Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Ego1 Платоно в: О, Господи! Неужели через десятки лет мы будем в состоянии хохотать и старчески плакать над этими днями? А потом провалимся сквозь землю, и имена наши покроются густым туманом. А. П. Чехов




страница1/3
Дата14.05.2018
Размер0.77 Mb.
  1   2   3
EGO1 П л а т о н о в: О, Господи! Неужели через десятки лет мы будем в состоянии хохотать и старчески плакать над этими днями А потом провалимся сквозь землю, и имена наши покроются густым туманом. А. П. Чехов “Неоконченная пьеса для механического пианино” Герой фильма Чижов задумчиво, с глубокой грустью в глазах, обращаясь к детям, а точнее к нам – зрителям, произносит монолог – концепцию фильма: – Хорошо… Вы правы… Вы родились в неудачное время, в несчастной и разоренной стране. Но это же ваша страна! Неужели же вы не можете сделать ее лучше Ведь многое зависит от вас. Поверьте… Но вы ведь даже не пытались… Неужели же вам все это “до лампочки”.. Ташкент изменил свой облик. На его месте возник новый город, во многих отношениях мне незнакомый. Но я люблю Ташкент. Ташкент – это моя духовная Родина… Вследствие землетрясения, разрушения старых домов и возведения новых, Ташкент моего детства и юности, тот Ташкент, о котором я храню память, уже ушёл в прошлое… Когда живёшь в родном городе, то кажется, что эти улицы безразличны, окна и двери ничего не значат, стены чужды, деревья и чужие дома – препятствия на пути, а дорога – это просто булыжник в детстве и асфальт в юности. Только впоследствии, когда я уже не жил в Ташкенте, я чувствовал, что эти улицы мне дороги, что именно этих окон, дверей, стен, деревьев и чужих домов мне не достаёт, и что часть Души и Сердца я оставил на ташкентских дорогах. Всё это, что храню я в памяти, приобретает мучительную прелесть и непрестанно возникает перед глазами, словно печальные видения. И я воскрешаю Ташкент таким, каким он был, не желая ничего менять в нём… На 99 процентов одноэтажный, необъятных размеров город, был разделён рекой на две части – азиатскую, называемую “Старый город“, в которой проживало коренное население, и европейскую – здесь национальный состав был гораздо разнообразнее. Эта часть города образовалась в далёкие времена покорения Узбекистана Российской империей и во многом сохранялась до землетрясения. От мощной и довольно обширной крепости, расположенной на берегу реки, лучами расходились цивильные улицы с характерными названиями – Стрелковая, Сапёрная, Госпитальная, на которых стояли казармы царских полков, а вокруг, в добротных каменных домах, жили сопутствующие им гражданские лица. Красивый, с вычурной архитектурой жилой дом генерал-губернатора соседствовал со зданием Управления царской охранки, а его служебная резиденция располагалась в здании, в котором после революции разместилось Управление Средне-Азиатской железной дороги. Здание с колоннами, напротив резиденции, занимал Народный Дом, иначе говоря, Музей изобразительных искусств. Тёплый, порой жаркий, но сухой климат, приличные постройки, европейское население, подтянутые царские офицеры, множество скверов и улиц, утопающих в зелени и цветах, несмотря на отдалённость от России, делали город абсолютно непохожим на азиатскую принадлежность и создавали иллюзию безоблачного вечного счастья, пока не началась европейская трагедия – Первая Мировая война. В госпиталь стали поступать раненые, в городе появились беженцы и переселенцы. Затем по России прокатилась череда великих событий и трагедий – отречение царя, буржуазная революция, октябрьский переворот, гражданская война, – после чего Узбекистан пережил второе покорение, но уже большевиками. Население города стало пополняться различными категориями граждан, разных национальностей и сословий, – стоит вспомнить повесть с символическим названием “Ташкент – город хлебный“, и такой неслабый приток населения продолжался до Великой Отечественной. С началом войны из Москвы и различных городов европейской части Союза в далёкий от военных событий Ташкент были эвакуированы десятки крупнейших заводов и производств, причём вместе с работниками, научно - исследовательские институты, киностудии, театральные коллективы, известные учёные, творческие работники и простые мирные граждане, другими поездами прибывали беженцы. В этой далеко непростой ситуации городские власти и жители обеих частей города проявили к приехавшим особое азиатское гостеприимство – предоставили кров, находили добрые слова, делились с ними крышей над головой и теплом своих Душ. И многие, многие эвакуированные нашли здесь, в Ташкенте, вторую Родину и по окончании войны не вернулись на прежнее место жительства. В те же годы войны на территории Узбекистана, в Голодной степи (само название не обещает ничего хорошего), поселили гонимых, “перемещённых“ с родных мест в течение двух часов крымских татар, чеченцев и турок-месхетинцев, а чуть позже, в бараках, на окраинах города, нашли приют десятки тысяч граждан Кореи и партизан Греции, принятых из чувства человеческих взаимоотношений и социалистической солидарности нашим бесшабашным, разрушенным войной государством. И ещё долго-долго по улицам города и по трамваям передвигались на костылях или на деревянной дощечке о четырёх подшипниках инвалиды войны и просили милостыню, кто под гармошку, кто под гитару, кто под грустную песню о Родине, а кто-то просто молча протягивал кепку и смотрел в глаза таких же, но по-своему несчастных людей… Полученный моим отцом в наследство одноэтажный родительский дом из двух комнат, стоял под номером четыре в самом начале, приличного по размерам Аптекарского переулка, населённого гражданами почти всех национальностей Советского Союза. Все друг друга знали, здоровались, порой называя по имени и отчеству, и говорили на одном языке, чисто и без акцента, – на русском. В нашем дворе стояла настоящая русская печь, которую растапливали один раз в году – на Пасху, и почти все жители переулка пекли в ней куличи. И проводить соседа в последний путь выходил весь переулок, многие утирали слёзы, звучал духовой оркестр, исполнявший похоронные марши, и у меня до сих пор в памяти сохранилась картина проводов старика-матроса, до последнего дня жизни ходившего в тельняшке и бескозырке, а в ушах звучит запомнившаяся тогда мелодия “Прощай, любимый город“… Ни о каком национальном антагонизме не было и речи, как впрочем, и о самой национальной принадлежности, – все были мирными, равными, добрыми и одинаково бедными, но чувствовали себя счастливыми, и всё оттого, что живы и спокойно живут рядом и вместе с дружелюбным, добродушным и сердечным народом – узбеками, на благодатной, нагретой ярким и жарким солнцем, тёплой земле Узбекистана. Другой жизни люди не знали и не представляли… В этом переулке я родился и вырос… Переулок начинался от мощёной булыжником улицы, казавшейся в детские годы очень широкой. Автомашины на ней были большой редкостью, а передвигались, в основном, длиннющие и медленно ползущие, запряжённые лошадьми, ишаками и верблюдами, обозы, оставляющие за собой вонючие лепёшки навоза, с постоянно дремлющими возчиками, перевозящими откуда-то и куда-то уголь, керосин, жмых, барду и фекалии. На противоположной от переулка стороне улицы стоял одинокий, кажущийся небоскрёбом, жилой трёхэтажный дом офицерского состава и преподавателей Суворовского училища, в царские времена Кадетского корпуса, известного своей строгостью. За ним двор дома и само училище с настоящим стрелковым тиром, а справа и слева находились необъятных размеров военные склады с вышками и часовыми. Сбоку от этого дома примостилась синяя фанерная пивнушка, прозванная в народе почему-то “Американкой“. Вечерами и в воскресенье в ней собирались страждущие выпить, – предлагались пиво и водка на разлив, через мерный стаканчик, – велись длинные задушевные разговоры, переходящие иногда в конфликты с драками и поножовщиной. Мне не раз, ещё пацаном, приходилось быть невольным свидетелем этого жуткого зрелища, – около пивной стояла ближайшая к нашему дому водоразборная колонка со слабым напором воды и с постоянной ведёрной очередью, а около “трёхэтажки“ росла хорошая зелёная трава, на которой я любил выгуливать наше семейное богатство – козу, по кличке Людка. И сидя на раскаленном от слепящего солнца парапете широкого крыльца, наглухо закрытого подъезда, прислонившись к стенке, зажмурив глаза и поджав босые ноги, я, дитя войны, мечтал о мороженом в вафельных стаканчиках, лимонаде и конфетах, завидуя взрослым, которые могли позволить себе это удовольствие поедать ежедневно, по нескольку раз, но почему-то, вот странно, не делали этого. То ли дело я – вот стану взрослым и каждый день буду всё это кушать в неограниченном количестве… В самом же переулке, среди многочисленных и рослых тополей, акаций, дубов и тутовых деревьев, в “жактовских“ и собственных домах проживали люди разных судеб, возрастов, специальностей и увлечений – старики и молодые, инженеры и рабочие, бывшие зэки и нынешние хулиганы, интеллигенция, трезвенники и пьяницы, мальчишки и девчонки довоенного поколения, росшие порой без отцов, погибших на фронтах Великой Отечественной, и мы, дети сороковых. Вечерами люди покидали накалившиеся за день квартиры, рассаживались во дворах и отдыхали от дневных забот, а переулок заполнялся отдельными группками по интересам. Кружком, на корточках, по обычной тюремной привычке, сидели бывшие зэки и на только им понятном языке – “ботали по фене“, вели задушевные беседы, под расстроенную гитару пели блатные песни, в том числе любимую “Мурку“. Мы же, пацаны, смотрели на них, как на больших романтиков, которым в какой-то момент залихватской жизни чуть-чуть не повезло, и они незаслуженно оказались на нарах. Никого других зэки в свой кружок не принимали и постоянно отгоняли от себя собиравшихся вокруг мальчишек. Я до сих пор помню почти весь текст любимой ими песни: Из-за пары распущенных кос, Что своей красотою пленят, С оборванцем подрался матрос, Подстрекаемый пьяной толпой. Оборванец был молод и смел, В нём кипела, играла любовь, К концу драки матрос ослабел, Горлом хлынула алая кровь. Оборванец над трупом присел, Он родного в нём брата узнал, Как зашёл милицейский наряд – Оборванец над трупом запел. Дорога в жизни одна, Ведёт всех к смерти она, И счастлив будет лишь тот, Кто иную дорогу найдёт. Один раз в жизни живём, Что можем от жизни берём, … (Слова народные) А в свои зрелые годы я услышал уже современную цивильную песню, довольно ярко характеризующую образ освобождённого зэка того времени: Вчера пижамка с ярлычком и в клеточку рассвет, А нынче – пью я сельтерскую воду, И производит фарс мой лакированный штиблет, И клифт из дорогого коверкоту. А мне ещё не верится, что я не там, а здесь, Всё грезятся загоны да погоны, И что не дохлый штык, а сам маэстро – Марк Бернес, За жизнь поёт с пластинки граммофонной. И дом уж рядом, и я к ребятам В кружок присяду, и закурю “Дукат“. Легка походка, свежа погодка, И в голову, как водка, мне вдарит лимонад. Как вольно нынче дышится – аж в кадыке горчит, Ещё немножко – разорвётся сердце, Ведь я, как будто женщину, дотошно изучил – Решётку до малейших заусенцев. И у театра, на углу, куплю корзину роз Курсистке милой в пёстром сарафане. Здесь сам в халупке глиняной шпаной форштадтской рос, Здесь первый раз свалился на кармане. Лечу! “Плачу три счётчика! Давай таксёр, газуй! Гашетку жми обеими лаптями!“ Варюхе-маркитанке я гостинцы повезу, Цветы да безделушки с жемчугами. Зайду к Варюхе в хазу, цветы поставлю в вазу, И не признает сразу, и спросит: “Вам кого“ А я во всём фартовом скажу: “Прикинь обновы, И забирай такого бродягу своего!“ Вчера пижамка с ярлычком и в клеточку рассвет, А нынче – пью я сельтерскую воду, А в будущем и прошлом ничего по жизни нет. Свобода, брат! Свобода, брат! Свобода! (Стихотворение Виктора Рябова) Другая группа мальчишек - пацанов, состоящая из более старших, чем я, второй половины тридцатых годов рождения, рассевшись на своём любимом крыльце и пристроенных к нему скамеечках, вспоминают и пересказывают друг другу отдельные, особо понравившиеся эпизоды, увиденных накануне или раннее фильмов, о подвигах советских разведчиков и пограничников, о весёлых ребятах – музыкантах, о трактористах, о двух бойцах, о вратаре, ловко ловящем астраханские арбузы, и о боксёре - колхознике. Но особый пересказ, с артистичными жестами, мимикой и почти натуральным показом коллизий фильма, начался после просмотров, так называемых, “трофейных“ фильмов – “Свет и тени“, “Дикая Бара“, “Маленькая мама“, “Сети шпионажа“, “Газовый свет“, “Мост Ватерлоо“ и неповторимого “Тарзана“ – “А он как прыгнет и спас Джейн! Во, я тогда нарыхался1“…, “А помнишь, обезьяна Чита, во ништяк, во смешная! Научилась включать вентилятор, а потом стырила связку бананов и заныкала на дереве!”… А я, совсем малой, сижу на самом краюшке дальней скамейки и слушаю, раскрывши рот от удивления… Кто-то гоняет в футбол, полуспущенным и повидавшим видом мячом, кто-то втихаря покуривает, тасует карты, кто-то играет в пятнашки, куликашки, в войну, гоняясь друг за другом, а на требования “немцев“ сдаться в плен кричит, абсолютно не задумываясь о своей национальной принадлежности, “Русские не сдаются!“ Кто-то играет в орлянку, пристенок, лянгу, чижика, кто-то разбивает столбик монеток, прыгает через скакалку или кручёную верёвку, играет в классики – и все отчаянно спорят, до слёз и кулаков, потому что никому не хочется быть побеждённым или проигравшим. Из распахнутых окон домов доносятся обрывки мирных семейных разговоров и шумных конфликтов, хриплое шептание радио-тарелки или чёткое звучание радиоприёмников, возвращённых гражданскому населению по окончании войны, звуки живой фортепьянной или скрипичной музыки, слышны песни, фокстроты, танго, вальсы с крутящихся на патефонных дисках граммофонных пластинок. Мимо проходят взрослые, кто с работы, кто, чинно одевшись, направляется в летний кинотеатр, в драматический театр или на весёлую оперетку в постановке Свердловского театра оперетты, постоянно гастролирующего в Ташкенте в летний период. А лето в Ташкенте длинное и жаркое, – в те годы с апреля до середины октября, и даже дождей не бывает, а мы, дети, бегаем в одних трусах и босиком по горячей земле!.. Наверное, поэтому я люблю Солнце и когда тепло, и ненавижу холод и дождь… С наступлением сумерек в переулке раздавались нежные голоса мам или зычные голоса отцов, зовущие детей по домам, где нас будут заставлять мыть руки, ноги и кушать, чего нам совсем не хочется, потому что очень жаль так рано, по нашим понятиям, расставаться до завтра с друзьями и соседями. И так почти каждый день… А дома ждут, не дождутся меня, самого маленького, самого ласкового и верного Друга, отвечающие мне тем же, мои Друзья – дворовые собачонки Франтик, Пушок, Дик и Шарик. Их звонкий радостный лай, подпрыгивание, беготня вокруг меня и желание сообщить всем окружающим о моём приходе, сопутствовали мне на протяжении их недолгих собачьих жизней… И когда я летом ложился спать во дворе, то Франтик и Дик, – эти две собаки были чуть побольше ростом, – опирались передними лапами по обе стороны на край кровати, а Пушок и Шарик рядом с кроватью полулежат, пригнув передние лапы, словно бегуны на старте. Все четыре пса замерев, преданно смотрят на меня, ожидая разрешения запрыгнуть на постель. Так они стоят пару минут, затаившись, не отрывая взгляда и увидев на моём детском лице улыбку, претворяющую разрешение, начинают радостно подпрыгивать. Наконец, получив его, расталкивая друг друга, они устраивались уютно в ногах, засыпали, порой тихо и жалобно повизгивая и гавкая во сне… А я ещё долго слушал разговоры взрослых, кваканье лягушек, песни сверчков, потом все затихали, всё вокруг дышало тишиной и спокойствием и я, подложив ладони под голову, начинал разглядывать ясное, далёкое, бесконечное и бескрайнее небо, утыканное яркими мерцающими звёздами, висящими прямо над головой и так низко, что казалось, протяни руку и вот оно – звёздное детское счастье… И где-то высоко-высоко по небу летел самолёт… Наступало утро и мои любимцы начинали ходить за мной по пятам, угрюмо понурив головы, ожидая кормёжки. И как только я принимался собирать и мыть собачьи миски, во дворе поднимался вселенский визг и лай, утихавший на время подачи еды и её поедания, после чего собаки лакали налитую мною свежую воду и по-собачьи благодарили за проявленную заботу – ласкаясь и облизывая мне руки, лицо и ссадины на ногах… А однажды летом Шарик пропал. Моему горю не было предела. Я бегал по переулку, заходил во дворы соседей и кто-то мне сказал, что видел утром “Собачий ящик“ – так называли телегу-клетку, запряжённую лошадью или ишаком, на ней обычно сидели злые и бессердечные два-три мужика и вылавливали гуляющих по улицам собак. Надо сказать, что при всей нищете тех лет, многие держали во дворах собак, но на улицах их не было видно. Соседский пацан, чуть старше меня, помнится это был Славка Петросов, предложил мне свой велосипед и рассказал, где находится база этих “ящиков“. Ехать было далеко – на окраину города. Во дворе базы мне разрешили пройти вдоль длинного ряда небольших тесных клеток, в которых сидели отловленные по всему городу собаки. Нещадно палило солнце – жара стояла градусов под сорок. Собаки жалобно, с бесконечной грустью в глазах, словно предчувствуя предстоящую гибель, вывалив языки от жажды, смотрели на меня с надеждой на спасение. И вдруг раздался радостный лай, переходящий в визг! Это был Шарик! Он опёрся своими короткими передними лапами на прутья клетки и лаем-визгом радовался встрече и умолял меня вызволить его из плена. Со слезами радости я бросился к работникам этого собачьего концлагеря с просьбой вернуть пса, но с меня потребовали деньги, которых у меня не было. Я собрался гнать домой за деньгами, но прежде вернулся к клетке, чтобы успокоить Шарика. И тут я увидел, и это будет единственный раз в жизни, как собака плачет…Не знаю, что уж тронуло сердца живодёров, то ли мои детские слёзы, то ли собачьи, но Шарика мне тут же отдали… Интересно, куда уходят Души любимых и верных собак.. У меня, у мальца, было всего-то ещё две обязанности: первая – ходить в магазин к тёте Жене и занимать очередь за хлебом, часами ожидая его привоза, и вторая, – “гоняя собак по улице“, вовремя увидеть керосиновозку и также занять очередь, после чего я мчался домой, подпрыгивая на одной ножке, радуясь значимости события и гордясь, что именно я об этом сообщу, кричал маме и соседям “Керосин привезли! Керосин привезли!“… С наступлением нового дня возникала главная детская проблема – чем бы заняться И далее следовали умеренные игры в тесноватом дворе, в тени древнего и высокого, с широкой зелёной кроной дуба, меж двух больших кустов сирени и нескольких, давно посаженных, высокосортных виноградных лоз, молодых фруктовых деревьев – вишни, черешни, яблони, и крохотного цветника с красными розами и фиолетовыми ирисами, общение с соседями - школьниками – Бобкой, Суней и двоюродным братом Виткой, с их старшими сестрами Полей, Цилей, Люсей и Бэлой, просмотр надоевших и неинтересных диафильмов, сборка каких-то уродливых конструкций из металлических полосок с дырочками с помощью винтиков и гаечек, под нелепым и непонятным названием “Конструктор“, заглядывание через дырочки задней картонной стенки внутрь радиоприёмника СВД–9, с детским наивным интересом и вопросом “где же тут сидит диктор“, разочарование в его отсутствии и дальнейшее глупое удивление, не менее любопытное, завороженное разглядывание стеклянных магических радиоламп с накалёнными красными нитями, лазанье на чердак, бессмысленное сиденье на раскалённой крыше дома и поедание ещё незрелого урюка и тутовника, сорванных с нависавших над крышей ветвей деревьев. Зимой же, больше похожей на российскую осень, томительное и довольно продолжительное ожидание снега, затем катание на санках и корявые движения на коньках “Снегурочка“, привязанных к дырявым ботинкам дранной, с множеством узлов верёвкой, закрученной деревянной палочкой, и делалось это торопливо, потому что к полудню снег таял, талая вода успевала испариться и на улице становилось пыльно… Детство!.. Беззаботное и беспечное, послевоенное детство!.. Когда и как давно это было!... Многие, очень многие события босоногого детства выветрились из моей памяти или просто забыты – с годами на них наслоились другие, и в большом количестве, жизненные радости и передряги, но хорошо помнится зарождение крепкой, продолжающейся до сегодняшнего дня Дружбы с Серёгой Аванесовым и ласковое отношение ко мне – к совсем ма-а-а-ленькому, по-детски наивному человечку, – моей бедной, любимой мамы… И вдруг, в одночасье, детство рухнуло – началась школа! Ранний, обязательный подъём, продолжительные сорок пять минут каждого урока, познание азбуки, чистописание деревянной ручкой с 86 пёрышком, макаемой в стеклянную чернильницу, знакомство с цифрами, с простыми арифметическими действиями, соблюдение дисциплины, выполнение домашнего задания и, как следствие, постепенное отвыкание от уличных игр и посиделок. Тамара Давыдовна – моя первая учительница, добрейший человек, корректная, внимательная и умевшая находить индивидуальный подход к каждому ученику, считая его своим сыном или дочкой. Школьные педагоги – эти святые люди, бескорыстно, за копейки, делились с детьми своими знаниями и Душами, а мы их боялись и уважали, но иногда, не зло, а так, по детской наивности или юношескому максимализму, давали им оскорбительные клички, передразнивали и не слушались… Это будет потом, когда пройдут годы, мы с Серёгой часто будем вспоминать интеллигентных, умных и требовательных: директора – Бэллу Ароновну, завуча – глуховатую Веру Сергеевну, математика – старенького Владимира Михайловича, географа – старенького и почти слепого Евгения Ивановича, ботаничку и химичку, и самую красивую учительницу русского языка и литературы, привившую мне пожизненную любовь к сути её предмета и пробудившую во мне тягу к искусствам, особенно к правильной музыке, относительно молодую, благородную и грамотную, вежливую и стройную, всегда опрятно одетую Ольгу Валентиновну Крашенинникову… В годы учёбы в школе со мною случалось всякое – хулиганство, первая и далеко не последняя сигарета, пятёрки и двойки, прогулы и выговоры, вызовы родителей, танцевальные вечера, клятвы в вечной любви очередной пассии, увлечение авиамоделизмом, фотографией, печатанием снимков, баскетболом и футболом, прыжками в длину, поездкой на сбор хлопка, коллективными походами, сперва на новогодние ёлки, а в старших классах в кино и театр, и, как итог, аттестат зрелости и выпускной вечер… Выпускники нашего класса на традиционные вечера встреч, проводимые 22 апреля, по случаю рождения в этот день одного политического деятеля, имя которого носила школа, стали собираться спустя несколько лет, когда я уже не жил в Ташкенте. Мои связи с одноклассниками были утеряны, кроме как с Другом Серёгой, да и здания школы уже не было – на этом месте вырос новый корпус Управления железной дорогой. И вот однажды, 22 года спустя после окончания школы, со мной произошёл курьёзный случай. 12 апреля 1980 года, в День Космонавтики, я прилетел в Ташкент в отпуск, но не отдыхать, а заниматься делом острой необходимости – оформлением наследственных бумаг и продажей родительского дома. Брату и сестре, как всегда, некогда заниматься делами, не имеющими какого-либо прямого или косвенного отношения к их профессиональной деятельности и, как ни странно в данном случае, даже к ним лично. Они уверены, что дело я сделаю грамотно и быстро, – мне же больше всех нужны деньги, – а у них денег достаточно много, но свою долю от наследства хапнули быстренько, не подумав возместить мои расходы на перелёты, подкупные взятки и даже попойки… Я активно взялся за дело, не имея ни малейшего понятия о его колоссальной сложности, возможных подводных течениях и неожиданных, словно айсберг перед “Титаником“, возникающих проблемах, разрешать которые надо в темпе – дни отпуска-то щёлкают…
  1   2   3