Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Энн Бенсон Похититель душ




страница12/34
Дата06.07.2018
Размер7.85 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   34

Глава 15
« Chere татап. Начался великолепный июнь с голубым небом , теплыми ветрами и воздухом , напоенным ароматами жасмина. Мы рады , что в этом году жасмин цветет особенно пышно , потому что в одном из соседних монастырей есть сестра , которая , словно фокусник , умеет извлекать его запах из горшка , наполненного лепестками , – очень полезная и приятная ересь , если такая может существовать. Она использует этот запах в качестве основы для создания более сложных ароматов , помогающих верующим погружаться в состояние мира и покоя и всей душой отдаваться молитве.

Три дня назад его святейшество подвернул лодыжку; говорят , она стала сине желтой , но в остальном он не пострадал. Разумеется , все не так просто; кардинал , который в тот момент был с ним , говорит , что он просто упал , а епископ , который тоже присутствовал при несчастном случае , утверждает , что наступил на край своего облачения. Теперь в непосредственном окружении Папы возникло противостояние , но не нужно иметь много воображения , чтобы предположить , кто победит в этом состязании. Разговоры – шепотом , конечно – о состоянии здоровья его святейшества поползут еще до того , как сядет солнце.

Надеюсь , эти новости помогут тебе хотя бы на время перестать думать об ужасных событиях , происходящих вокруг тебя. Ни одна из наших ничтожных интриг не может сравниться с тем , что творится в Бретани. Мужайся , дорогая мамочка , будь сильной , как всегда. На все воля Божия , и мы должны ее принять как часть большого плана , мудрость которого нам понять не дано , но следует знать , что она есть».

Какая мудрость? Я не видела ничего даже отдаленно похожего на мудрость в событиях последних дней.

На кустах жасмина, о котором с такой любовью писал Жан, у нас на севере еще даже не появились бутоны, но это меня совсем не занимало, потому что его запах всегда казался мне слишком резким, особенно в духах; уж лучше самый обычный, естественный, нежный запах тела. Солнце в Бретани не такое теплое, как то, что светит на юге; воздух здесь холоднее, и все ароматы приглушены. И потому мы радуемся успехам брата Демьена и его фруктовым садам. С грушевых деревьев облетели последние цветы и усеяли лепестками землю, точно не вовремя выпавший снег. Если лето будет теплым, мы соберем хороший урожай. Я почувствовала вкус варенья, которое украсит наши трапезы зимой.

«Дорогой Жан.

Твоими глазами и через твои слова я вижу красоту Авиньона , и она помогает мне , пусть и на время , забыть о своих тревогах. Когда я приеду к вам осенью , мне будет казаться , что я все это уже видела. Не сомневаюсь , что ты помнишь , каким здесь бывает июнь , но в этом году цветы и деревья кажутся мне особенно чудесными , дар , за который я благодарна , потому что чувствую себя такой беспомощной из за того , что нам удалось узнать. У меня такое ощущение , будто у меня украли душу. Это дело , начатое мной с самыми лучшими намерениями , забирает у меня все силы и волю , вне зависимости от моих желаний. Я разрываюсь между необходимостью знать и ненавистью к страшному знанию , открывшемуся Жану де Малеструа , ведь я вынудила его дать мне слово , что он не будет скрывать от меня ничего из того , что ему удастся выяснить. Мое стремление разобраться в том , что случилось с несчастными пропавшими детьми , перевешивает страх услышать имя преступника. Каждый день новые стрелы вонзаются в мою грудь , и я не могу их вытащить. Они гниют в моем теле и грозят меня отравить , если я не смогу от них избавиться».

Самой острой из этих стрел стала растущая уверенность, что милорд Жиль совсем не такой человек, каким я его считала. Когда то он был почти братом моему сыну, частью моей семьи, пусть и не без изъяна. Он остался одним из последних звеньев, соединявших меня с моим пропавшим Мишелем, и вот эта связь рвалась прямо у меня на глазах.

– Разговоры об этом распространяются, точно лесной пожар, – сказал мне как то раз утром Жан де Малеструа.– Мы должны действовать осторожно, чтобы милорд ничего не заподозрил. Нет никакой необходимости расстраивать его без уважительной причины.



Иными словами, он хотел сказать, что милорд не должен догадаться о наших подозрениях. Как выяснилось, моему епископу не стоило беспокоиться, потому что милорд был слишком занят собственными делами и разговоры простых людей его не волновали. Ему пришлось столкнуться с гневом герцога Иоанна после событий в Сент Этьен де Мер Морт.

– Пятьдесят тысяч экю? Боже мой!



Письмо от герцога Иоанна, где сообщалось об огромном штрафе, лежало на столе перед Жаном де Малеструа, на лице которого расцвела довольная улыбка, как ни старался он ее скрыть.

– Немыслимая сумма. Никто не сможет заплатить столько, – сказала я.– Все королевские драгоценности этого не стоят. Даже в самые лучшие времена милорду Жилю было бы не просто ее собрать.



Его преосвященству не было необходимости что либо говорить, чтобы я поняла, какое удовольствие он испытывает от такого поворота событий. Радость украшала его лицо, как перо – шлем гвардейца.

Я отошла к окну, где воздух был свежее, потому что мне вдруг стало душно и я начала задыхаться. Серое, мрачное небо нисколько меня не утешило, но я стояла у окна и смотрела вдаль. Потом я услышала, как Жан де Малеструа встал со стула, подошел ко мне и положил на плечо руку, пытаясь утешить.

– Мы не должны радоваться несчастьям других людей, Жильметта, но на сей раз даже следует признать, что наказание заслуженно.



Слова утешения были бы более значимы для меня, если бы он так очевидно не радовался. Я ничего не могла сказать про несправедливость штрафа, но у меня появились новые причины для беспокойства. Особенно меня тревожило, как милорд отреагирует на эту новость.

– Он солдат, – заметила я. – Если вы наносите ему удар, он непременно отвечает на него своим, только более сильным.



Епископу удалось спрятать улыбку, которая уже собралась расцвести у него на лице.

– Без кредита он инвалид, а с таким штрафом никто не даст ему в долг ни су. Посмотрим, как он себя поведет, когда ему придется выплатить всю сумму из своих средств.



Милорд повел себя так, словно сумма была пустяковой. Однако совершил еще одно безумие, пожалуй, самое страшное из всех. Те, кто стал этому свидетелем, рассказали, что он вывел из замка Сент Этьен ле Феррона, закованного в цепи, и доставил его в подземелье своего собственного замка в Тиффоже. Там он подверг священника пыткам и унижениям, более страшным, чем выпадали на долю его самых злейших врагов. Об этом стало известно брату ле Феррона, Жоффруа, который, естественно, пришел в ярость.

– Но почему Тиффож? – вслух спросила я.

– Потому что он находится вне юрисдикции герцога Иоанна, – ответил Жан де Малеструа.– Еще он мог отвезти его в Пузож. Шантосе он снова потерял.

На самом деле Тиффож и Пузож принадлежали жене милорда, которая категорически запретила мужу, находившемуся в отчаянном положении, их продать. Я жалела леди Катрин – мы все ее жалели. Она была призраком, а не женщиной из плоти и крови, бесформенным существом, не имеющим никакого влияния, всегда такой молчаливой и грустной. Хотя Жиль исполнил свой долг и у них родилась дочь, я уверена, что оба с трудом сдерживали отвращение во время акта, благодаря которому появилась маленькая Мари. По иронии судьбы она была милым и добрым ребенком – чем то вроде внучки для меня, поскольку своих мне иметь не суждено. Я часто удивлялась, как могло явиться на свет такое сокровище от столь ужасного союза.

Потому что союз действительно был ужасным, милорд не сказал жене ни одного ласкового слова, не сделал для нее ничего приятного за все время, что я жила в замке. В самые лучшие их дни он вел себя относительно вежливо. Но чаще всего не обращал на нее никакого внимания, если не считать внешнего вида – он всегда заботился о ее гардеробе, чтобы она выступала в роли достойного украшения для него самого. Если бы он обращался с ней, как обращаются аристократы со своими женами – с отстраненной учтивостью, – а также не выставлял напоказ свои интрижки, мы бы уважали его больше. Но он старался силой заставить ее повиноваться ему в вопросах собственности там, где требовалось ее согласие, часто с помощью Жана де Краона. Мы нередко слышали громкие крики и уговоры и ужасно боялись за леди Катрин.

Как то раз, примерно год назад, Жан де Малеструа спросил меня:

– Скажите, Жильметта, вы должны это знать – он ее бьет?



Его вопрос не должен был удивить меня так сильно. Мы с ним тогда обсуждали природу брака, а причиной стало скандальное убийство. Одна благородная женщина без конца подвергалась насилию со стороны своего мужа и ответила ему, вонзив кинжал прямо в сердце. Злобный мерзавец умер голым в своей собственной постели, а его жена стояла над ним, тоже обнаженная, и держала в руке кинжал, с которого стекала ненавистная мужнина кровь. Мы все время от времени видели синяки и замечали ее смущение, хотя никто из нас не осмелился вмешаться – подобные вопросы решаются только супругами, если только у жены не находится могущественных родственников. Родственники не смогли спасти несчастную от виселицы, но после этого случая ходило много разговоров о том, что должны друг другу супруги и как им следует себя вести. Согласия в этих спорах достигнуто, разумеется, не было, но я не могла не вспомнить о горожанке из Бата32, которая очень точно описала брак среди представителей благородных семей: «Говорят, что в благородном доме не все тарелки и бокалы сделаны из золота...»

– Да, у многих, наверное, возникает вопрос, что происходит между ними, – дипломатично ответила я, поскольку не сомневалась, что он хотел услышать от меня утвердительный ответ и был разочарован.– Учитывая буйный нрав милорда, думаю, существует опасность того, что он может время от времени поднимать на леди Катрин руку.

– Но наверняка вы не знаете...

– Нет, ваше преосвященство.



Помню, меня несколько удивили его расспросы – я являлась кормилицей милорда, а не горничной миледи, и мое положение было более почетным, хотя и не позволяло проникнуть в суть их отношений.

– Такое знание я могла получить, только если бы находилась в спальне леди Катрин. Сам милорд редко туда заходил. А когда все таки появлялся, уверяю вас, меня туда не приглашали.



Однако епископ отличался упрямством и не желал так просто отступать.

– И никто из ее дам ничего не говорил, хотя бы мимолетно?



Я ехидно улыбнулась, поскольку была страшно собой довольна.

– Ваше преосвященство, я потрясена, – заявила я.– Неужели вы считаете, что я должна была слушать сплетни?



Больше он меня не спрашивал. Однако я задумалась над его вопросами, хотя прекрасно знала, что меня это не касается. В конце концов, милорд ведь похитил леди Катрин против ее воли и воли ее родных, развязав небольшую войну, а потом принялся ухаживать за ней с таким пылом, что она поверила в его фальшивые клятвы любви. Когда они стояли перед священником (которого при помощи меча убедили провести церемонию, невзирая на то что семья невесты была против), леди Катрин де Туар искренне поклялась в любви барону Жилю де Ре. Представьте, какое разочарование она испытала, когда открылась истинная суть ее брака.

Но если милорд и обходился с ней жестоко в том, что касалось именно этой собственности, Пузож и Тиффож остались в ее владении. Видимо, он что то ей сделал после событий в Сент Этьен или она испытала такой стыд, что не могла больше оставаться в Бретани. Поэтому она бежала к своей кузине в Пузож, во Францию, взяв с собой свою десятилетнюю дочь и оставив разъяренного Жиля де Ре в полном одиночестве.

Мне было интересно, что думает о наших событиях Жан, который живет в защищенном от всех бурь папском королевстве в Авиньоне.

«Я опасаюсь за милорда, – написала я.– Я боюсь за его душу. Доходили ли до вас еще какие нибудь новости из других источников о том, что у нас происходит? Если доходили, то какие? Мы старались держать все в тайне, но у слухов сильные крылья...»

Когда после утренней молитвы я отправилась к Жану де Малеструа, чтобы передать ему письмо в Авиньон, я обнаружила его в состоянии глубокой задумчивости, в которое он всегда погружался, если ему приходилось решать чрезвычайно важные государственные дела или вопросы веры. На столе перед ним лежал грубый листок бумаги странной формы, словно он был сделан тем, кто потом на нем писал. Я бы не обратила на листок никакого внимания, если бы епископ не смотрел на него так пристально.

Я молча ждала, как мне и пристало; когда он закончил читать, он отложил листок и потер глаза. Затем закрыл лицо руками и тяжело вздохнул.

– Ваше преосвященство? – тихо позвала я. Он не убрал рук от лица.

– Да, – услышала я его приглушенный голос.

– Вы чем то встревожены...



Он притронулся рукой к листку и кивком показал, что я должна его прочитать. Затем он встал со своего стула, уступив его мне.

Почерк был не слишком аккуратным, и я не заметила подписи, но описание оказалось ярким и не могло быть придумано, разве что очень талантливым сказочником. Передо мной лежало три отчета о колдовских ритуалах, при помощи которых милорд пытался вызвать демона ради каких то своих целей.

Руки у меня дрожали, когда я читала эти строки.

«Они взяли свечи и еще несколько разных предметов , а также книги с указаниями и в соответствии с тем , что там было написано , кончиком меча милорда нарисовали несколько больших кругов. После этого они зажгли факел , и все , кроме милорда и чародея , ушли , а они встали в центр кругов под определенным углом к стене , и чародей начертал раскаленным углем на полу еще какой то знак. Они принесли уголь с собой , полив его какой то жидкостью , – и от него начал подниматься сладкий , пьянящий дым...»

Чародей. Я встала, когда закончила читать, и вернула грубый листок епископу.

– Вы этому верите?



Он поколебался несколько мгновений, а потом ответил:

– Все так ясно и подробно описано, что у меня нет причин не верить.



Ответ на вопрос, который я задала после этого, был мне прекрасно известен, но я все равно спросила, надеясь на лучшее:

– И что вы будете делать?



Он расхаживал взад и вперед по комнате, но совершенно бесшумно.

– Эти заявления достаточно серьезны, и я обязан, даже если мне совсем не хочется, назначить официальное расследование. Когда поднят вопрос о ереси... Герцог потребует, чтобы я предъявил обвинение.

– Обвинение в ереси должно рассматриваться судьей инквизиции, – сказала я, почувствовав, что мои глаза наполнились слезами.– Но вам и только вам решать, передавать ли это дело на суд инквизиции.

Слезы, с которыми я уже не могла справиться, текли по щекам, боль, наполнившая мое сердце, была такой яростной, что мне казалось, я не выдержу и потеряю сознание.

Жан де Малеструа обнял меня за плечи и наградил братским поцелуем в лоб.

– Решать не мне, сестра, а нашему Господу, – проговорил он.

– Я слишком хорошо знаю, как это будет, – дрожащим голосом прошептала я.– Бог всегда принимает решения, которые не сулят ничего хорошего ни мне, ни моим близким.

– Вы должны укрепить в себе веру в Него. Он благоволит ко всем своим творениям, только мы часто не замечаем Его благоволения. И никто из нас не может спрятаться – мы должны принимать Его волю с покорностью и готовностью.



Жиль де Ре не сможет с готовностью и покорностью принять эту волю Бога. Понимая, что его ждет и что конец близок, милорд совершил самый смелый поступок – если не смелый, то, по крайней мере, безумный. Он отправился к герцогу Иоанну.

Он всегда отличался храбростью и мужеством; говорят, когда Жанна д'Арк повела его за собой, он сражался как лев. На четвертый день мая, в год 1429 й молодой милорд де Ре прибыл с милордом Дюнуа в Орлеан с подкреплением и провиантом, которые требовались армии Девы, если они рассчитывали победить. На поле за городом Жанна вышла их встретить в компании с прославленными лордами, среди которых были Сен Север и барон де Кулонсе, люди, захват которых подарил бы англичанам возможность получить хороший выкуп. Вместе с бастардом Карлом они въехали в Орлеан под самым носом англичан. А величайшее чудо из чудес состоит в том, что ни один меч не был поднят, ни одна стрела не полетела в их сторону.

Но в тот же день лорд Дюнуа получил сведения от разведчиков, что английский капитан Джон Фастольф направляется к Орлеану со свежими войсками и провиантом, так что стало понятно, почему англичане их не атаковали, – они решили подождать подкрепления.

– Дюнуа сразу отправился к Деве, чтобы сообщить ей это неприятное известие, – рассказывал мне Этьен.– Он был вне себя от негодования. Она попросила Дюнуа сообщить ей, когда появится Фастольф, а затем, поскольку очень устала, она легла спать в постель, которую делила с хозяйкой дома. Как может солдат лечь спать, когда приближается такое важное событие? Солдаты так себя не ведут!

– Солдатом была молодая девушка, – пояснила я мужу.– Она нуждалась в отдыхе.

– Мы все считали такое поведение возмутительным и исключительно глупым. То, что воин не готовится к грядущему сражению...



Впрочем, она спала не долго. Как только ее пажи и хозяйка устроили ее и сами решили немного отдохнуть, она проснулась, сжимая руками голову – внутри кричали новые голоса. Она видела и слышала шум яростного сражения, но клялась Пресвятой Девой, что это было видение, а не сон. Поэтому она вскочила с кровати и вышла наружу, чтобы понять, где могло происходить это сражение. И тут ей снова было видение; она упала на землю, сжимая руками голову. «Les voix, les voix!»33 Голоса ей что то приказывали, но она не знала, чего хочет от нее Бог. Должна ли она перехватить Фастольфа, который еще не появился здесь, или искать другое сражение? Ее громкие крики разбудили всех в доме и в тех, что находились рядом.

А потом Жанна д' Арк сумела справиться с собственными сомнениями; она надела свои белые доспехи и поехала к воротам Бургонь, где в небо взлетали языки пламени. Оттуда доносился едва слышный шум сражения, и, прежде чем кто либо успел ее остановить, она помчалась в ту сторону. Ее паж протрубил сигнал тревоги, который разбудил лордов, чьи армии пришли, чтобы ее поддержать, и среди них милорда Жиля, который, по словам Этьена...

– .. .Выкрикнул длинное ругательство, столь непристойное, что от него могли увянуть все листья. Если бы Дева его услышала, она прогнала бы его, потому что она строго настрого запретила своей армии употреблять такие слова. И все было бы потеряно.



Я могу только представить себе, какие слова срывались с его языка в тот день; Этьен категорически отказался их повторить, так как не мог допустить, чтобы они были произнесены в присутствии женщины, а тем более его собственной жены. Но я знала, что милорду известно очень много самых разных слов. Еще в детстве он любил приводить меня в ужас непристойностями, не менее вульгарными, чем те, что частенько употреблял его отвратительный дед.

Мне делается страшно от одной только мысли о том, что, если бы Жанна д'Арк оказалась в тот момент рядом с ним, Франция могла бы погибнуть, потому что именно милорд Жиль в тот день спас Деву от верной смерти. Если бы она его прогнала, кто знает, чем бы все закончилось?

У ворот воительница обнаружила, что горожане, не дожидаясь подкрепления, начали сражение с ненавистными им англичанами. У них не было опыта битв , вооружены они были дубинками и косами, так что, когда появилась Дева, повсюду валялись тела раненых и погибших, а земля покраснела от крови. Она сидела на своей лошади, не в силах пошевелиться, и плакала, глядя на мертвые тела, – так, по крайней мере, рассказывали немногие очевидцы. Говорят, она пришла в такое отчаяние, что готова была покаяться в грехах, еще до того, как подошел к концу этот день, полный страшных событий. Но сам Бог вмешался в ее печальные размышления – что уже чудо – и посоветовал ей встать во главе уцелевших горожан.

А потом Он чуть ее не оставил. Командир англичан Таль бот увидел открывшиеся перед ними новые возможности и отправил часть своей армии атаковать Деву с тыла. Таким образом, она оказалась зажата врагами с двух сторон. Без надежды на отступление. Когда милорд узнал об этом, вместе с отчаянным воякой ла Гиром они поскакали прямо в Сен Лу. Они подобрались к врагу с тыла и набросились на него с такой яростью, с какой англичане убивали жителей деревни, над которыми Жанна плакала всего час назад. Она тоже повела свою потрепанную армию на врага, и теперь англичане оказались в ловушке.

Если бы милорд не пришел в тот день к ней на помощь, бастард Карл никогда не получил бы корону. Мы победили в сражении, несмотря на то что преимущество было не нашей стороне, главным образом благодаря Жилю де Ре.

Подносы с ужином стояли перед нами на столе. Жан де Малеструа, деликатно прикрыв рот рукой, рыгнул и удивил меня очередным откровением.

– Милорд сказал своим слугам, что он отправился в Жосселин, чтобы получить у герцога деньги, которые тот ему должен. Но ему никого не удалось обмануть. Многие из его слуг давно не получают жалованья и уже начали ворчать по этому поводу.

– Видимо, у вас среди них имеются шпионы.

Жан де Малеструа не стал ничего отрицать. Вместо этого он вытер рот салфеткой и отодвинул поднос.

– Пришло время вечерней молитвы, и нам следует к ней подготовиться.



Мне оставалось только опустить глаза и молча кивнуть. Мы поднялись одновременно, и я вышла из его комнаты, покорная, как всегда.

Но уже в коридоре я изобразила смущение и воскликнула:

– О Господи, чуть не забыла! Сестра Элен попросила меня разыскать ее, видимо, у нее возникли какие то хозяйственные вопросы.

– В таком случае поторопитесь. Бог не любит, когда ему приходится ждать.

Я кивнула и, быстро поклонившись, подобрала юбки и помчалась по коридору, постаравшись оказаться как можно дальше от епископа, чтобы он не услышал моих рыданий.

Во дворе было темно и тихо; легкий ветерок нес облегчение после дневной жары, а меня все еще наполняло таинство мессы.

– Я только что узнал интересную новость, – сказал брат Демьен, когда мы медленно шли в сторону аббатства.– Я слышал, что Эсташ Бланше некоторое время назад бежал из Машекуля.

– Нет, – проговорила я. – Он никогда этого не сделал бы.

– Да. В Мортань... говорят, он решил покинуть службу у милорда.



Говорят.

Тогда понятно, почему Бланше отсутствовал во время торжественной службы в Прощеное воскресенье.

– Но почему? Он мечтал стать священником милорда, и я не могу себе представить, чтобы он отказался от своего места.



Брат Демьен только пожал плечами в ответ.

– Ничего не известно, сестра. Все это действительно очень странно. Возможно, его заставили. Сейчас он вернулся в Машекуль, но отношения между ним и милордом далеко не мирные.



Смелые или отчаянные поступки простых людей никого не интересуют, а вот действия священников всегда привлекают пристальное внимание, особенно тех, кто занимает более высокое положение в церковной иерархии. Я не могла понять, почему Жан де Малеструа ничего мне не рассказал.

Впрочем, позже, когда я услышала личное свидетельство Бланше, мне все стало ясно.

– Пуату и Анри заставили Франческо Прелати и меня покинуть дом, в котором мы жили в Сен Флоран ле Вьей в Туре, и отвели нас в замок милорда в Тиффоже. В этот период милорд часто искал общества Прелати – да, я могу подтвердить, что чародей итальянец заинтриговал его своими разнообразными фокусами, и я вскоре начал проклинать себя за то, что привез его к милорду. Когда милорд вошел в комнату, где жили я и еще несколько человек, мы все вышли в другое помещение, чтобы оставить Прелати и милорда наедине. Следующей ночью я видел, как они покинули комнату и вошли в низкий коридор, расположенный прямо позади нас. Они оставались там некоторое время. Я слышал крики следующего содержания: «Приди, Сатана» или просто: «Приди!» А еще Прелати сказал: «К нам на помощь...» или что то в этом роде. Звучали еще какие то слова, которых я не понимал, а потом милорд и Прелати оставались в той комнате еще примерно час, при этом они зажгли множество свечей.



Да простит нас Господь, довольно скоро поднялся холодный ветер и ураганом промчался по замку, издавая дикие, противоестественные звуки. Я был уверен, что это голос самого дьявола. Я решил посоветоваться с Робином Ромуларом, который в тот момент тоже находился в Тиффоже. Мы пришли к единодушному мнению, что милорд и Прелати вызывают демонов и что мы не желаем иметь с их делами ничего общего.

На следующий день, когда еще только начало светать, я позволил себе бежать из Тиффожа от мерзостей, которые там творились, и отправился прямо в Мортань в гостиницу Бушар Менар. Я оставался там семь недель и все это время получал бесконечные письма от милорда, который просил меня вернуться и клялся, что они с Прелати обещают хорошо со мной обращаться. Я отказывался, а потом и вовсе перестал отвечать. Я не имел ни малейшего желания находиться рядом с ним или Прелати с его демонами.

Когда я жил в Бушар Менар, там появился еще один постоялец, Жан Мерсье, который был смотрителем замка в Ла Рош сюр Йон в Люсоне. Мерсье рассказал мне, что в Нанте и его окрестностях ходят упорные разговоры о том, что милорд пишет книгу кровью и намерен с ее помощью убедить дьявола подарить ему столько крепостей, сколько пожелает его душа. Таким образом он вернет себе свое прежнее положение, и уже никто не сможет причинить ему вред. Я не стал спрашивать, откуда он берет кровь для своей книги.

На следующий день ко мне пришел золотых дел мастер Пети с поручением от милорда. Он сказал, что милорд и Прелати очень за меня волнуются и просят срочно к ним вернуться. Я ответил, что и не подумаю это делать, особенно после того, что слышал. А еще я попросил Пети сказать милорду, что, если эти разговоры – правда, ему следует немедленно положить конец своим гнусным экспериментам.

Пети, видимо, передал мои слова милорду и Прелати, потому что милорд немедленно посадил его в подземелье замка Сент Этьен, который позже отдал казначею герцога ле Феррону, а потом попытался отобрать силой. Он отправил Пуату, Анри, Жиля де Силлэ и еще одного слугу по имени Лебретон с приказом схватить меня в Мортани, и я не мог ничего с этим поделать. Думаю, известие о том, что он посадил Пети в подземелье, должно было меня насторожить, и мне следовало покинуть Мортань.

Но я этого не сделал, хотя один только Бог знает почему. Люди милорда довезли меня до Рош Сервье и сказали, что я тоже буду заключен в Сент Этьен, а милорд прикажет меня прикончить за то, что я распространяю про него грязные слухи. Услышав это, я отказался сдвинуться с места, потому что никаких слухов про него не распространял. Я принялся угрожать им такими карами, исполнить которые, разумеется, не мог, но мои слова возымели действие. Думаю, все люди верят в то, что священники наделены определенными возможностями, недоступными остальным, хотя, если у меня и была какая то божественная сила, она меня покинула после того, как я связался с еретиками. Они не причинили мне никакого вреда и доставили прямо в Машекуль к милорду. Я находился там против собственной воли в течение двух месяцев.

Жиль де Ре покинул Жосселин в целости и сохранности, по крайней мере физически. Какое действие оказал на него разговор с герцогом, я не знаю, но, учитывая его отчаянное положение, полагаю, что милорд был в ярости от неблагоприятного исхода аудиенции. Если его преосвященство что то и знал, мне он ничего не говорил. Мы занимались своими обычными делами с внешним спокойствием, но под ним скрывалось множество мучивших нас вопросов.

Заутрени и вечерни, и то, что между ними, – вот и вся моя жизнь. Я тратила ее на то, чтобы переходить по двору из аббатства во дворец и снова в аббатство, исполняя одну обязанность за другой. Как то вечером я направлялась в аббатство и услышала, что к нам приближается всадник. Я уже вошла в проход с аркой, который огибает двор и ведет прямо в монастырь, и шагнула в тень, когда до меня донесся топот копыт, сначала едва различимый, а потом оглушительный, точно гром, пока сама земля не задрожала у меня под ногами еще прежде, чем всадник влетел к нам во двор. Откуда то из другой тени появился конюх и схватил взмыленную лошадь под уздцы в тот момент, когда всадник соскочил на землю.

Меня охватило любопытство; посланник из Авиньона не стал бы так спешить, если только слухи о здоровье его святейшества не соответствуют действительности. Но небо еще не обрушилось на землю, и я решила, что с Папой все в порядке.

Ночью я не могла заснуть, раздумывая, что все это значило; я задремала ненадолго, но отдыха мне сон не принес. На следующее утро, когда я отыскала епископа, я была напряжена, как струна. Соблюдение привычных утренних правил вежливости, обычно доставлявшее мне удовольствие, показалось скучной обязанностью.

– Посланник, – взволнованно сказала я.



Жан де Малеструа удивленно посмотрел на меня.

– Из Авиньона больше ничего не приходило после того письма, что я вам передал.

– Нет, ваше преосвященство, я имею в виду всадника, который прибыл вчера вечером, когда я ушла от вас...

Он помолчал немного, а потом проговорил:

– Ах! Этот посыльный. Мне было интересно, видел ли его кто нибудь.

– Он ворвался к нам как ураган. Его невозможно было не услышать.

– Да да, мне следует завести новое правило касательно посыльных, чтобы они никого не беспокоили.

– Он прибыл из Жосселина?

Епископ медленно кивнул и тут же начал перекладывать бумаги на столе, словно хотел положить конец моим расспросам.

– Ну, и что он сообщил?



Неожиданно Жан де Малеструа ужасно смутился и начал переступать с ноги на ногу. Наконец, после некоторого колебания, он проговорил:

– С сожалением должен вам сказать, что герцог Иоанн не открыл мне подробностей их разговора. В присланном мне письме он не сообщил ничего важного, кроме того, что милорд Жиль попросил у него помощи и поддержки в решении вопроса о Сент Этьене.

– И, естественно, ничего не получил, несмотря на все свои обещания.

– Не получил. Да и предложить ему особенно нечего. У него больше не осталось ничего такого, чтобы он мог пытаться заключить сделку.



До этого мгновения я не понимала, что состояние милорда так катастрофически уменьшилось.

– Но, – начала я, – наверняка он сказал что то еще... И вдруг я почувствовала, что все слова меня покинули.



Я не знала, как вытянуть из него сведения, которые были мне так необходимы. Он старательно и очень ловко обходил упоминание того, как ему велели действовать дальше, – вопрос, не имевший никакого отношения к произошедшему в Жосселине и, конечно же, включенный в послание герцога. Епископ снова от меня отвернулся и направился к своему рабочему столу, заваленному бумагами. Как только он в них погрузится, мне уже будет к нему не пробиться. Мне ничего не оставалось, как спросить:

– Вы должны выдвинуть обвинение против милорда? И снова он не ответил мне прямо.

– Мне сообщили о действиях милорда, – сказал он.– Он беспрепятственно покинул замок, но еще не вернулся в Машекуль; вчера он остановился там же, где останавливался во время своего предыдущего визита в Жосселин: в доме человека по имени Лемуан, неподалеку от городских стен Ванна.

– Я знаю этот дом – он очень красив.– Естественно, милорд искал убежища в таком элегантном и роскошном дворце.– Только я не понимаю, зачем нужны эти представления.

– Буше, – ответил его преосвященство.

Позже мы услышим от Пуату, какое влияние Буше имел на Жиля де Ре.

– Буше привел милорду мальчика, которому на вид было лет десять или около того. Это происходило в доме Лемуана, где милорд получил от этого ребенка плотское наслаждение в той же гнусной манере, как и от многих других до него: сначала он потер свой член руками, а когда он набух, засунул его между бедер мальчика и использовал не предназначенное для этих целей отверстие, чтобы излить в него свое семя. Все это время мальчик был подвешен на балке за связанные веревкой руки. Я засунул ему в рот тряпку, чтобы он не кричал. Он не издавал ни звука, но на его лице застыли отчаяние, страх и боль.



Когда милорд закончил с мальчиком, он приказал нам с Анри его убить. Но в доме Лемуана не оказалось подходящего места, где мы могли бы это сделать, не привлекая к себе внимания. Поэтому мы отвели мальчика в соседний дом, который принадлежал человеку по имени Боэтден, где остановились слуги, сопровождавшие нас в этом путешествии. Мы знали, что хозяин дома не станет нам мешать и не расскажет никому о том, что увидит или услышит. Мне кажется, что у милорда повсюду имелись такие люди, в каждом приходе, в котором мы побывали, хотя каким образом ему удавалось заручиться их поддержкой, я не знаю.

В доме Боэтдена мы отрезали мальчику голову. Либо нож оказался тупым, либо кости слишком прочными, но получилось у нас не сразу. Милорд ужасно разволновался, и мы закопали голову в том самом месте, где произошло убийство. Но мы не знали, как избавиться от тела так, чтобы нас никто, кроме хозяина дома, не увидел. Дом стоял почти в самом центре деревни и был на виду, так что мы не могли зарыть тело перед ним. В конце концов мне пришло в голову, что мы можем сбросить тело ребенка в отхожее место, а когда я высказал свою идею вслух, остальные согласились, сказав, что она им нравится. Мы обвязали мальчика его собственным ремнем и опустили в дыру.

К моему огромному возмущению, там оказалось недостаточно глубоко, чтобы скрыть тело. Оно застряло – лишенный головы свидетель того, что с ним сделали.

Анри и Буше с огромным трудом опустили меня в дыру, сами они остались наверху, чтобы следить за моим спуском. Пару раз, когда я там висел, я спрашивал себя, а не сбросят ли они меня вниз, когда наше дело будет сделано. Они настояли на том, чтобы вниз полез я, потому что эта безумная идея была моя, а значит, я и должен пострадать, раз у нас не получилось с первого раза.

Мне пришлось немало потрудиться, чтобы утопить тело в отходах так, чтобы его не было видно сверху. Мне пришлось заталкивать его в вонючую жижу собственными руками; несмотря на все мои усилия, оно дважды всплывало, и мне приходилось предпринимать новые попытки, пока наконец оно не осталось там, где требовалось. Когда меня вытащили наружу, меня несколько раз вырвало, да так сильно, что мне казалось, будто мой желудок выпрыгнет наружу.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   34