Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Энн Бенсон Похититель душ




страница29/34
Дата06.07.2018
Размер7.85 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34
Глава 32 В одной из моих телефонных бесед с Доком он произнес пророческие слова: – Он прикладывает огромные усилия, чтобы совершить свои преступления, тщательно готовит изменения внешности, заранее отрабатывает детали – со стороны все это кажется смешным и безумным. Но все дело здесь в контроле, в том, как Дюран его достигает. Контроль для него очень важен. Так часто бывает с людьми, которые растут при таких обстоятельствах, когда от них ничего не зависит и они не имеют никакого влияния на ход событий; из того, что рассказал вам друг семьи, его существование в доме Кармайклов носило именно такой характер. Всю свою взрослую жизнь Уилбур пытался – как и множество других преступников – создать систему, которая полностью находилась бы под его контролем, в соответствии с его вкусами. В противном случае он не может чувствовать себя в безопасности. Ни на минуту. Эти слова эхом повторялись в моей голове, когда я готовилась арестовать человека, осуществлявшего полный контроль над похищенными мальчиками, на безупречно чистых холстах жизни которых он практиковал свое извращенное искусство, изображая физическое воплощение своего юного эго в руках дяди Шона. Он уничтожал собственное чувство беспомощности, воссоздавая его у мальчиков, а потом убивая их. Он был извращенцем, который стремился к власти и пытался вернуть потерянное детство, а сейчас захватил человека, который был важен для моего сына. Таким образом, он получал власть надо мной. Но очень скоро этому придет конец. Вокруг меня разворачивалась бешеная деятельность. Мы были готовы к выходу, когда зазвонил телефон на моем столе. Спенс взял трубку. – Для кого – спросил он. Потом он немного послушал и протянул трубку мне. На нижнем этаже оказалась сумка с парой синих кроссовок «Найк». – Внутри инициалы: «Дж. С», – сказал дежурный.– Но подождите, тут записка... Я услышала, как шуршит бумага. – Черт подери. Тут написано: «Снимайте обувь перед тем, как войти в дом». Я швырнула трубку и выругалась, как матрос. – Что – спросил Спенс. – Он держит его в доме. Я все время считала, что он отправится на студию... – Ладно, ладно, значит, туда и поедем, – сказал Эскобар. Он не мог слышать напряжение в собственном голосе, но я его уловила. Казалось, я ощущала запах адреналина; у всех нас он кипел в крови. Наша подготовка и опыт, наши тренировки и заранее разработанные схемы – все это имело вполне определенную цель. Боевые навыки, которые мы получили, подвергнутся серьезному испытанию. В конечном счете успех определяет наша воля – и если она у нас есть, все произойдет, как мы планировали. Иными словами, все зависит от состояния духа. Вновь я становилась охотницей в львиной шкуре, но теперь меня окружали такие же охотники. Мы наточили наши копья. Зажав копья в руке, мы переходим на бег. Мы голодны. Мы утолим свой голод. Кроссовки Джеффа были письменным приглашением. «Приди и возьми меня», – предлагали они. Пока мы мчались по извилистым улицам нижнего Брентвуда, мое сердце билось все быстрее. Мимо проносились деревья и заборы, в глазах оставалось сияние неоновых реклам; лаяли собаки. Когда насекомое разбилось о ветровое стекло, звук оглушил нас, как мощный удар. Спенс вел машину, а я пыталась сосредоточиться на внутреннем расположении дома. Размышляла, размышляла. Пыталась предвидеть, что может сделать Дюран. В конце концов я пришла к единственному выводу. – Он наверняка держит мальчика в домашней студии. Сначала нужно идти именно туда. – Почему ты так думаешь – Потому что этот тип стремится к полной власти, но не станет устраивать беспорядок в других помещениях своего дома. Мы осматривали эту комнату, когда побывали в его доме в первый раз, но она находилась в самом конце коридора. Как только мы нашли в главной студии видеозаписи, все остальное уже не представляло для нас особого интереса, так что осмотр провели поверхностно. – Жаль, что мы недостаточно тщательно обыскали эту комнату. – Сделаем это сейчас, – заверил меня Спенс.– И у нас все получится. – Ты так думаешь – Да. Он гораздо лучше проводил допросы, чем лгал. Дома стремительно проносились мимо, мы все выше поднимались в горы. Я молилась, чтобы Спенс не ошибся. Когда мы прибыли на место, оказалось, что вся улица забита полицейскими автомобилями. Ворота, через которые слуга выехал утром, были вновь заперты. Рядом стояла машина, из которой велось наблюдение за домом, но теперь она была едва видна из за ослепительного света прожекторов. За высокой оградой находилась современная крепость, где безумец прятал мальчика, которого считал моим сыном. Там он ждет. Ждет меня. Все остальное уже не имело для него особого значения. Эскобар выскочил из машины и открыл багажник, прежде чем я успела распахнуть дверцу; он выхватил мощные ножницы для проволоки и направился к воротам. Он сумел открыть ворота еще до того, как я вылезла из машины. Мы побежали к дому по подъездной дорожке. Под темно зеленым брезентовым навесом стоял незнакомый молодой человек. Судя по одежде, он работал здесь слугой. На нем были белые штаны и рубашка с коротким рукавом. И галстук бабочка. Я остановилась и вытащила пистолет. У меня за спиной появился Спенс. – Ты видела этого парня раньше – шепотом спросил он. Я отрицательно покачала головой и двинулась вперед. Мой пистолет был направлен на нового игрока. Беднягу трясло от страха. Мои коллеги немного отстали, а я решительно направилась к нему – те дни, когда я держалась позади, остались в прошлом. С каждым моим шагом глаза слуги все шире раскрывались от ужаса. Я остановилась в нескольких футах от него, продолжая направлять дуло пистолета ему в лицо. – Подними руки и выйди из под навеса, – приказала я. Он заметно дрожал, неуверенно переставляя ноги. – Подойди ближе, – сказала я. – Осторожно, Лени, – послышался голос Эскобара. – Я всегда осторожна, – негромко ответила я. А затем я сделала то, что смутило всех, в особенности слугу. Поплевав на пальцы левой руки, я коснулась ими его лица – при этом дуло пистолета оказалось в нескольких дюймах от его носа. – Лени, что ты делаешь...– пробормотал Спенс. – Хочу убедиться, что это его настоящая кожа. Дрожащий слуга был бледным, как привидение, и столь же молчаливым. – Где Уилбур Дюран – резко спросила я. Он отчаянно затряс головой. – Не знаю. – Это ты принес пару кроссовок к нам в отдел примерно час назад – Нет, не я, – ответил он с легким латиноамериканским акцентом. Мой пистолет все еще был направлен ему в лицо. – Ты доставлял продукты в студию своего босса сегодня утром Он вновь испуганно затряс головой. – Но я слышал, как дверь гаража открывалась и закрывалась. – В какое время – Я не помню. – Примерно. – Ну, днем, возможно, было... Я перебила его. – Кто нибудь входил или выходил – Я не видел. Я был в кухне. Есть много способов войти в дом и выйти из него. Я занимаюсь своими делами.– Он немного помолчал и добавил: – Мне сказали, что он не любит, когда его беспокоят. И я не беспокоил. Он был напуган; мы больше ничего от него не узнаем, бесценные минуты утекали. – Спускайся вниз, тобой займутся полицейские, которые там стоят, – приказала я. Он с облегчением кивнул и двинулся к воротам. Все это время он не отрывал взгляда от дула направленного на него пистолета, руки держал поднятыми вверх. Потом почти побежал к поджидавшим его полицейским в форме. Я повернулась к двери и посмотрела в темную открытую пасть незнакомого зверя, поглотившего Джеффа Сэмуэльса. Подожди еще немного, Джефф, продержись еще чуть чуть, я иду за тобой... Я взяла пистолет двумя руками, потому что оружие вдруг показалось мне ужасно тяжелым. Спенс и Эскобар последовали за мной, когда я вошла в открытую дверь; Эскобар попытался меня опередить, но я остановила его локтем. Снаружи доносился звук быстрых шагов – полицейские окружали дом. Голубой свет пробивался сквозь закрытые ставни; вся улица была ярко освещена. Оглушительно ревели громкоговорители. Если Дюран в доме, у него не должно остаться сомнений относительно наших намерений. Хорошо. Для него пришло время страха. Для меня все вдруг стало каким то нереальным; я действовала, полностью опираясь на инстинкт – одну минуту я была матерью, в следующую становилась полицейским, а иногда выступала в обеих ролях одновременно. Прямо впереди находилась гостиная; оранжевый свет вечернего неба проникал в комнату сквозь огромное окно, выходившее в сад. Идя по коридору мимо закрытых дверей, я прижималась к ним всем телом и прислушивалась ушами лисицы. Затем через одну из дверей я услышала приглушенные голоса. Спенс и Эскобар, не отстававшие ни на шаг, как мне показалось, также их услышали, поскольку все мы одновременно направили дула наших пистолетов в центр двери. Несколько мгновений мы стояли неподвижно, прислушиваясь. Из плана я знала, что по обе стороны от домашней студии находились две спальни. Однако я не помнила, есть ли двери между этими комнатами. – Двери, – прошептала я, кивая в обоих направлениях. Спенс и Эскобар меня поняли. Спенс двинулся налево, а Эскобар – направо. Но как только они отошли от меня, тонкая линия очень яркого света появилась под дверью студии, и я услышала, как мужской голос сказал: – Мотор... Я была Арнольдом Шварценеггером, Клинтом Иствудом и Чарльзом Бронсоном в одном лице. Ударом ноги я распахнула дверь и сделала классический кувырок с выходом в стоику со смертельным оружием71 в руке. Джефф, где ты, где ты... И тут я его увидела; он был связан, во рту я заметила кляп, а в нижней части живота – кровь. Я едва сдержала себя – инстинкт толкал меня к Джеффу, но краем глаза я уловила какое то движение. Я посмотрела налево – в комнате царил полумрак – и увидела Уилбура Дюрана. На Джеффа была направлена камера, а за ней стоял монстр, который, казалось, снимал эту ужасную сцену. В одной руке он держал какой то темный предмет, похожий на оружие. Дюран очень медленно поднимал этот предмет. Слишком медленно. Что я видела на самом деле Я не знала. И у меня не оставалось времени, чтобы шагнуть вперед и проверить более тщательно. Однако движения были слишком точными, механическими, непохожими на человеческие. За спиной у меня что то кричали Спенс и Эскобар, мы все пытались понять, что здесь происходит. Действуй строго по инструкции, и только по инструкции – таким было главное правило, которым следовало руководствоваться во время всех операций. Поэтому я закричала: – Полиция, бросай оружие! Вопреки здравому смыслу я надеялась, что все пойдет как положено. Однако рука продолжала подниматься. Я ненавидела следующий пункт инструкции, но у меня не оставалось выбора. Направив пистолет на Дюрана, я дважды нажала на курок. Во все стороны полетели осколки, нас окутал дым. Все пошло не так – никакой крови или серого вещества, лишь дождь сверкающих обломков. Рука перестала подниматься, но вместо того, чтобы опуститься, когда голова разлетелась на куски, она застыла в воздухе, под углом в сорок пять градусов. Застряла. Когда эхо от выстрелов смолкло, я услышала лишь два вида звуков – мое собственное дыхание и тихое жужжание электронного механизма, словно его заклинило и он безуспешно пытался продолжить работу. Я больше не могла держать на весу тяжелое оружие; моя правая рука повисла вдоль тела, и я выпрямилась. Когда я сделала несколько шагов, отделявших меня от останков жертвы, подошвы моих туфель раздавили осколки пластика. В ноздри ударил запах обожженного винила, смешанный с едким ароматом пороха. – Господи, – пробормотала я, когда моя рука легла на плечо манекена. Я только что прикончила автоматического Уилбура Дюрана. Тогда я подбежала к Джеффу – точнее, к тому, что выглядело как Джефф, но это тоже был лишь манекен, ужасно похожий на мальчика. Манекен с вывернутыми наружу внутренностями. Я не ожидала, что это произведет на меня такое впечатление. Все вокруг вдруг стало предельно ясным и четким. Очень натуральным и настоящим. На лице мальчика застыло страдание и гримаса ужаса. Спенс пробежал мимо меня. Никогда прежде я не слышала, чтобы он так страшно ругался. – Великолепный выстрел, – сказал он.– А теперь пойдем и возьмем настоящего. Глава 33 – Вы намерены выдвинуть возражения, предложить объяснения, поведать нам о причинах, заставивших вас совершить эти преступления, или сообщить мотив, который позволит нам лучше понять, что вами двигало – Я не знаю, что сказать, ваша светлость, кроме того, что уже сказал. И снова заседание суда было отложено, потому что продвигаться дальше без необходимых ответов Жиля де Ре мы не могли. Громко стукнув по столу молотком, Жан де Мале струа объявил, что оно продолжится на следующий день, в четверг двадцатого октября, а затем распустил нас. После этого, не произнеся больше ни слова, он скрылся в своих личных апартаментах. Вечер близился к ночи, когда епископ попросил унести поднос с ужином, к которому почти не притронулся. Я нашла его преосвященство в состоянии крайней рассеянности. Немного помолчав, я проговорила: – Я прекрасно понимаю, что день сегодня выдался непростой, но вы должны думать о своем здоровье. Если вы не будете есть, вам не хватит сил, чтобы продолжать. Кроме того, осмелюсь сказать, что вам необходим отдых. Может быть, стоит пораньше лечь спать... – Боюсь, спать еще рано. У меня еще очень много дел. Мне необходимо переговорить с братом Блуином, прежде чем мы встретимся с остальными участниками процесса. Неужели в этой игре должны появиться новые игроки – Я вас не понимаю Какие остальные Прежде чем ответить, он несколько мгновений колебался. – Специалисты, – сказал он наконец. – Какого рода – В искусстве допроса. Наконец я поняла, что означало заявление представителя инквизиции на предыдущем заседании суда. Они позаботятся о том, чтобы пытки были подтверждены законом. И они будут ужасны. «Палец следует зажать в устройстве, ваше преосвященство, а затем повернуть рычаг. Сначала слегка, чтобы он только попробовал боль на вкус, потом необходимо делать более резкие движения. Когда кость выскочит из сустава, он заговорит, если только он не сам дьявол. А если будет молчать, можете не сомневаться, что он находится в сговоре с темными силами». За этот совет специалисту выплатят кругленькую сумму. Меня возмущало, что кто то может получать выгоду таким способом. – Но... пытки... – А разве он не применял пытки самого невероятного характера Разве не мучил детей Я не могла произнести ни слова. – Это будет сделано только в том случае, если он откажется признать то, что доказано показаниями свидетелей. Он поклялся говорить только правду, поклялся перед Богом, однако продолжает настаивать, что ничего подобного не делал. У меня нет выбора, сестра; мне придется заставить его дать признание. Бог должен быть нами доволен. Бог всегда должен быть доволен. Я открыла глаза задолго до того, как начали кричать петухи. Первое, что я увидела, было платье мадам ле Барбье, которое висело на двери, словно напоминание о давнем распятии, и, казалось, умоляло меня его надеть. Я приняла решение рассказать милорду Жилю о том, что его ждут пытки. Возможно, когда то он был героем, воином, способным вынести любую боль и трудности ради благородного дела, но сейчас главная его задача состояла в том, чтобы остаться в живых, не слишком благородная, учитывая преступления, в которых он сознался. Он стал слабым и уязвимым, и я рассчитывала, что угроза страшных пыток заставит его одуматься и произнести слова, столь необходимые Жану де Малеструа. Пора было этому ужасному делу закончиться, ради всех нас. В то утро я быстро прошептала всего одну молитву, умоляя Господа наставить милорда на путь истинный и освободить нас от необходимости участвовать в его низвержении. Платье скользнуло по моим плечам, словно нежное прикосновение влюбленного, я накинула плащ, надела покров и быстро вышла во двор. По дороге в роскошные апартаменты на верхнем этаже, где милорд Жиль, окруженный роскошью, ожидал своей судьбы, я никого не встретила. Первый стражник, стоявший у ворот во время моего предыдущего визита, не ожидал моего появления и потому обнажил оружие, прежде чем сообразил, что это мои шаги он услышал. Вместо извинения он пожал плечами и сказал: – Je regrette72, мадам. Нам приказали соблюдать крайнюю осторожность. Стало известно, что существует заговор убить милорда, и многие оказались под подозрением. Затем он провел меня мимо других стражников, но никто из них не обратил на нас особого внимания. У входа в апартаменты милорда он меня оставил, не озаботившись тем, чтобы объявить о моем приходе. – Капитан, а вы не хотите его разбудить – В этом нет необходимости, мадам. Он почти не спит. Действительно через несколько секунд после ухода стражника в гостиной появился Жиль де Ре – я едва успела снять плащ и покров. Милорд меня не заметил, поскольку я стояла в тени у двери. Я собиралась позвать его, рассказать, что его ждет, попытаться убедить, что для всех будет лучше, если он скажет правду, которую хочет услышать от него Жан де Малеструа. Но неожиданно мое сердце пронзило таким холодом, какого я не испытывала прежде. Возможно, причина была в том, что Жиль наконец стал похож на человека, побежденного злыми силами: он выглядел ужасно, волосы растрепались и торчали в разные стороны, движения напоминали движения дикого зверя. Великий воин и герой исчез, уступив место дикому, грязному животному. Исчез мальчик, которого я помнила. И, наконец, умерла сострадательная, любящая няня. Не говоря ни слова, я повернулась и тихо выскользнула из комнаты. Я быстро пробежала по двору и не успела перевести дух, как наткнулась на одну из молодых монахинь, которая пребывала в крайне возбужденном состоянии. – Успокойся, сестра, – сказала я.– Случилось нечто такое, о чем я должна знать – Ну, не совсем, матушка, но его преосвященство желает немедленно вас видеть. Значит, мое отсутствие замечено. – Как давно вы получили записку – Записки не было, матушка, – робко пролепетала она. – В таком случае, как ты узнала, что он меня ищет – Его преосвященство сам пришел, – ответила она.– Он покинул нас несколько минут назад и был очень расстроен тем, что вас не удалось найти. Я робко постучала в деревянную дверь, которая тут же распахнулась. – Так так, а вот и вы наконец, – возмущенно заявил он. – Ваше преосвященство, прошу меня простить, я не думала, что могу понадобиться в такой ранний час, учитывая, сколько у вас забот и какой тяжелый день вам предстоит... – Рано А как же заутреня Где вы были, когда вам следовало находиться в вашей комнате Мне не оставалось ничего другого, как солгать и понадеяться, что его шпионы не следили за тем, что происходит во дворе. – Я побывала в лагере. Несмотря на то, что еще очень рано, похоже, все уже встали, и мне ничего не угрожало. – И что же вы делали – Гуляла, – ответил а я. – Иногда это меня успокаивает. – А я чувствую себя спокойным, если знаю, что могу найти вас в любой момент. И что вы в безопасности. Прошу вас, Жильметта, постарайтесь не подвергать себя ненужному риску. Настроение толпы, как мы видели, меняется быстро. Я опустила глаза. – Постараюсь быть осторожнее. – Хорошо. Я чувствовала в его голосе волнение, но решила, что он мне поверил. Его беспокоило что то другое. – Заутреня, – проговорил он.– Пора. Я последовала за ним в его личную часовню. Церковь будет заполнена людьми, пришедшими из окрестных лагерей и желающими приобщиться к святости, которая могла на них снизойти в великолепном соборе. В тишине часовни мы очистились от ночных грехов, чтобы пуститься в новые, не опасаясь навредить своей душе. Я прошептала отдельную молитву, умоляя Господа простить меня за обман, совершенный мною перед рассветом, затем подобрала юбки и поднялась со скамьи. Как обычно, я остановилась в середине прохода и перекрестилась перед статуей Святой Девы. «Дорогая Мария, Матерь Божья, – без слов молилась я, – сделай так, чтобы Жилю де Ре не пришлось испытать страшных пыток, чтобы этот тяжелый процесс наконец закончился и я могла увидеть сына». Я повернулась и направилась к выходу из часовни. Около двери я увидела незнакомого высокого брата. Первые лучи солнца окружали его тело, и силуэт показался мне знакомым. Я прищурилась в бледном утреннем свете, но все равно не смогла его разглядеть. – Матушка, – проговорил высокий незнакомец. Многие меня так называют. Но голос, этот голос... – Матушка, – услышала я снова, и у меня замерло сердце. – Жан – прошептала я. – Oui, Maman, cest moi73. Я прижалась к нему, не в силах скрыть свою радость, вцепившись в него с таким отчаянием, что внезапно испугалась что нибудь ему сломать. – Его преосвященство тебе ничего не сказал Я повернулась и увидела, что Жан де Малеструа наблюдает за нашей встречей. – Подожди здесь, – сказала я и поспешила к епископу, который снова повернулся к алтарю и сделал вид, что очень занят. – Вы могли бы мне сказать, – возмущенно проговорила я. На лице у него расцвела довольная улыбка. – Я и собирался, сегодня утром. Но вы лишили меня этого удовольствия, – ответил он. – Вот почему вы были так расстроены, когда меня не нашли – Частично. Но еще я за вас действительно беспокоился. А теперь что касается вашего сына... Когда его святейшество написал мне и попросил провести процесс здесь, чтобы не терять времени, я обратился к нему с просьбой включить Жана в состав его посланников. Я не сказал вам об этом, потому что не хотел, чтобы вы испытали разочарование, если ничего не выйдет.– Он помолчал немного, глядя на мою реакцию.– Я рассчитывал, что вы обрадуетесь. Как я могла обманывать человека, который столько для меня делает Меня наполнило чувство стыда, и я уже собралась рассказать ему о том, что намеревалась сделать сегодня утром. Но я понимала, что ничего хорошего из этого не получится, разве что поселит в нем недоверие ко мне. – Спасибо, – сказала я и поклонилась. – Я искренне благодарна за то, что вы для меня сделали.. Он хитро улыбнулся. Мой епископ освободил меня от всех обязанностей, чтобы я могла отдаться радости встречи с сыном перед началом суда – через два часа. Нам столько всего нужно было обсудить: его дела, путешествие, здоровье и состояние духа – но, когда наконец мы разжали объятия, оказалось, что брат Жан ла Драпье желает поговорить со мной о суде и событиях, ставших его причини; я почти целый час отвечала на его вопросы, вызванные моими письмами. По мере того как в моем рассказе появлялись все новые подробности, он становился более задумчивым. – Матушка, тебе следовало поделиться со мной своими подозрениями, как только они появились, – тихо проговорил он, когда я закончила. – Почему – спросила я.– Что ты мог сделать – По крайней мере, мог бы тебя утешить. – Из Авиньона – Твои письма служат для меня огромным утешением и приносят радость, как, надеюсь, мои тебе. Я его обидела. – Конечно, дорогой мой. Я с нетерпением жду каждого письма и невероятно радуюсь, когда они приходят. Можешь спросить у его преосвященства.– Я вытащила из кармана последнее письмо.– Вот, смотри, какое оно потрепанное. Это потому что я его без конца читаю. Я запоминаю твои послания наизусть, это помогает мне чувствовать тебя рядом. Он улыбнулся и обнял меня за плечи. Впрочем, улыбка почти сразу погасла, уступив место печали. – Матушка, мне нужно тебе кое в чем признаться. Мне редко доводилось видеть такую боль у него на лице. – Я не говорил об этом, когда умер Мишель, – сказал он, – но должен признаться сейчас, что тогда меня посетили нехорошие мысли. – Нехорошие мысли Я не понимаю. – Я заподозрил кое кого в этом преступлении, человека, о котором не должен был такого думать. – Жан... Кого – Милорда Жиля. – Тебе что то известно о тех событиях, что то, о чем ты никому не сказал – едва слышно прошептала я. – Ничего определенного. Но он странно вел себя после того, как это произошло, – я видел, что он радуется. – Радуется Он радовался, что Мишель умер – Думаю, да. То же самое сказал Марсель. – А теперь я спрошу тебя, почему ты ничего не сказал о твоих подозрениях – Матушка, я был тогда ребенком. – Тебе исполнилось тринадцать, – возразила я.– Почти мужчина. Ты уже приступил к занятиям и начал готовиться к своей будущей жизни. На его лице появилось выражение, похожее на стыд, но это не был стыд в чистом виде, скорее огорчение. – Я не осмелился выступить против него. Кроме того, мы не слишком любили друг друга – особенно после того, что случилось с Мишелем. Мы даже разговаривали только в случае крайней необходимости. – Но я видела, что вы держались друг с другом дружелюбно, даже когда исчез Мишель. – Главным образом ради тебя, матушка. По молчаливому соглашению. Между нами не было настоящей дружбы, кроме той, что нам навязывали. А к тому времени, когда наши дороги разошлись, между нами возникло нечто вроде ненависти. Я часто спрашиваю себя, не устроил ли мне милорд такое великолепное назначение в Авиньон, чтобы купить мое молчание. Или потому что он чувствовал свою вину. Я была потрясена. – Он не знает, что такое вина, – сказала я.– По крайней мере, не знал до последнего времени. Он с подозрением прищурился. – А откуда ты знаешь, что он чувствует или не чувствует в последнее время – Я с ним разговаривала. И написала тебе об этом в письме несколько дней назад. – Видимо, мы с ним разминулись в пути. Я его не получил. Скамейка была слишком жесткой, я поднялась и принялась расхаживать взад и вперед. – Несколько дней назад, вечером, я навестила его в апартаментах, где его содержат. Здесь, во дворце. Только никому про это не говори, Жан, – попросила я.– Особенно его преосвященству. По выражению, появившемуся у него на лице, я видела, что он дает свое согласие без особого удовольствия. – Наверное, он страшно зол на тебя за ту роль, которую ты сыграла в этом деле. – Он ничего не знает и никогда не узнает. Я передала все, что знала, его преосвященству, а он представил все так, будто инициатива исходила от него. – Что то мне не верится, что Жан де Малеструа станет добровольно признаваться в подобных вещах. – Он сделал это не ради меня, а по приказу герцога Иоанна, который не захотел пачкать руки.– Я снова принялась расхаживать по проходу.– Меня удивит, если станет известно, что они заключили договор с самим Господом по поводу финала этого дела. Что же до гибели Мишеля... Ты меня смутил. В свое первое посещение милорда я о многом с ним беседовала, особенно об убийствах детей, и он признался, что действительно их совершил. Тогда я высказала ему свои подозрения относительно смерти Мишеля. Мой вопрос не застал его врасплох, и он все отрицал. Знаешь, я ему поверила. Он заявил, что любил его как брата и никогда не причинил бы ему вреда. – Между матерями и сыновьями всегда существуют невысказанные вещи. Даже ложь. Вот почему я подозреваю, что он сказал тебе неправду. – В таком случае он очень ловко врал. Я его вырастила и, уверяю тебя, прекрасно знаю, когда он говорит правду, а когда нет. Когда Жан поднялся со скамьи, чтобы подойти ко мне, его коричневое облачение тихонько зашуршало, а кисточки пояса потянулись за ним и оставили четкий след в пыли. Он быстро отряхнул их и сказал: – Должен признаться, я бы хотел взглянуть на милорда. Мне интересно, что с ним стало с тех пор, как мы были молодыми людьми. – Ты молодой человек и сейчас. – Матушка, мне тридцать семь. – Вот я и говорю, что молодой. Я молча шагала рядом со своим высоким, красивым сыном, чье неожиданное присутствие было эликсиром для моего измученного сердца. Мадам Катрин Карли не могла бы дать мне более действенного лекарства, чтобы поднять настроение и успокоить душу. Впрочем, я не могла не заметить, что юность действительно от него уходит. Виски начали седеть, хотя короткая стрижка с тонзурой помогала скрыть это, а плоский прежде живот превратился в маленькое брюшко. Я знала, что уже очень скоро Жан будет носить титул монсеньора и положение вынудит его держаться с еще большим достоинством. Хотя он утверждал, что служение Богу доставляет ему радость, она была особой, расцвеченной приглушенными красками. У меня разрывалось сердце, когда я думала о том, что ему не суждено испытать радостей, которые ждут первых сыновей, выходящих в мир. Иногда я спрашивала себя, довелось ли ему познать женщину. Его заявление о том, что мальчики далеко не все говорят своим матерям, заставило меня задуматься – чего же я не знаю про этого мужчину, произведенного мною на свет и вскормленного моей грудью. Какие тайны хранит он в своем сердце Случалось ли ему напиваться до потери сознания, страдать от последствий, сидеть около костра и весело хохотать над глупыми шутками своих товарищей, засыпать где придется, а потом просыпаться утром со страшной головной болью и заросшим щетиной лицом Его отец вел себя так даже после того, как мы поженились, а я уже была беременна Жаном. Я отчитывала его, когда он приходил домой в таком состоянии, но Этьен всегда с удовольствием вспоминал о тех временах, потому что любил беззаботное настроение и чувство товарищества, которое ему давали подобные вечеринки. У Жана были друзья, но, думаю, они походили на брата Демьена – старательного садовника со странным чувством юмора и отсутствием тяги к приключениям. Единственный брат Жана давно умер, а молочный превратился в существо, недоступное нашему пониманию. Мы вместе поднялись по ступеням в нижний зал Ла Тур Нёв и прошли сквозь толпу зрителей, дожидающихся, когда их впустят в зал суда. Время от времени я наклонялась к кому нибудь из знакомых, моим братьям и сестрам во Христе, и тихонько шептала: «Мой сын», – и слышала в ответ вздохи и разные приятные слова. Жан, казалось, не возражал против того, что его выставляют на обозрение и оценивают. Неожиданно он остановился и замер в конце коридора, и я вместе с ним, потому что из за угла с противоположной стороны появился милорд Жиль, который благодаря своему происхождению испробовал все удовольствия, которые может предложить жизнь, включая и ту их часть, что должна была достаться Жану. Его со всех сторон плотным кольцом окружали стражники, но им удалось напустить на себя такой вид, будто порученное им дело для них невероятная честь и они не играют простой роли тюремщиков. Проходя по коридору, обвиняемый бросал взгляды на тех, кто стоял по сторонам; нас было очень много, и занимали мы самое разное положение, но все молчали и не шевелились. Его глаза останавливались то на одном лице, то на другом, но не задерживались на них больше нескольких секунд. Он посмотрел мне прямо в глаза, затем в глаза моему сыну, но не показал, что узнал нас, на его лице застыло полное равнодушие. В зале собрались шумные потерпевшие и завороженные редким зрелищем аристократы. Дипломаты и люди благородного происхождения сидели рядом с теми, кто шил им обувь и сбивал масло, но всех одинаково захватывали и волновали страшные откровения, которые нам приносил каждый день, да сжалится Господь над нашими слабыми душами. Перед нами стоял обвиняемый, Жиль де Ре, и я подумала, что он, наверное, в очередной раз встретился с дьяволом с тех пор, как я видела его в последний раз, – неопрятное существо исчезло, а его место занял блестящий вельможа, готовый сражаться со своими врагами. Жан де Малеструа и вице инквизитор Блуин о чем то напряженно перешептывались, не обращая внимания на то, что происходило вокруг. Прошло всего несколько минут, а потом его преосвященство призвал собравшихся к вниманию, стукнув молотком по столу. Он встал и через голову Жиля посмотрел на толпу. – Завтра мы начнем наше заседание в три часа, чтобы выслушать возражения, оправдания или просьбу о смягчении наказания, любые слова, которые обвиняемый захочет произнести. Суд напоминает, что барон Жиль де Ре, вышеназванный обвиняемый, продолжает отказываться от этого права. Писцы занялись своим делом, а зал суда наполнил удивленный шепот – неужели на сегодня все Такое казалось невозможным. И тут Жан де Малеструа посмотрел прямо на милорда Жиля. – После длительного обсуждения и размышлений, во время которых рассматривались как юридические, так и духовные аспекты вопроса, мы приняли решение, милорд: несмотря на то что мы назначили на завтра ваше выступление перед судом, сегодня без промедления мы приступим к пыткам. Толпа дружно вздохнула. Молоток опустился на деревянную поверхность стола. Когда шум наконец стих, оказалось, что милорд стоит в полном одиночестве, окруженный зрителями. У него шевелились губы, словно он пытался осознать значение сказанного. Наверное, он повторял про себя: «Пытки, меня будут пытать». Ему не следовало удивляться. Я сжала руку Жана. – Похоже, он плохо соображает, ведь даже не стал возражать, – прошептала я Жану. Толпа тоже обратила внимание на необычную реакцию обвиняемого и снова начала шуметь. Его преосвященство был вынужден заговорить громче, чтобы его услышали все. – Помещение суда будет очищено, чтобы подготовить все необходимое. Тут же раздались возмущенные крики, хотя трудно сказать, что вызвало негодование собравшихся – сами пытки или то, что обвиняемый будет им подвергнут без свидетелей. Как только прозвучал приказ, стражники окружили милорда плотным кольцом. Другая группа стражников отошла от стен, и они тут же начали выводить из зала зрителей, включая меня и моего сына. Я отчаянно сопротивлялась, рассчитывая, что мое облачение сотворит чудо. Мой сын не отставал от меня, и вскоре нам удалось оказаться в группе тех, кто должен был покинуть зал последними. Жан де Малеструа снова занялся бумагами, что то обсуждал с братом Блуином. Милорда Жиля стражники вывели наружу, а потом снова завели внутрь, и я обратила внимание, что он потрясен и страшно побледнел. Через несколько мгновений из боковой двери появились два дюжих молодца с каменными лицами, каждый держал в руках сумку. Когда они положили их, что то внутри звякнуло, громко и угрожающе; я представила себе острые металлические инструменты, с помощью которых причиняют сильную боль, и все во имя Господа, нашего Всемогущего Отца, требовавшего, чтобы верующие говорили только правду Его представителям на земле – чего никак не желал делать обвиняемый. Жиль де Ре услышал этот звук, и тут же его взгляд уперся в двух громил, которые принесли пыточные инструменты. Я видела в его глазах ужас, но на их лицах застыло холодное равнодушное выражение. Он уже понял, что ему придется сказать правду. В этот момент я стала свидетельницей того, как пала его решимость сопротивляться: гнев и вызывающая уверенность в себе его оставили. Это не укрылось и от Жана де Малеструа, готового пустить в ход меч правосудия и нанести уверенный быстрый удар. Обвиняемый и судья не сводили друг с друга глаз, словно пытаясь оценить ситуацию. Первым сломался милорд Жиль, воля его оставила, в то время как у Жана де Малеструа ее было в избытке. Мы остались единственными наблюдателями в зале, если не считать самих участников действа. Мы с Жаном спрятались за высокой колонной и постарались сделаться незаметными. Мы видели, как милорд Жиль опустился на колени и в отчаянии сложил перед собой руки. – Милорд епископ, – взмолился он, – отложите пытки до завтра, ведь вы сами назначили мне этот день для признания. Прошу вас, умоляю, дайте мне одну ночь, чтобы подумать о преступлениях и обвинениях, выдвинутых против меня. Я отвечу на все ваши вопросы, вы останетесь довольны, и вам не потребуется применять ко мне пытки. Епископ спокойно проговорил, словно милорд не сказал ни слова: – Приступаем. – Прошу вас, досточтимые судьи, я униженно молю вас еще раз подумать, прежде чем приступать к пыткам. И еще, я прошу вас позволить епископу Сен Бриёка и досточтимому господину советнику ради свершения справедливости занять место нынешних судей и выслушать мое признание. – Заверяю вас, милорд, ваши нынешние судьи справедливы безгранично. – В таком случае, ради Бога, прошу вас, позвольте их заменить. Жан де Малеструа словно окаменел, сидя за судейским столом, и я не могла разгадать, что кроется за суровым выражением его лица. Я подумала, что Жиль де Ре разочаровал его тем, что был готов сделать признание, но не ему. У него отняли возможность получить удовольствие, пусть и постыдное, и выслушать, как милорд примет все обвинения в преступлениях, совершенных им против Бога и людей, и не от него выслушает окончательный приговор. Смерть, пусть и жестокая, не может стать достаточным наказанием за те жестокие вещи, что он совершил. Но никто не станет отрицать, что он ее заслужил. В каждом из нас живет неистребимое желание сделать еще один вдох, почувствовать еще раз, как бьется сердце, съесть еще один кусок хлеба, взглянуть на птицу в синем небе. Жиль де Ре, убийца и насильник, похититель душ, человек, заключивший союз с темными силами, тоже хотел увидеть еще один восход солнца. Он его увидит, но что будет с ним через день, наверняка не знал никто. Он тоже этого не знал. – Милорды, прошу вас, выполните просьбу человека, которому очень скоро суждено расстаться с душой. Произнесенная жалобным голосом, эта просьба требовала ответа, и отказать в ней было нельзя. На лице Жана де Малеструа появилось разочарование, словно его лишили запретного удовольствия. – Хорошо, это будет сделано, – услышала я. Он повернулся к писцам и добавил: – Запишите. Я назначаю епископа Сен Бриёк и господина советника Пьера ЛОпиталя выступить в роли судьи и викария инквизиции вместо меня и брата Блуина. Оба вышеназванных господина присутствовали в зале, поскольку их вызвали, чтобы они засвидетельствовали пытки. Теперь им предстояло выслушать признания обвиняемого. Они одновременно встали, чтобы показать, что готовы. – Суд благодарит этих благородных господ за готовность принять участие в процессе, – сказал Жан де Малеструа, кивком показав на них. Затем он повернулся к писцам.– Все, что здесь произойдет, должно быть записано и доведено до сведения широких масс. Жиль откинулся на спинку стула, его отчаянно трясло. – Спасибо, большое спасибо, – дрожащим слабым голосом пролепетал он.– Я глубоко вам признателен. Жан де Малеструа повернулся к нему, словно не слышал его слов. – Жиль де Ре, рыцарь, барон Бретани, вас отведут в ваши апартаменты на верхнем этаже, чтобы вы могли сделать признания по вышеназванным делам и обвинениям, на которые вы не пожелали ответить раньше. Вы начнете давать свои показания до того, как пробьет два часа; если же этого не произойдет, к вам будут применены пытки. Он с разочарованием взглянул на двух пыточных дел мастеров, чьи лица по прежнему ничего не выражали. – А теперь не будем больше откладывать и вернемся к нашим делам.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   34

  • Глава 33