с церковными принадлежностями.– Вы закончили свои приготовления. С вашего разрешения, ваше преосвященство, я пойду в свою комнату. Для молитвы в одиночестве. Я устала.



Не дожидаясь ответа, я направилась к двери. И вдруг почувствовала, что он положил руку мне на плечо. Я обернулась и наградила его сердитым взглядом.

– Я приношу вам свои извинения, Жильметта.– Он был полон раскаяния, по крайней мере в тот момент.– Вы правы, мне не дано понять, что вы чувствуете.



Благодарная улыбка рвалась на мои губы, но я прогнала ее и попыталась воспользоваться стратегическим преимуществом, которое он мне предоставил.

– Ваше преосвященство, позвольте мне выяснить, пропадали ли еще дети, и если пропадали, тогда, с вашего благословения, я попытаюсь узнать, что происходит.



Похоже, его раскаяние не зашло настолько далеко, чтобы он дал согласие на столь смелую просьбу.

– Следует ли мне напомнить вам, что здесь у вас имеются определенные обязанности?

– Не следует.

– Вам придется побывать в разных местах, а это опасно.

– Я аббатиса. Никто не причинит мне вреда.

– Аббатиса тоже женщина. А некоторые мужчины с удовольствием надругаются над святой матерью, если у них появится такая возможность.



Я с трудом сглотнула и упрямо заявила:

– Я все равно этим займусь. Если вы мне не позволите, я сниму покров, и вы не сможете мне ничего запретить, ничего, кроме таинств.

– Да проклянет вас Господь за ваше упрямство.

– Au contraire8, брат, Бог наградит меня за храбрость. Вот увидите.

– Только Он знает, какое из этих двух качеств ему нравится. Делайте, как хотите, Жильметта, впрочем, вы все равно так и поступаете.– Затем он неохотно добавил: – Если выяснится, что это дело достойно вашего времени, тогда, думаю, мне придется положиться на ваше мнение. Но, прошу вас, постарайтесь действовать осторожно. Нам не нужны волнения среди простых людей.

Он преподнес мне дар, но не бесплатно, потому что, благословив своим разрешением, произнес суровый приказ.

– И не позвольте этому делу полностью вас захватить, – посоветовал он мне.

– Постараюсь.

Я едва заметно поклонилась и собралась уже уйти, но Жан де Малеструа мягко взял меня за руку и остановил.

– Бог был бы доволен, если бы вы помолились ему здесь, а не в своей комнате.



Да уж, Бог. Это его епископ хотел, чтобы я осталась. Я призвала на помощь все свое самообладание и кивнула.

– Хорошо. – Жан де Малеструа взял поднос и направился к двери, но снова его поставил и со вздохом проговорил: – Когда нибудь Бог призовет меня к ответу за плохую память. Вам пришло письмо. Из Авиньона.– Он протянул мне сложенный листок.



Жан. Сердце замерло у меня в груди, когда я поспешно протянула руку к письму. Его преосвященство прав, ему не дано понять моих чувств.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   34