Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Е. Н. Черноземова доктор филологических наук, руководитель научного отдела мцр, Москва «Новый человек». Наполнение понятия и его формирование. Биография




Скачать 128.76 Kb.
Дата30.06.2017
Размер128.76 Kb.
Е.Н.ЧЕРНОЗЕМОВА

доктор филологических наук, руководитель научного отдела МЦР,

Москва



«Новый человек». Наполнение понятия и его формирование. Биография идеи

Слово фиксирует опыт культуры. Важно уметь всмотреться в значения хорошо знакомых слов и, проследив, какие смыслы они в себя вобрали, вывести в план сознания закрепленные в подсознании архетипы. Мир и Человек меняются объективно вне зависимости от нашего осознания, но сегодня нам кажется важным определить, какие смыслы вкладываются в понятие «новый человек».

Понятие «новый человек» было употреблено философами Возрождения в отношении себя, в желании отмежеваться от мира Средневековья, отделяющего их от более совершенной, с их точки зрения, античности. С тех пор «новый» стал синонимом понятия «соответствующий требованиям времени».

В ХХ веке, полемизируя с демагогическим употреблением понятия «новый мир» и «новый человек», Олдос Хаксли использовал шекспировскую цитату «О новый, дивный мир» из поэтического завещания английского гения – пьесы «Буря» – в названии своего романа-антиутопии (1932), в котором отразил возможные последствия наметившихся тенденций технократизации жизни, декларировавшихся как благо и приведших к катастрофе человечности. Еще на пороге ХХ века стали возникать и в течение столетия продолжили свое бытование романы-предупреждения о последствиях биологического и идеологического вмешательства в природу человека.

В 80-е годы в числе широко обсуждавшихся в связи с предсказанной за 45 лет датой был роман Дж. Оруэлла «1984» («Nineteen Eighty Four», 1948. Утверждают, что его название возникло случайно: не найдя достойного, автор, вычитав рукопись, поставил в заголовок цифры, обозначающие срок его завершения, переставив две последние). 1984 год был широко отмечен на Западе как «год романа Оруэлла». В его тексте со злорадством находили указания на сбывшуюся мерзость запустения, планово организованную политиканами-лгунами, подчинившими жизни и судьбы людей интересам тоталитарного государства. В нем брали на вооружение в своем противостоянии происходящему вскрытые и сформулированные Оруэллом связи и пропагандистские парадоксы, афористично выраженные в девизах Океании («Война – это мир», «Свобода – это рабство», «Незнание – сила») и, по замыслу автора, воплощаемые в жизнь занимающимся профессиональной ложью министерством правды, которое стремится отучить людей замечать противоречия, обучает их тому, что в Океании называется «двоемыслием» и «самостопом» – умению останавливаться на пороге опасной мысли. Сюда входит и способность не видеть аналогий, не замечать логических ошибок, неверно истолковывать даже простые утверждения, испытывать скуку и отвращение от самого процесса мышления. Гибкость мышления, которой добиваются от граждан, заключается в том, чтобы на вопрос: «Сколько будет дважды два?» – отвечать: «Когда как». К отличительным приметам Океании относится и министерство мира, ведавшее войной, и министерство любви, отвечавшее за порядок и регламентацию в сфере чувств, и министерство изобилия, ведавшее разваливавшейся экономикой.

Политиканство привлекло политиканов, но редко кто видел суть возражений автора, которые были направлены против устоявшегося у Г.Уэллса, как это казалось Оруэллу, противопоставления трезвомыслящего человека науки романтику, стремящемуся реставрировать прошлое. Оруэлл посчитал такое противопоставление устаревшим [1]. На поверку Уэллс был не менее озабочен проблемами ответственности ученого за плоды своих изобретений. Вспомним хотя бы предостережения, звучавшие в его «Человеке-Невидимке» или в «Острове доктора Моро». Оруэлл, разумеется, не слышал спора физиков и лириков 60-х годов – кто из них важнее для общества, для человечества, – и шестидесятники его не читали (первые публикации Оруэлла на русском языке относятся к концу 80-х). Но каким полезным могло бы оказаться такое взаимное знакомство! К слову, в 60-е годы к обладающим чувством новизны в молодежной среде причисляли себя те, кто обладал чувством стиля. Стиляг клеймили за брюки-дудочки, буржуазный пережиток – галстук, который становился все цветастее, – но по сути, за «безыдейность». Тогда это слово было синонимом неподчинения, в котором выразилось интуитивное противостояние стандартизированным требованиям государства. Сегодня ясно, что такие молодые люди были лишь одной из примет времени, не более выразительной, чем «правильные» физики в сереньких пиджачках, встроившиеся в систему и способные при этом на открытия, удостоенные Нобелевских премий, и находившие при этом время на споры с такими же «правильными» и столь же искренними лириками с комсомольскими значками, озаренными Гренадой, Багрицким и Светловым. Важное слово – искренность. Героями стали те, у кого весь пар противостояния не ушел в свисток.

Знаменитый спор привел и вылился в идею толерантности, терпимости к другому, – основе не показной, декларируемой, а истинной демократии. Сегодня прорастает идея сотрудничества человека прометеевского типа – созидающего, меняющего мир вокруг себя, – и человека иоанновского типа – творящего свою душу, ведущего интенсивную внутреннюю работу. Как сделать, чтобы они не враждовали, не противостояли друг другу, не спорили, а стали соратниками, умеющими друг друга слышать и ценить?

Оруэлл сумел взглянуть на происходящее на его глазах непредвзято: порядок, планирование, наука, поощряемая государством, сталь, бетон, аэропланы – все, за что так ратовал Уэллс, было в Германии, и все это было «поставлено на службу идеям, подобающим каменному веку. Наука сражается на стороне предрассудка», – констатировал писатель.

Еще одно важное замечание Оруэлла касалось эмоциональной включенности «нового человека» в происходящее, того, что состояние современного ему мира лучше Уэллса мог бы понять Киплинг, не безразличный к силе и воинской славе: «Киплинг понял бы, чем притягивает Гитлер или, раз на то пошло, Сталин, хотя трудно сказать, как бы он к ним отнесся. А Уэллс слишком благоразумен, чтобы постичь современный мир». Может быть, к взаимопониманию приведет способность разобраться в строе чувств современного человека. Во всяком случае, в себе и в происходящем он при этом поймет больше. В нас живет древняя эпичность – чувство принадлежности к роду и желание его защищать. Такое чувство собственной нужности другим было мощной защитой от сокрушающей сердце печали. Об этом говорили древние эпические поэмы («Soul-crushing sorrow not seldom in private» – «Беовульф»). Но не менее сильно и исторически сложившееся лирическое чувство собственной неповторимости, которое не позволяет человеку оставаться лишь функцией, придатком в жизни общества и государства и настаивает на важности личных переживаний. Еще Петрарка усмотрел в открытии собственной неповторимости «нового человека» неминуемые беды, порождаемые этим открытием чувства непонятости и одиночества – раз я неповторим, никто и никогда до конца меня понять не сможет. Сегодня все ратуют за то, что мальчиков нужно растить как будущих защитников Родины, но никто не собирается отдавать своего единственного и неповторимого сына на потребу достижений неясных целей: Родину надо защищать, но пусть это будет кто-нибудь другой. Но ошибочно считать, что та эпичность, когда Родина-мать звала, – ушла. Приведу здесь с некоторыми сокращениями без согласования с автором строки никогда не публиковавшейся дворовой песни, в которой во всей простоте и открытости явлена живущая в мальчишеских сердцах отвага и одновременно упорное нежелание быть «винтиками»:

Я у вас не пощады прошу,

А раскрошину белых мелков:

Я на стенке слова напишу:

«Не ищи ты меня, военком!»

А найдешь, все равно убегу, –

Чем армейскую кашу варить,

Ноги в руки – и двину в тайгу,

Буду бурых медведей ловить!

Если ж полчища грязных врагов

Мою станут Россию топтать,

Я без ваших повесток и слов

Встану грудью за Родину-мать.

Вернемся еще раз ненадолго в 60-е. Вспомним, как радостно, бодро и искренне распевали тогда любимую всеми «Пусть всегда будет солнце!». Но как случилось, что мы пели: «Против беды, против войны встанем за наших мальчишек!..», – а когда пришло время, мы за них не встали? И они ответили нам отсутствием наборов в военкоматах и разъяснениями в дворовых песнях. Если вы скажете: «Защитили, как могли. Приняли отсрочки для поступивших в высшие учебные заведения», – возражу: считать, что самый одаренный и нуждающийся в защите тот, кто сумел сдать вступительные экзамены, – вчерашний день. Такой закон – лицемерие и дискриминация. Мы обещали защитить не от армии, а от беды и от войны.

Третье чувство, властно владеющее человеком сегодня, – это чувство мистериальности, грандиозности происходящего, космичности бытия, включенности в эпохальные события. Здесь стоит обратить внимание на жанровые законы мистерии, сложившиеся в средние века: действие, представленное на сцене, проявляет, делает зримой извечную борьбу за душу человека и в финале выплескивается в жизнь, вовлекая зрителей в действие, ставя их перед фактом того, что они сами являются участниками вечно идущих процессов. И сегодня в Кентербери проводятся фестивали мистериальной драматургии – явления уникального, в котором автор одновременно является и создателем или интерпретатором, и участником предлагаемых обстоятельств. Но, к сожалению, до сих пор не опубликованы мистериальные драмы, написанные нашей соотечественницей Елизаветой Юрьевной Кузьминой-Караваевой – матерью Марией (той самой, которая четырнадцатилетней девочкой пришла объясниться в любви к уже зрелому А.Блоку и в ответ на приход которой Блок написал стихотворение «Когда Вы стоите на моем пути...»), которая сравнивала русских символистов с «последними римлянами, видевшими уже гибель своего римского мира» [2]. Переплетаясь с лирическим и эпическим началом, мистериальность порождает множество разнообразных ощущений – от фатализма и обреченности до сопричастности творческому началу Бытия.

В 70-е годы ХХ века на месте слова «новый» было растиражировано слово «современный», у которого сразу же нашлись оппоненты, утверждающие, что современный означает лишь живущий в свое время, а современниками могут оказаться как люди достойные, соответствующие его требованиям, так и обыватели, им не соответствующие. На реплику молодого: «Я хочу быть современным» – зрелый и искушенный в словоблудии отвечал: «Ничего не поделаешь, мы с Вами современники!»

Итак, отнюдь не декларации и не меняющиеся моды являются показателями принципиально нового. Ощущение меняющегося мира, отсутствие сентиментального ностальгирования, готовность меняться самому – вот качества человека, называемого новым.

Не менее важно понять и то, когда и как возникает ощущение «нового мира». Новизна эпохи связывается с новым отношением человека к себе, к проблемам Любви, Смерти, места Человека в мире, к концепции мира. Как правило, в период смены эпох – не хронологической, а сущностной, – когда старые идеалы отступают, а новые еще не достаточно укрепились, – человек ощущает безвременье, теряя почву под ногами. Ощущение это было знакомо людям, жившим в переходные эпохи.

Обратимся вновь к роману Хаксли «О новый, дивный мир». В нем героем, в одиночку противостоящим антигероичному технократическому миру, становится человек, выросший вдали от цивилизации, чудом уцелевший и воспитанный на единственной сохранившейся книге – собрании сочинений Шекспира. Мир шекспировских образов противостоит миру антиутопии.

Читателей романа грели и греют подтверждения собственных ощущений неуюта и безрадостности хорошо оборудованного, но бесчеловечного мира, которые они находят на страницах романа. Они сопереживают «дикарю» Джону, который выжил, но, оставшись со своими представлениями о человечности в одиночестве, обречен. Ясно, на чьей стороне автор. Но давайте посмотрим, о чем говорила пьеса Шекспира, из которой было взято название романа, и кто там произносил вынесенные в заглавие слова. Шекспировская «Буря» создавалась на переломе эпох, после того как за два десятилетия чувство восторга перед новым человеком сменилось безутешностью Короля Лира, отчаянием Отелло, падением Макбета и неразрешимыми гамлетовскими вопросами, – когда уже отзвучал наполненный отчаянием период великих трагедий, и пришла пора спокойно и мудро сказать, чему научило Время. В своем поэтическом завещании Шекспир утверждает, что мир мечты и действительности равно значимы для человека. Ни один из них нельзя игнорировать: невозможно и глупо жить только мечтой, не обращая внимания на то, что происходит рядом. Но невозможно и без мечты: без нее жизнь оказывается неполной, тусклой. Человек не сводится лишь к тому видимому, что с ним происходит: мы не видим его мыслей, чаяний, устремлений, для нас закрыт мир его души, его мечты. Итак, первый урок – оба мира важны. Но не менее важен и второй вывод: нужно научиться жить так, чтобы оба мира сосуществовали. Вовсе не обязательно мечту воплощать в реальность. От этого она перестает быть мечтой, да и, трансформируясь, порой изменяется до неузнаваемости, до своей противоположности. Как жаль, что борцы за светлое будущее не читали Шекспира!

Одно из высокохудожественных качеств шекспировского текста – его амбивалентность. В нем, как в библейских притчах, есть возможность многих прочтений без искажения сути сказанного. Именно это качество создает ощущение полноты. Понятие амбивалентности используют и психологи. Амбивалентными они называют состояния, когда испытываемые человеком чувства взаимно гасят друг друга, когда ему одновременно и хочется, и не хочется чего-либо: вспомните свои ощущения в новогоднюю ночь, когда спать и хочется, и не хочется, и от этого рождается полнота жизни.

Мистериальное чувство современного человека также амбивалентно: он уже готов посмотреть на проживаемый им этап со стороны, сверху, критично, веря, что прожит он будет достойно, и одновременно находится внутри него и не знает, чем же он завершится. Сейчас самое время перечитать «Гамлета».

Гамлет является ярким примером нового человека на пороге нового мира. 2001 год – первый год нового тысячелетия станет годом 400-летнего юбилея создания шекспировского шедевра. С его именем связываются проблемы, принадлежащие к числу вечных: вопрос о способах сохранения человеческого достоинства, поиска человеком граней между добром и злом, осмысление способов борьбы со злом при сохранении чистоты собственной души и сердца. Со ставшими крылатыми гамлетовскими словами «быть или не быть?» сопрягается идея самореализации и возможности воплощения в жизнь гуманистических представлений о мире и человеке.

Именно сейчас возникает настоятельная потребность обобщить весь богатый опыт человеческой мысли, сконцентрированный вокруг проблем выдающегося произведения искусства, что, безусловно, позволит лучше понять особенности новой переходной эпохи и задач, стоящих перед человечеством в целом и каждым человеком в работе над собой, в выработке стратегии поведения и совершенствования своей природы на пороге нового тысячелетия.

Гамлет, формулируя ощущения человека на пороге нового времени, говорит о «вывихнутости» века (the age is out of joint), которому он должен вправить сустав; выполнить эту болезненную операцию – его задача. В русском переводе это звучит в другой образной системе: «Порвалась времени связующая нить, / И я рожден ее соединить». Что стоит за этими словами? На протяжении второй сцены Шекспир заставляет своих персонажей четырежды обратить внимание зрителей на то, что Гамлет связан с Виттенбергом: он там учился, оттуда приехал на похороны отца, оттуда вслед за ним приехал Горацио. Современникам Шекспира не нужно было объяснять, что Виттенберг был университетским городом, связанным с именем главы европейской Реформации Мартина Лютера. Там преподавали профессора-гуманисты, которые утверждали невозможность самосуда человека над человеком, невозможность убийства. Идеалы Виттенберга вступали в конфликт с законами или, точнее сказать, с беззаконием, которое царило в Эльсиноре, утратившим короля, вместе с которым ушли традиции рыцарства. И Гамлет оказывался в хорошо узнаваемой ситуации, когда правоту книжного знания и своих идеалов нужно доказать самой линией жизни. Вопрос «быть или не быть?» сопряжен с возможностью или невозможностью жить в соответствии со своими идеалами. Где грань и необходимая мера воплощения мечты в действительность, без которой невозможно достойное существование? Размышляя над тем, как бороться со злом и не оказаться в него вовлеченным, Гамлет впервые отказывается от убийства как способа мести и, может быть, даже того не осознавая, вырабатывает новый способ противостояния злу – самим фактом собственной жизни. Невозможно утверждать, что достоинства и чести нет на земле, если сам он живет именно так.

В «Гамлете» запечатлен опыт человечества, согласно которому интенсивное эмоциональное напряжение и даже потрясение ведет к пограничным состояниям, к моментам, когда человеку приоткрывается неведомое. Но и соприкосновение с истиной амбивалентно: первый вопрос, который возникает при таком соприкосновении, связан с тем, какие силы – добра или зла – были человеку явлены. Этот вопрос не снимается никогда. Он остается в числе вечных.

Разговор о проблемах «Гамлета» дает прекрасную возможность обсуждения глубоких и важных вопросов, над которыми задумываются наши современники. Приведем примеры из разговора о проблемах «Гамлета» со школьниками – десятиклассниками подмосковного города Подольска. Самое интересное и ценное заключалось в том, что, познакомившись с тем, как и что говорит Шекспир о любви и отношении к женщине, о смерти, о проблеме самоубийства, старшеклассники получили возможность высказать свое отношение к вечным проблемам и узнать точку зрения друг друга. Выяснилось, что для них правда, даже сводящая с ума, предпочтительнее сладкой лжи, что им понятен накал эмоций, который приводит к прорыву в потустороннее, и что находятся слова для того, чтобы такой опыт выразить. Нашелся повод сказать: «Гамлет играет своей земной жизнью, ибо верит в бессмертие души, в ее вечное существование. Он шутит над нелепостью жизненного пути каждого человека, однако выступает против бессмысленных убийств на войне: "что ради прихоти и вздорной славы идем в могилу". Гамлет – человек и поэтому не может сдержать скорби, когда умирает Офелия, и мать, и Лаэрт, но в глубине души он знает, что их жизнь – это лишь временный этап на пути существования их душ» (Настя). «Гамлет не боится смерти. Он считает, что это просто момент перехода в другой мир, не известный этому миру. Но кто знает, что это за загробный мир? Что в нем < ...> Неизвестно, окончил ли он свою миссию в этом мире и вернется ли сюда еще раз. Ведь не бывает невыполнимых миссий, так как миссии эти давались с точным расчетом на силы того, кто их будет выполнять» (Сергей Лепешкин).

Еще одна страница в биографии понятия «новый человек» связана со спором «древних и новых», разразившимся в XVII веке. Суть его сводится, по существу, к тому же, о чем вопрошал Гамлет и XVI век: из книг или из жизни черпать опыт? Это был спор о Дон Кихоте и во многом о Гамлете: знание прошлого, книжное знание – приемлемо ли или же важно уметь принимать решения без оглядки на чужую мудрость, – ведь мир изменчив, он постоянно обновляется, значит, все ситуации складываются всякий раз по-другому. В XVII веке писатели спорили о том, что брать за основу творчества – классику, античность или новую традицию, народное творчество или вовсе прямое подражание природе. Ответ опять же лежал в давно найденной плоскости: хороша золотая середина. Тот же спор лежал и в плоскости этики. Если ситуации единичны, казуальны, значит, никого нельзя научить ничему, написав свод правил. Эти открытия, сделанные эпохой Возрождения, показывали, что учить человека нужно не правилам поведения, а тому, как устроен мир и где место человека в этом мире. А решения, как следует поступать в той или иной ситуации, человек должен принимать сам. С тех пор достоинством человека считался «острый ум» – способность быстро оценивать ситуацию и принимать единственно верное, красивое решение. Это открытие не отменяло общехристианских требований к человеку – он должен быть храбрым на избранном пути.

В XVIII веке новым осознавался человек просвещенный, сметавший штампы, не боящийся идти своим путем. В XIX – свободно выражающий в слове неповторимость своих впечатлений. В ХХ веке, через край хлебнувшем расхристанной свободы, актуализировалось требование ответственного отношения человека к своим деяниям.

В этом смысле современными стали опасения, запечатленные в легендах о докторе Фаусте, размышления Фрэнсиса Бэкона об ответственности ученого и государя перед согражданами, предостережения Уэллса, Оруэлла, Хаксли, обращение в середине века ученых-ядерщиков в ООН, привлекающих внимание к опасностям, связанным с их научными изысканиями. Видимо, сегодня актуален человек, по-кантовски вмещающий звездное небо над головой и нравственный закон внутри себя, умеющий связать повседневность с общеэволюционным путем Земли и человечества. Новым может быть только чувствующий новизну.


Литература:

1. Зверев А. О старшем брате и чреве кита: Набросок к портрету Оруэлла // Оруэлл Дж. «1984» и эссе разных лет. М., 1989.



2. Наиболее полно творчество Е.Ю.Кузьминой-Караваевой проанализировано в работе Т.В.Емельяновой «Типология жанра мистерии в английской и русской драматургии первой половины ХХ века». М., 1998.