Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Е. Я. Басин Художник и творчество Москва 2008




страница9/19
Дата06.07.2018
Размер4.39 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19
ТВОРЧЕСКАЯ ФАНТАЗИЯ

(СИТУАЦИЯ, ЭМПАТИЯ, ВООБРАЖЕНИЕ)
Вниманию читателя предлагается новая психологическая концепция фантазии. Новизна этой концепции заключается в синтезе тех подходов, которые уже «проиграла» «историческая эмпирия» теоретических исследований фантазии.

Исходным для нас является определение воображения, данное С.Л. Рубинштейном в «Основах психологии» (1935): «Одна из самых специфических и плодотворных особенностей сознания человека выражается в том, что он может преобразовать непосредственно ему данное и в конкретно-образной форме создать новую ситуацию»1. Именно в этом, по мнению ученого, прежде всего проявляется то, что обычно называют воображением.

В последующем, например, в «Основах общей психологии» (1946) приведенное выше «ситуационное» определение воображения применяется лишь в отношении художественного воображения2. Чем объяснить такое ограничение? Можно предположить, что оно было вызвано трудностями «ситуационного» подхода к таким видам воображения, которые связаны с созданием новых идей, например, в научном воображении, и, напротив, «очевидностью» такого подхода применительно к художественному воображению.

Мы также по указанным соображениям будем опираться по преимуществу на данные художественного воображения, но это не значит, что «ситуационный» подход не имеет универсального значения. Мы разделяем мысль об универсальности психологических закономерностей, управляющих фантазией во всех сферах человеческой деятельности (Роджерс, Гордон, Броновски и др.) и предположение о том, что в художественном творчестве законы воображения воплощаются в «чистом» виде, тогда как в научной и других видах деятельности они «смазаны» другими факторами (М. Мидлтон, И.М. Розет и др.).

В современной западной науке с точки зрения «ситуационного» подхода заслуживает серьезного внимание учение Ван де Хейра о «воображаемой ситуации», особенно положение о том, что для того, чтобы выявить «новый аспект» в воображаемой ситуации, следует занять другую «точку зрения» по отношению к ней3. Но прежде чем говорить о «точке зрения», вернемся к ключевому понятию «ситуация».

У С.Л. Рубинштейна это понятие оказалось не до конца проясненным. Важное значение имеет понятие «ситуация» в теории установки Д.Н. Узнадзе и его последователей. В интерпретации А. Шерозия ситуация – это объект плюс субъект. Под «объектом» понимается «перенесенное в меня состояние внешнего агента», которое сталкивается с субъектом «Я», они проникают друг в друга. Ситуация несет в себе мотивационный «заряд» и почти идентично состоянию установки1. Мотивационный характер ситуации в акте воображения подчеркивает Ж.-П. Сартр. Он называет «ситуациями» различные непосредственные способы восприятия реальности, то есть понимает ситуацию как «реальность сознания». Для воображающего сознания, полагает он, характерна такая ситуация, конкретная и индивидуальная, которая служит мотивацией для установления какого-либо «ирреального» объекта2.

Близки к такому пониманию ситуации, но без употребления этого термина, некоторые положения Д.И. Дубровского относительно структуры субъективной реальности. В качестве базисной структуры он считает «единство противоположных модальностей – «Я» и «не-Я». «Не-Я» - это «содержательное поле» «Я», отражение тех или иных явлений действительности («субъективный образ звездного неба или зубная боль»). Система «Я» и «не-Я» динамична, многомерна (включая и мотивационное измерение), биполярна и самоорганизационна3.

В нашем последующем изложения под «ситуацией» мы и будем понимать диалектическую систему «Я» - «не-Я», которая не может быть ничем иным как результатом непосредственного восприятия действительности. Нам представляется, что при таком понимании «ситуации» положение С.Л. Рубинштейна о том, что в акте воображения создается «новая ситуация», может получить плодотворную интерпретацию.

Субъект в процессе произвольной, свободной деятельности своего сознания может преобразовывать ситуацию и создавать новую ситуацию. Если исходить из принятого нами допущения о неразрывном единстве «Я» и «не-Я», то это означает, что создание новой ситуации с необходимостью предполагает изменения, преобразования не только в системе «не-Я», но и в системе «Я». Между тем традиционный подход к воображению сосредоточивает внимание лишь на преобразовании системы «не-Я». Это верно как в отношении тех, кто в орбиту преобразовательной деятельности субъекта включает лишь образы (Б.М. Теплов, А.В. Запорожец, И.П. Иванов и др.), так и сторонников «расширительного» толкования, включающих в объекты преобразование также идеи (понятия) и чувства (эмоции) (А.Я. Дудецкий и др.).

Но в «исторической эмпирии», имеющей дело с теорией воображения, имеется и другая традиция, выделяющая «аспект фантазии, который обычно не выделяется в нашей литературе, но очень четно просматривается с точки зрения теории «вчувствования». Вчувствование – это процесс, который «начинается с личности и возвращается к ней…»1.

Наиболее отчетливо «личностный» подход к воображению выражен у Т. Липпса. Сразу оговоримся, что, говоря о Липпсе, надо иметь в виду два момента, на которые указал Л.С. Выготский. С одной стороны, он считал, что Липпс «развил блестящую теорию вчувствования», которая «является несомненно очень плодотворной», но, с другой стороны, такая высокая оценка возможна, если «отбросить чисто метафизические построения и принципы, которые Липпс привносит часто в свою теорию, и остаться только при тех эмпирических фактах, которые он вскрыл…»2.

Главное, на что обращает внимание Липпс, это, используя принятую нами терминологию, неразрывная связь между преобразованием «не-Я» и «Я». «Отлет» создаваемого воображаемого объекта от действительности есть, согласно Липпсу, «вместе с тем отделение меня, созерцающего, от моего реального «Я», т.е. от моего «Я», вплетенного в реальную жизнь». Это «Я» не созерцается, но переживается, оно «может быть названо воображаемым, если «Я», живущее в мире действительности и его интересов называть… реальным»3.

После того, как Е.Б. Титченер в 1909 г. ввел в психологию термин «эмпатия» в качестве английского эквивалента для немецкого «Einfuhlung» («вчувствование»), этот последний получил международное распространение в современной научной психологии. Несмотря на многозначность при использовании этого термина, одним из весьма широко распространенных является липпсовское понимание эмпатии как процесса, связанного с созданием воображаемого «Я», в контексте теории психического моделирования (Котрелл, Саймонд, Уолш и др.)4.

Таким образом, процесс создания новой («мысленной») ситуации, который мы предлагаем обозначить термином «фантазия», представляет из себя единство двух диалектически взаимосвязанных процессов: эмпатии и воображения. Эмпатия – акт преобразования «Я», а воображение – процесс преобразования «не-Я».

Поскольку в теории фантазии наиболее разработанным является учение о воображении, в дальнейшем сосредоточим наше внимание на эмпатии, понимаемой как механизм преобразования «Я», создания нового «Я» в связи и на основе преобразования «не-Я», как составная и необходимая сторона процесса создания новой ситуации, т.е. фантазии.

Эмпатия представляет из себя процесс функционирования двух взаимосвязанных механизмов: проекции и интроекции. Наиболее полно эти механизмы описаны в психоаналитической литературе, где они, как правило, «отягощены» фрейдистскими обоснованиями и истолкованиями, которые вовсе не являются обязательными для понимания самих механизмов1.

Проекция – это процесс «мысленного» переноса «Я» в ситуацию восприятия другого «Я» в зависимости от того, что из себя представляет другое «Я», возможны разнообразные виды проекции.

Самый простой случай, когда другим «Я» оказывается мое реальное «Я», перенесенное в другое место, время или и в то и другое (в этом последнем случае, пользуясь удачной терминологией М. Бахтина, происходит «мысленная» смена «хронотопа»). Почему в этом случае можно говорить о другом «Я»? потому что реальное воспринимающее «Я» характеризуется единственными и неповторимыми пространственно-временными координатами («хронотопом»). Если, находясь реально в данном месте и в данное время, «Я» воспринимает (видит, слышит и т.п.) иной «кругозор» (по терминологии М. Бахтина), то воспринимающим «Я» этого кругозора может быть только другое «Я», в данном случае – мое «воображенное» «Я», которое образуется в результате деятельности воображения по преобразованию данной системы «не-Я».

Если объектом преобразования оказываются ситуации прошлого опыта, хранимые в памяти, мы имеем дело с проекцией в прошлое время. Мое сегодняшнее «Я» занимает «место» (становится на «точку зрения») моего «Я» в прошлой ситуации. Я сегодняшними глазами смотрю на события прошлого. Воспоминание всегда есть акт преобразования ситуации – и «Я» и «не-Я», а поэтому – акт фантазии, один из видов ее (Кейрс, Селли, Блонский и др.). В то же время следует согласиться с С.Л. Рубинштейном, что в той мере, в какой воспоминание направлено на сохранение в возможной неприкосновенности результатов прошлого опыта, оно осуществляет не функцию фантазии, а функцию образной памяти.

Память хранит не просто образы предметов и событий, она всегда хранит образы ситуаций, память о состояниях моего «Я» в этих ситуациях. Как показывают эксперименты и наблюдения, наиболее полно и в «чистом» виде прошлые состояния «Я» воспроизводятся в состоянии глубокого гипноза, когда «текущее» сознательно «Я» максимально заторможено и не «мешает» смотреть на прошлое глазами прошлого «Я».

Объектом преобразования в деятельности фантазии может оказаться и ситуация настоящего, ситуация восприятия. В этом случае преобразуется также не только «кругозор», но и «Я». Типичным примером может служить факты, когда под влиянием эмоций человек видит не то, что есть на самом деле, преувеличивает размеры («у страха глаза велики») и т.п. Важно подчеркнуть, что и здесь создается новая ситуация, а значит и новый «воображенный»субъект этой ситуации. В отличие от воспоминания новая ситуация проецируется не в прошлое, а в настоящее. Другим примером может служить детская ролевая игра и игра актера на сцене. Когда ребенок видит в корыте, в которое он садится, не корыто, а пароход, а то, что вокруг в комнате – бушующее море, он одновременно и обязательно «чувствует» себя «капитаном» или «матросом» на этом судне. Причем, мы разбираем случай, когда он не переносится не в ситуацию другого человека (реального или вымышленного), например, капитана Немо, но самого себя – воображенного и в воображаемой ситуации. Причем все происходит «здесь» и «теперь».

К.С. Станиславский в «Работе актера над собой» (глава IV. Воображение) предлагает актерам в порядке упражнения на развитие активного воображения следующий опыт: «Мы сейчас в классе на уроке. Это подлинная действительностью. Пусть комната или ее обстановка, урок, все ученики и их преподаватель остаются в том виде и состоянии, в котором мы теперь находимся. С помощью «если бы» я перевожу себя в плоскость несуществующей, мнимой жизни и для этого пока меняю только время … «Затем режиссер последовательно меняет время года, место действия. Приняв каждый из вымыслов и поверив им, актеры должны спросить себя: что бы я стал делать при данных условиях?» В этих этюдах мир воображения входит «в реальную действительность»1. С помощью воображения актер не только в этих примерах был способен «внутренне перерождать для себя мир вещей», но и с помощью эмпатии становился на «точку зрения» своего воображенного «Я».

Независимо от того, что является объектом преобразования – ситуация прошлого («представления») или настоящего («восприятия»), создаваемая новая ситуация может проецироваться в будущее. В этом случае мое «Я» становится на «точку зрения» моего воображенного «Я», которое воспринимает то, чего не было, нет, но что, может быть, будет в предстоящем времени и, разумеется, в каком-то месте. Типичный пример – мечта, грезы.

Обязательно ли то, чего нет и не было, проецировать лишь в будущее? Нет, не обязательно, можно проецировать и в прошлое, лишний раз подчеркивая функциональное различие между воспоминанием и фантазией. Последняя, обращаясь к ситуациям прошлого, сознательно нацелена не на сохранение в неприкосновенности результатов прошлого опыта, а на их преобразование в соответствии с определенной мотивацией.

Во всех рассмотренных нами случаях проекции результатом была идентификация моего реального «Я» с моим воображением «Я», наблюдающим воображаемые ситуации прошлого, настоящего и будущего. Причем это могли быть как ситуации, связанные с моим опытом, так и с опытом других людей (реальных или вымышленных).

Рассмотрим теперь более «сложный» случай, когда происходит идентификация с «Я» других людей, других субъектов - реальных или вымышленных.

Создавая воображаемую ситуацию путем преобразования системы «не-Я», «Я» могут встать на «точку зрения» реального человека – воспринимаемого или представляемого. В общении – бытовом, в деятельности, в игре и т.д. мы делаем это (чаще всего не осознавая) постоянно. Образ другого человека, хранимый в нашей памяти, потенциально содержит возможность приобрести в нашей психике статус нашего другого «Я», ее подсистемы. Эти процессы наглядно демонстрирует гипноз.

Наиболее эмпатически одаренные люди, например, выдающиеся актеры, обладают указанной способностью и в бодрствующем состоянии.

Человек может проецировать себя не только в ситуацию реального человека, но и вымышленного, созданного предшествующим актами фантазии. Например, как отмечает М.М. Бахтин, романист, автор-творец «изображает мир или с точки зрения рассказчика, или подставного автора, или, наконец, не пользуясь ничьим посредством, ведет рассказ прямо от себя как чистого автора (в прямой авторской речи), но и в этом случае он может изображать временно-пространственный мир с его событиями как если бы он видел и наблюдал его, как если бы он был вездесущим свидетелем его»1. Актеры на сцене, как правило, проецируют себя в ситуацию вымышленного персонажа.

С помощью воображения мы можем персонифицировать образ любого явления – животного, растения, неодушевленного предмета, абстрактного понятия и т.п. В акте эмпатии возможна проекция и в ситуацию этих «очеловеченных» «Я». Будущим актерам (в порядке психотренинга) предлагается перевоплотиться в «Я» стеклянного графина, воздушного шарика, огромной сосны, деталей ручных часов и т.п. Одно из упражнений так и называется: «Я – чайник». Эмпатия на основе персонификации используется и в практике научного и технического фантазирования. Так, один из методов генерирования новых идей в синектике В. Гордона называется «личная аналогия»: идентификация субъекта с рассматриваемым объектом. Например, автор технического проекта задает себе такие вопросы: «как бы я себя чувствовал, если бы был пружиной в этом механизме?», «какие действия в этом случае – внешние или внутренние – создавали бы мне наибольшие неудобства»? и т.д. Здесь же приводятся автором данные об использовании «личной аналогии» из практики научного фантазирования выдающихся ученых и изобретателей (Фарадея, Эйнштейна, Кекуле и др.).

Таковы некоторые основные разновидности проекции. Как уже отмечалось, проекция всегда сопровождается одновременно протекающим прямо противоположным процессом интроекции. Если в проекции «Я» «мысленно» переносится в ситуацию другого «Я», то интроекция – это процесс «мысленного» переноса другого, воображенного «Я» в ситуацию восприятия моего реального «Я». В акте интроекции мы, как правило, задаем себе вопрос: «Что бы я сделал, как поступил, если бы в данной ситуации на моем месте был кто-то другой, например, А, Б и т.п.?» Приведем один яркий пример из сценической практики актерского фантазирования.

На одной из репетиций пьесы «Егор Булычев и другие» Меланья «незапрограммированно» швырнула свой посох в Щукина-Булычева. Б.Е. Захава, который вел репетицию, стал наблюдать, как Щукин «обыграет» брошенный посох. Щукин смотрел на посох иронически, т.е. глазами Булычева. Он понимал, что стоит ему только хотя бы на секунду перестать быть Булычевым – и он уже не сможет правильно решить поставленную им – Щукиным – задачу: «надо обыграть». Только ощущая себя Булычевым, он сможет поступить с этим так, как должен поступить именно Булычев. Щукин медлил, не зная, что делать, но свою медлительность, обусловленную его внутренней жизнью в качестве творца, тут же превращал в поведение Булычева: Булычев болен, устал и т.д. Лишь опытный глаз мог заметить, как веселая искорка творческого предвкушения в глазах Щукина как артиста тут же превращалась в озорной огонек глаз Булычева. Наконец, решение было найдено: Щукин-Булычев вдруг сделал посохом движение, как будто кием ударяют шар на биллиарде. Описывая этот эпизод, Е.Б. Захава очень верно подмечает, что актер не только переносится в воображаемую ситуацию «героя» (проекция!), но и «герой» переносится в реальную ситуацию актера на сцене (интроекция!).

Актеры на сцене, как и дети в ролевой игре, должны, как правило, жить не только в воображаемой ситуации («сыщики-разбойники», «мушкетеры» и т.п.), но и одновременно действовать в реальной ситуации, иметь дело с реальными предметами (палка-лошадь), а не галлюцинировать.

Результативным выражением механизмов проекции и интроекции является идентификация «Я» с воображенными «Я». Таким образом, идентификация – это третий (наряду с проекцией и интроекцией) конститутивный компонент эмпатии, ее универсальный признак, на что верно указал румынский психолог С. Маркус1.

Необходимый процесс формирования в акте эмпатии воображенного «Я» приводит к тому феномену, который известен как «естественное раздвоение» «Я» (Д.И. Дубровский), который нельзя отождествлять с патологическим «расщеплением» личности. Опыт показывает, что воображенное, эмпатическое «Я» выступает как система различных «Я». В итоге «Я» как психический регулятор деятельности фантазии представляет из себя иерархическую систему реального «Я» и множество подсистем воображенных, эмпатических «Я». Такое положение дел вполне отвечает современных представлениям психологической науки о строении личности, о том, что «психологическая организация личности сама выступает как сложная иерархически-уровневая система…»1.

При определении проекции, интроекции и идентификации мы исходили как из данного – наличия другого, воображенного «Я». На самом деле оно в акте эмпатии формируеся путем преобразования образов «Я» (реальных, вымышленных, персонифицированных). Субъект «вчувствуется», «вживается», перевоплощается не в другие «Я», а в образы «Я», в результате чего образ «Я» приобретает статус «Я», начинает реально функционировать как «Я», «передвигается» (Д.И. Дубровский) в систему «Я» из системы «не-Я». Такое преобразование, такую «передвижку» можно считать предпосылками проекции, интроекции, идентификации, т.е. эмпатии. Однако есть авторы, которые включают эти процессы в сам акт эмпатии. В чем же они конкретно состоят?

Сегодня трудно дать ответ на этот вопрос, но все же, опираясь на имеющиеся данные «исторической эмпирии» (в частности и в особенности, теории «вчувствования» Т. Липпса и др.), теоретические и экспериментальные исследования современной психологии и громадный опыт наблюдений, самонаблюдений и «естественных экспериментов» в области художественной практики (К.С. Станиславский и др.), мы предлагаем такое гипотетическое объяснение.

Согласно «перцептивной» интерпретации воображения, оно преобразует «образное, наглядное содержание» (С.Л. Рубинштейн) или, короче, образ. «Наглядность» говорит о том, что речь идет об образе восприятия, представления («внутреннее восприятие»). Таким образом, исходной предпосылкой воображения является деятельность восприятия («внешнего» или «внутреннего»). Каждый образ имеет «пространственно-временную» форму. Как показали экспериментальные исследования (А.Н. Леонтьев, В.П. Зинченко и др.), акты восприятия формы с необходимостью требуют моторного подражания форме. Например, запись движения глаза наблюдателя, рассматривающего фотографию скульптурного портрета Нефертити, обнаруживает, что в этой записи можно увидеть контур этого портрета. Моторное подражание (внешне-двигательное и мышечно-кинестетическое) выступает и как внутреннее «представливание» (то, что К. Гросс называл «внутренним подражанием»). Подражать можно и новой, воображенной форме образа. И в этом случае движение по форме образа вызывает нерегистрируемые сознание мышечные усилия («идеомоторный акт»).

Роль моторного компонента в восприятии была уже «очевидной» для Т. Рибо, который ставил перед собой задачу выяснить роль этих компонентов в воображении. Сегодня становится ясным, что моторно-кинестетический аспект фантазии связан прежде всего с эмпатией. Такова, например, точка зрения Г. Рагга, рассматривающего эмпатию как наиболее важную форму кинестетически-моторных образов и зарождающегося движения в творческом воображении. Следует согласиться с американским психологом и в том, что важную роль играют здесь и моторные установки, предвосхищающие системы1.

Почему же такое значение отводится в акте эмпатии движению? Дело в том, что движение теснейшим образом связано с эмоциями. Согласно С.Л. Рубинштейну, движение не только выражает переживание, но само формирует его. Многие психологи (Кеннард, Якобсон, Вэшберн и др.) полагают, что движение, в особенности, кинестетическое, можно рассматривать как интегральную часть самой эмоции. Таким образом, в структуре фантазии движение «по форме» образа и сама форма становятся выразительными. Но связано ли движение с эмоцией самой по себе, вне связи с «Я», функцией которого она является?

М.М. Бахтин, критикуя одного из представителей теории «вчувствования», Э. Гартмана, точно заметил, что мы всегда переживаем не отдельные чувства, а «душевное целое». Выразительное движение, как и сама эмоция – это интегральные части «Я», но в структуре «Я» «ближе» всего к движению «находится» его эмоциональный компонент. В то же время эмоция более, чем другие психические явления (например, восприятие) связаны с «Я», с основным стержнем личности (С.Л. Рубинштейн). Иными словами, в процессе эмпатии легче всего и быстрее (на начальном этапе) формируется эмоциональная система «Я». Это обстоятельство послужило почвой для абсолютизации эмоции в актах эмпатии, для отрыва ее от целого, от «Я». В эмотивистских теориях эмпатия понимается как эмоциональное сопереживание. Критикуя эмотивистский редукционизм подобных теорий, С. Маркус в своей монографии «Эмпатия» (на которую мы уже ссылались), опираясь как на общеметодологические позиции, так и на эксперименты, утверждает, что эмпатия – это сложная структура, где органически связаны функциональные уровни когнитивных, аффективных, кинестетических и вегетативных процессов2. В этом, с нашей точки зрения, верном положении следует лишь подчеркнуть, что «сложная структура» представляет из себя не простую совокупность взаимосвязанных уровней (когнитивных, аффективных и пр.), но особое образование – «психологическую организацию» (Л.И. Анцыферова) субъекта деятельности (в нашем случае – деятельности фантазии), или «Я».

Итак, движение «по форме» образа оказывается движением эмоций, а движение эмоций – «движением души» (С.М. Эйзенштейн) или «Я». В результате такого процесса образ «одушевляется», что означает «переход» его в систему «Я». Возможность такого перехода – это не только черта художественной фантазии, но универсальный признак базовой структуры («Я» - «не-Я») субъективной реальности.

Мы не случайно употребили слово «возможность». Дело в том, что моторное подражание форме образа – всего лишь предпосылка эмпатии. Т. Липпс и его современные последователи преувеличили значение моторного подражания и недооценили роли когнитивных факторов при объяснении эмпатии. А.А. Бодалев, охарактеризовав теорию «вчувствования» (и принцип моторного подражания, лежавший в ее основе) как «оригинальную», справедливо указал на необходимость «строго экспериментального и всестороннего изучения феномена», который был положен в основу этой теории1. Следует заметить, (на это указывают, в частности, Крейтлеры), что сегодня имеются экспериментальные данные в пользу «моторной» теории Липпса, но одновременно они выявили недооценку в этой теории когнитивных моментов. Многочисленные экспериментальные исследования (Шехтера, Барбера и Хана, Вэлинса и Рэя и др.) показали, что эмпатия с необходимостью предполагает когнитивную интерпретацию эмоции, вызванной моторным подражанием, на основе соответствующей информации из прошлого и настоящего опыта2. Проекция и интроекция как раз и являются теми процессами «когнитивной ориентации», которые превращают возможность эмпатии в действительность.

В этой связи уместно вспомнить то, что писал С.Л. Рубинштейн о «выразительности» лица человека (здесь можно усмотреть скрытую полемику с анализом «вчувствования» в мимику лица у Липпса и его последователей): «В изолированно взятом выражении напрасно ищут раскрытие существа эмоции; но из того, что по изолированному взятому выражения лица, без знания ситуации, не всегда удается определить эмоцию, напрасно заключают, что мы узнаем эмоцию не по выражению лица, а по ситуации, которая ее вызывает. В действительности из этого можно заключить только то, что для распознавания эмоций (особенно сложных и тонких) выражение лица служит не само по себе, не изолированно, а в соотношении со всеми конкретными взаимоотношениями человека с окружающим»1. Дополнительные экспериментальные подтверждения этих идей получены А.А. Бодалевым, В.Н. Панферовым и др.

Сходные идеи находим мы и у Л.С. Выготского, когда он утверждает, что в сложных человеческих действиях «подражание» обязательно связано с «известным пониманием ситуации», «подражание возможно только в той мере и в тех формах, в каких оно сопровождается пониманием»2.

Необходимость для эмпатии когнитивной ориентации (проекции и интроекции) дает основание предположить, что немаловажную роль здесь играет и речь, что косвенно подтверждается новейшими исследованиями о значении межполушарной асимметрии для процессов воображения. Фантазия по традиции должна быть отнесена «по ведомству» первого (образного) полушария. Но, как отметил физиолог В.С. Ротенберг, преобладающие в литературе представления о том, что правое полушарие оперирует образами, а левое – словами, по-видимому, является результатом недоразумения. Скорее всего основное различие в деятельности полушарий заключено в характере организации контекстуальной связи между словами и образами. Подобную точку зрения (о неразрывной связи в деятельности воображения как «образного», так и «словесного» полушарий) мы встречаем и в зарубежной литературе3.

Мы уже говорили о роли установки в процессах моторного подражания, но, как показывают экспериментальные исследования (Г. Фримен, Р.Г. Натадзе и др.) в качестве важного механизма воображения и эмпатии также должна быть названа установка, готовность к проекции, интроекции и идентификации.

Формирование указанной установки, как показывают исследования, совершаются, как правило, не осознаваясь. В гипнозе же этот механизм формирования выступает более «обнаженным». Выясняется существенное значение механизмов внушения и самовнушения как для процессов формирования установки на эмпатию, так и для ее реализации. «Психологический механизм момента внушения в собственном смысле заключается, по-видимому, в воображении субъектом своего образа в новом качестве, которое ему внушается»4. Новое качество – это и есть другое «Я», с которым происходит идентификация.

Внушение в акте эмпатии необходимо для того, чтобы преодолеть известное сопротивление сознания против «раздвоения» «Я». Легче всего «выключить» сознание в условиях гипноза, но внушение, как известно, осуществляется и в бодрствующем состоянии. В условиях фантазии психика «работает» в двух режимах одновременно: на уровне ясного сознания, отчетливого и активного, и на уровне заторможенного, на уровне неосознаваемого. Перевод определенной части деятельности фантазии на уровень неосознаваемого связан с особым состоянием мозга – фазным состоянием, необходимым для особой восприимчивости к внушению и самовнушению (К.К. Платонов, М.Е. Марков и др.). В акте фантазии субъект одновременно сам создает средства, оказывающие на него суггестивное воздействие, тем самым суггестия дополняется аутосуггестией.

Исследования в области внушения и самовнушения (А.С. Ромен и др.) указывают на сознательную постановку целей, направляющих их работу, в частности, самовнушение также стремится к созданию «целевых установок» среди этих установок – установка на идентификацию с воображенными «Я».

Помимо установки, внушения и самовнушения, механизм эмпатии включает такой важный компонент, как веру. Под верой мы понимаем иллюзорное чувство уверенности в реальности новой воображенной ситуации, а это значит – в реальности как воображенного объекта, так и воображенного «Я». Иллюзорным чувством вера является потому, что субъект достоверно знает, что воображаемый объект не существует в действительности, а на основе специфического «чувства Я» знает, что воображенное «Я» – это не его реальное «Я».

Мы разделяем точку зрения К.К. Платонова о том, что вера, создающая иллюзию познания и реальности того, что создано фантазией, является обязательным компонентом структуры религиозного сознания. Одновременно хотелось бы подчеркнуть, что вера, по нашему мнению, необходима для любого акта фантазии. Исследования К.С. Станиславского убеждают в том, что по меньшей мере для художественного сознания, для художественной фантазии вера не менее необходима, чем для религиозной фантазии. При переходе от одного вида фантазии к другой меняется функция веры, а не ее психологический механизм.

Что побуждает субъекта фантазии верить в то, что он «другой», что его «Я» «сливается» с другим воображаемым «Я»? Что побуждало Щукина верить в то, что он – Булычев? Ответ на этот вопрос предполагает раскрыть мотивационный аспект эмпатии. Учение Липпса об идентификации на базе моторного подражания оказалось неполным не только потому, что не учитывало в должной мере когнитивных факторов, но и потому, что не учитывало в должной мере когнитивных факторов, но и потому, что не получил удовлетворительного объяснения мотивационный фактор «вчувствования». К. Гросс, Г. Коген и другие представители «теории вчувствования» в какой-то мере стремились учесть этот фактор, но и они не дали удовлетворительного решения вопроса.

Современные экспериментальные исследования (С. Маркус и др.) установили, что идентификация осуществляется тем успешнее, чем больше соответствует аффективной установке личности. Иными словами, объект идентификации должен быть значим для фантазирующего. Например, как показывают многочисленные наблюдения и самонаблюдения художников (К.С. Станиславский, В.А. Серов, В.А. Фаворский и др.) воображенное «Я», с которым себя автор идентифицирует в акте творчества, в процессе художественной фантазии, должен вызывать у него обязательно положительную эмоцию, быть для него привлекательным, любимым. Автор может не «любить», скажем своего «героя» как человека (например, Щукин – Булычева), но он должен симпатизировать создаваемому образу. Художники любят продукты собственного воображения, любят себя в образе «другого» особой творческой, художественной любовью. Идентификация с «любимым» дает творцу художественное наслаждение, что и составляет мотивационный «рычаг» художественной веры. Художник верит потому, что любит. Само собой разумеется, что аффективные установки в других видах фантазирования бывают иными.

Аффективные установки и реализуемые на их основе чувства обеспечивают энергетически веру и сам акт эмпатии. Если ошибочным, как верно отметил Б.И. Додонов, является отождествление мотивации деятельности с ее энергетическим обеспечением (особенно отчетливо эта ошибка видна во фрейдовской концепции психической энергии влечений), то не менее ошибочным является игнорирование энергетического аспекта фантазии и эмпатии в том числе. «Без энергетического аспекта психическая деятельность также невозможна, как и без информационного»1. Анализ энергетического аспекта эмпатии в актах фантазии остается насущной теоретической и практической задачей.

То обстоятельство, что эмпатия с необходимостью связана с феноменом «раздвоения Я», открывает перспективные пути ее изучения (как и проблемы фантазии в целом) в контексте теории о диалогичности личности человека, концепции психического как общения (Б.Ф. Ломов), гипотезы о личностно-рефлексивной регуляции фантазии и творчества (Я.А. Понамарев, Н.Г. Алексеев, Н.Г. Семенов и др.) Одним из успешных опытов реализации такого подхода на примере художественного творчества может служить статья М.С. Кагана «Внутренний диалог как закономерность художественно-творческого процесса»2.

Концепция фантазии как психической деятельности, направленной на создание новой ситуации, что предполагает действие двух взаимосвязанных процессов эмпатии и воображения имеет важное практическое применение.

Являясь необходимым условием успешности акта фантазии, эмпатия выступает в качестве важнейшей творческой способности (К. Роджерс), существенного свойства творческой личности (Р. Кречфилд, Г. Оллпорт, Дж. Гилфорд и др.). Но если дело обстоит таким образом, это не может не выдвигать задачу разработки стратегии и «технологии» педагогических мероприятий и определенных организационных усилий, направленных на формирование и воспитание эмпатической способности.

В самое последнее время в нашей психологической литературе стали больше внимания уделять проблеме развития эмпатии (А. Мелик-Пашаев, З. Новлянская, А.Э. Штейнмец, Т.П. Гаврилова, Р.Б. Карамуратова, Л.Н. Джнарзян и др.). Однако, как правило, эмпатия понимается и исследуется в этой литературе лишь как фактор межличностного общения, взаимопонимания, эмоционального сопереживания, а не как необходимое и важное условие оптимизации творческой деятельности, деятельности творческой фантазии. Исследования в этом направлении будут, как мы в этом убеждены, иметь серьезное практическое значение.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19