Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Е. М. Мелетинский избранные статьи. Воспоминания москва-1998




страница8/49
Дата29.05.2018
Размер7.91 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   49
Специфическая сфера деятельности культурного героя — добывание огня, полезных злаков, изобретение различных предметов культуры, необходимых человеку в его борьбе с природой. Уже в силу недифференцированное™ природы и культуры в первобытном мировоззрении (например, сближается представление о добывании огня трением, происхождении грома-молнии, солнечного света и т. д.) резкой грани между культурным героем и демиургом нет. ==89 Избранные статьи, В более древних версиях, отражающих специфику присваивающего хозяйства, герой добывает блага культуры, а порой и элементы природы благодаря простой находке или похищая их у первоначального хранителя. Позднее возникает представление об изготовлении всех этих предметов демиургом с помощью гончарных или кузнечных орудий; на заре эпохи металла, например у палеоафриканских народностей, культурный герой часто выступал в облике чудесного кузнеца. Эти мифы в известной мере представляют летопись побед человеческого труда и технического изобретательства над природой, но эта летопись (отчасти в силу медленности технического прогресса) проецирована в мифические времена первотворения типа «времени сновидений» австралийцев. Образец культурного героя — этого центрального персонажа первобытной мифологии и фольклора— специфически связан с первобытным идеологическим синкретизмом. Образ этот может эволюционировать и к богу-творцу (тогда первобытный миф превращается в исключительно религиозный миф-легенду). Но в большинстве случаев он не становится подлинным объектом религиозного почитания, а превращается в любимого сказочно-эпического героя. Культурные герои большей частью самими аборигенами классифицируются не как боги; они обычно относятся к одной группе с духами и выдающимися людьми прошлого, в известной мере для того, чтобы отделить их от богов и одновременно подчеркнуть их магическую силу (мана) и значительность. Яркий пример различий между необожествленными и обожествленными культурными героями — полинезийский бог Тангароа и меланезийский герой Тангаро. Тангароа, в отличие от Тангаро, не занимает значительного места в фольклоре, а излюбленным фольклорным героем во всей Полинезии является Мауи, который так и не вошел в верховный пантеон полинезийских богов. Вспомним, что и знаменитый Прометей не был допущен на Олимп, остался за пределами олимпийского пантеона. Специфическая сфера деятельности первопредков — культурных героев— демиургов совпадает с границами мифов творения, т. е. мифов этиологических в широком смысле слова. На границе собственно этиологических мифов и такие деяния, часто связываемые с культурными героями, как борьба с чудовищами, мешающими мирной жизни людей и богов. К оглавлению ==90 Первобытные истоки словесного искусства . Борьба с чудовищами может быть одной из сторон преодоления сил хаоса и организации — упорядочения мироустройства, т. е. частью процесса творения современного мира. Иногда из тела самого повергнутого хтонического чудовища создается мир. В последнем случае обряд жертвоприношения становится моделью созидания. Кроме того, борьба с чудовищами иногда связана с мифической концепцией исторической смены поколений богов или духов. Такого рода мифы творения не характерны для собственно первобытной мифологии, они типичны для развитых мифологий типа вавилонской (миф о борьбе Энлиля или Мардука с Тиамат), индийской (создание мира из тела Пуруши), китайской (Паньгу), скандинавской (мир из тела Имира, борьба Тора с мировым змеем), майя (мир из тела богини-земли) и т. п. Однако более примитивная борьба с чудовищами, без связи с концепцией поколений и не всегда с четким этиологическим результатом, встречается довольно широко в первобытном фольклоре, в частности, в сказаниях о культурных героях (индейские братья-близнецы из «вигвама» и «кустарника», Мауи в некоторых районах Полинезии, Ворон у коряков и многие другие). В пластически четкой древнегреческой мифологии этот новый аспект культурного героя хорошо представлен в Геракле (в отличие от Прометея). В мифах о борьбе с чудовищами идея преодоления хаоса получает новое направление — не просто упорядочение света солнца, прилива и отлива, времен года, взаимоотношений различных зверей, запрещение инцеста и другие табу, введение брачных классов и ритуалов, необходимых для поддержания нормального природного и жизненного цикла; но также постоянная борьба с природными силами, угрожающими смести «порядок». Этот двойной пафос преодоления хаоса типичен для мифологии в целом, многое он объясняет и в генезисе словесного искусства. В сущности, почти всякое произведение искусства направлено на преодоление жизненного хаоса путем художественной реорганизации действительности. Представления о стихийных силах природы (в силу отождествления природы и культуры, а также своего племени как «настоящих людей» с человечеством в целом) часто сильно сближаются и даже сливаются с образами иноплеменников. Таким образом, культурный герой приобретает как бы эпичес- ==91 . Избранные статъи_ кую миссию и черты богатыря, а сами сказания, выйдя за пределы этиологических мифов, становятся своего рода героическими сказаниями. Сказаниям о культурных героях присущи архаические формы идеализации, при которых героическими чертами являются не столько физическая сила и смелость, сколько ум и хитрость, магические, колдовские способности. В фольклоре многих народов, как уже отмечалось, часто фигурирует парный образ в виде братьев-близнецов. Такие два брата-близнеца иногда представляют героическую пару борцов с чудовищами. Но чаще только один из братьев сохраняет свою высокую сущность, а другой наделяется демоническими и одновременно (как это ни парадоксально) комическими чертами. Если оба брата фигурируют в мифах творения, то один из них совершает серьезные и полезные деяния, а другой либо сознательно созидает вредные и бесполезные предметы и явления, либо делает это невольно в результате неудачного подражания (пример — То Кабинана и То Карвуву в Меланезии; ср. Прометей и Эпиметей в древнегреческой мифологии). В эпизодах, не связанных с творением, брат или братья культурного героя часто выступают жалкими и недоброжелательными завистниками (например, братья Мауи). Когда герой не имеет брата, то часто ему самому, наряду с серьезными культурными деяниями, приписываются озорные проделки, порой являющиеся пародийным переосмыслением его же серьезных деяний (у индейцев западной части Северной Америки и др.). Иногда мифологический плут и не совпадает с серьезным культурным героем. Озорные проделки мифологического плута (trickster— трюкач, по терминологии американских этнографов, изучавших фольклор индейцев)31 служат удовлетворению его жадности или похоти. У некоторых трикстеров преобладает жадность, у других похоть. Так, в фольклоре индейцев северо-западного побережья Тихого океана Ворон — специфически прожорливый трикстер, а Норка — похотливый. Точно так же в фольклоре Дагомеи Легба отличается гиперэротизмом, а Ио — обжорством. Стремясь удовлетворить свои ненасытные желания (или простой голод), трикстер прибегает к обману, нарушает самые строгие нормы обычного права и общинной морали. Трикстеры совершают кровосмешение с дочерью или сестрой, коварно пользуются радушным гостепри- ==92 . Первобытные истоки словесного искусства . имством, лишают пищи своих ближайших родичей и членов своей семьи, пожирают общинные запасы на зиму и т. д. В других случаях нарушение ими табу и всякого рода профанирование святынь имеет как бы характер незаинтересованного озорства. Вакдьюнкага — трикстер у индейцев виннебаго — во время священной церемонии подготовки к военному походу вступает в связь с женщиной (что является нарушением важнейшего табу), уничтожает лодку, в которую перед тем пригласил участников похода, уничтожает ритуальные предметы — все это он делает, будучи вождем племени. Явное профанирование святыни приобретает здесь характер пародирования ритуальной подготовки к походу. В другом случае им пародируется важнейший ритуал приобретения духа-хранителя. Ворон у восточных палеоазиатов часто совершает проделки, являющиеся явными пародиями на действия шаманов, не говоря уж о том, что многие трюки Ворона являются шутовским подражанием его же серьезным творческим деяниям. Действуя в принципе асоциально и откровенно профанируя святыни, трикстер тем не менее часто торжествует и безжалостно расправляется с теми, кто поддался его обману. Иногда, впрочем, трикстер сам терпит фиаско. Ворон, например, испытывает неудачи, когда нарушает общинные нормы морали или извращает самое человеческую природу, но отсюда еще нельзя вывести правила, обязательного для всех трикстеров. Заслуживает внимания, что трикстер сочетает в себе черты торжествующего плута (действующего ради корысти), необузданного озорника и безумца; и при этом он часто продолжает мыслиться культурным героем, облагодетельствовавшим человечество. Правда, туземные сказочники умеют различать серьезные мифы творения, повествующие о деяниях культурных героев, и анекдоты, служащие для развлечения (при частичной зооморфности трикстера сливающиеся со сказками о животных). Но отождествление культурного героя и трикстера при этом не подвергается сомнению. Возникает вопрос, как стало возможным такое сочетание культурного героя и трикстера, мифов творения и анекдотов с плутовскими трюками, шаманских легенд и ритуалов с их шутовским профанированием, доходящим иногда до сатирической остроты Известное значение имеет чисто формальный момент: при циклизации первобытного повествовательного фольклора во- ==93 Избранные статьи_ круг культурного героя объединялись различные сюжеты и жанровые образования, все приписывалось первому и единственному фольклорному герою. Разнообразные свойства как бы вынуждены были уживаться в одном образе, создавая его противоречивость и причудливость. Однако такое формальное соображение недостаточно. Здесь должны быть более глубокие причины32. Фигура трикстера — этого далекого предшественника средневековых шутов, героев плутовских романов, колоритных комических персонажей в литературе Возрождения и т. п. — чрезвычайно архаична. Однако самые архаические мифологии ее все же не знают (австралийцы, папуасы). Первоначальный синкретизм культурного героя и трикстера можно признать только в известном смысле, с существенными оговорками. Древнейшие мифические герои (тотемные предки, культурные герои, демиурги) часто действуют хитростью и коварством просто в силу того, что ум в первобытном сознании не отделен от хитрости и колдовства, весьма архаичны и своеобразны сами моральные критерии. Даже в гомеровском эпосе или в «Эдде» боги гораздо менее разборчивы в средствах, чем эпические герои. Разумеется, речь идет о неразборчивости с точки зрения более поздних моральных оценок. Древнейшие мифические герои участвуют в творении мира, почти каждый их шаг имеет этиологические последствия. Не только их целенаправленная деятельность, но и их случайные поступки вносят лепту в упорядочение, организацию мироустройства. Само их поведение часто лишено сознательной целенаправленности, прометеевского пафоса служения людям. Порой, стремясь удовлетворить собственные потребности, они добывают огонь, свет и т. п. Такие примитивные герои мифов, однако, еще не являются трикстерами. Только по мере того, как в самом сознании носителей фольклора возникает представление о противоположности хитрости и разума, обмана и благородной прямоты, возвышенного спиритуализма и низменных инстинктов, пафоса сознательного служения родоплеменным интересам и эгоистической асоциальное™, организации и хаоса, только по мере осознания этих различий развивается фигура мифологического плута как двойника культурного героя (его брата или «второго лица»). Многие трюки этого персонажа (но далеко не ==94 . Первобытные истоки словесного искусства . все) генетически восходят к серьезным мифическим деяниям культурных героев и демиургов, к некоторым ритуалам, шаманским чудесам и фокусам. Но все эти деяния и действия переосмыслены пародийным образом или даже прямо осмеяны. Наряду с пародийным переосмыслением старых мифических сюжетов возникает или прикрепляется к образу трикстера множество новых, чисто анекдотических. Если трикстер сохраняет свою полузооморфность, как это большей частью происходит, анекдоты о нем приближаются к типу сказок о животных. Осознание различий между серьезными мифическими деяниями и трюками, мифами и сказками, культурными героями и трикстерами придает особую остроту, подчеркивает двойственность мифического персонажа, который является одновременно и серьезным творцом организованного миропорядка (природного и социального) и плутом-озорником, непрерывно вносящим хаос в ту самую организацию, которую он создал, нарушающим табу, обманывающим или убивающим другие существа для удовлетворения своих низменных инстинктов. Такое сочетание в одном лице культурного героя и трикстера, стихии организующей и вносящей хаос, возможно только потому, что действие в сказочно-мифологических циклах отнесено ко времени до установления строгого миропорядка. Такое отнесение к мифическому времени в значительной мере легализует озорство трикстера. По-видимому, сюжеты о трикстере являются своеобразной отдушиной (легализованной в силу отнесения к мифическим временам) в строго регламентированном обществе, каким, безусловно, является общество родоплеменное. Выпячивание низменных инстинктов, всякого рода «грязных» подробностей, связанных с жадностью, эротикой, дефекацией, противостоит, в частности, первобытному спиритуализму, получившему значительное, хотя и примитивное, воплощение в шаманизме. Насмешки над шаманской практикой, над обязательными ритуалами порой заходят очень далеко и лишены всякого добродушия, даже содержат элементы социальной критики. Однако это не значит, что здесь выражается неверие в шаманизм, отказ от ритуальной жизни племени и т. п. Безусловно, анекдоты о трикстерах бытуют в той же среде, что и серьезные мифы, шаманские легенды и т. п. ==95 Избранные статьи_ Насмешка в рассказах о трикстерах достаточно универсальна, она беспощадна к жертвам, одураченным трикстером, и к самому трикстеру, когда он попадает впросак. Она обращена и на шаманский спиритуализм, и на низменную невоздержанность самого трикстера, и на его попытки изменить естество, нарушить первобытнообщинную мораль, т. е. на проявление его антисоциальности. Этот универсальный комизм сродни той карнавальности, которая проявлялась и в элементах самопародии, имевшихся в ритуалах австралийцев, римских сатурналиях, средневековых «праздниках дураков» с опрокидыванием иерархического порядка, шутовским воспроизведением церковной службы и т. д. М.М.Бахтин считает такого рода «карнавальность» важнейшей чертой народной культуры, широко отразившейся в литературе средних веков и Возрождения33. Древнейшие первопредки— культурные герои, которых мы по праву должны рассматривать как первых литературных персонажей, выступают в архаическом фольклоре как образы синкретические, сочетающие часто (но, разумеется, не всегда) три аспекта — мифического творца, комического трикстера и архаического богатыря, очищающего землю от чудовищ. Эти три аспекта соответствуют известному жанровому синкретизму: мифы творения— животные сказки и анекдоты о трикстерах — протогероические сказания. Этот жанровый синкретизм внешне выражается и в бытовании единых циклов своего рода мифологического эпоса. Наряду с постепенной дифференциацией повествовательных жанров в рамках этого мифологического эпоса о культурных героях и т. п. развитие жанровых разновидностей даже на самых ранних этапах идет теми же путями и вне этих циклов (упомянутые выше былички, местные предания и легенды и т. д.). Существенное различие возникает только тогда, когда безличный персонаж первобытной былички будет вытеснен активным и могучим героем богатырской сказки. До сих пор мы рассматривали архаический повествовательный фольклор, исходя, в основном, из образов центральных героев. Теперь обратимся к нашему материалу в плане исторической морфологии жанра. Ввиду того что процесс дифференциации жанров переплетается со сменой этапов в области развития жанра и стиля, изучение истории устной литературы ==96 . Первобытные истоки словесного искусства . первобытного общества невозможно отделить от генезиса повествовательных жанров, которые в первобытном фольклоре находятся в состоянии становления, развития, еще не отпочковались окончательно от первичного синкретизма под эгидой мифа. Анализ указанного двойного процесса представляет большие трудности. От мифа к сказке Миф был гегемоном в том лишь частично расчлененном жанровом синкретизме, который характерен для состояния повествовательного искусства в архаических обществах. Дело не только в том, что мифы и сказки объединялись в единые циклы вокруг популярных мифических героев. Мифы и сказки только начинали дифференцироваться, практически преобладали своего рода промежуточные формы. О трудностях различения мифа и сказки в первобытном фольклоре неоднократно высказывались такие знатоки, как Ф.Боас или С.Томпсон34. Сами аборигены часто различают две формы, например, адаокс и малеск у цимшиан, пыныл и лымныл у чукчей, хвенохо и хехо — у фон (дагомейцев), лилиу и кукванебу у киривина в Меланезии и т. д. и т. п. Лишь весьма условно можно соотнести эти две формы с мифами и сказками. Они в основном различаются по линии «сакральность—несакральность» и «строгая достоверность—нестрогая достоверность» (т. е. допустимость некоторой относительной свободы вымысла). Ф.Боас показывает, что первая форма, т. е. миф, жестко связывается с отнесением действия к мифическим временам. Кроме того, несомненно, что для мифов характерен принципиальный этиологизм сюжета, тогда как в сказках этиологические концовки если и сохраняются, то приобретают чисто орнаментальный характер. Инициальные формулы, указывающие на мифические времена — «это было тогда, когда люди еще были животными» или, наоборот, «когда животные еще были людьми», — и финальные формулы этиологического характера в первобытном фольклоре широко распространены и в мифах, и в сказках. Эти стилистические клише генетически восходят к мифу и поэтому в первобытном фольклоре чаще встречаются в на- 4- ==97 . Избранные статъи_ стоящих мифах, но проникают также в сказку. Заметим, что в европейском фольклоре как раз наоборот— этиологические предания безыскусственны, а сказка сверкает своей стилистической обрядностью. В первобытном фольклоре миф и сказка безусловно имеют ту же самую морфологическую структуру в виде цепи потерь и приобретений неких космических или социальных ценностей. Это признается и структуралистами (Дандесом, супругами Маранда35). Различие, однако, заключается, во-первых, в том, что в мифе приобретение есть обычно первоначальное возникновение, происхождение, т. е. этиология в самом широком смысле, а в сказке — перераспределение каких-то благ, добываемых героем или для себя, или для своей ограниченной общины. Во-вторых, сами эти приобретения в мифе имеют космический характер: свет, пресная вода, огонь и т. п.; приобретение может выступать и в негативной форме как уменьшение числа небесных светил, прекращение потопа и т. д., но дело от этого не меняется. В сказке добываемые объекты и достигаемые цели — не элементы природы и культуры, а пища, чудесные предметы, женщины и т. д., составляющие благополучие героя. Эти различия — этиологизм в сюжетном ядре или в лучшем случае в виде декоративного привеска, космическое или семейно-родовое, коллективное или индивидуальное — еще более существенны для различения мифа и сказки, чем сакральность — несакральность. Мифический культурный герой добывает огонь или пресную воду, похищая ее у первоначального хранителя (старухи, лягушки, змея). Речь идет о происхождении пресной воды на земле, обитаемой людьми. Сказочный герой похищает живую воду, необходимую для излечения больного отца (например, Гавайи), или добывает с помощью зверей огонь для своего очага (например, Дагомея). Сказочный зооморфный плут (Заяц) хитростью похищает для себя одного воду из колодца, вырытого другими зверьми (в фольклоре многих африканских народностей). Между «недостачей» и «приобретением ценностей» стоит творческое деяние демиурга — культурного героя, или подвиг—испытание героя сказочного, или хитрый трюк трикстера. Истинное различие, однако (в рамках первобытного фольклора), не в самом характере поступка. Демиург, например, часто прибегает к ловким трюкам. Выше упомина- ==98 , Первобытные истоки словесного искусства лось о том, как Ворон превращается в ребенка и с плачем требует мячи-светила для игры; или Мауи нарочно тушит огонь и снова выманивает его у своей прабабки. Но в этих случаях речь идет о происхождении огня и о благе для всех, в отличие от искателей живой воды, пресной воды, огня в указанных выше сказках. Альтруизм гавайского доброго сына, добывавшего воду Кане для отца, и эгоизм Зайца в равной мере противостоят коллективизму и этиологизму мифа. Однако и здесь на практике находим множество промежуточных случаев. К их числу относится и большинство историй о проделках мифологических плутов, поскольку эти плуты — все же мифические персонажи, притом совершающие заодно и серьезные творческие деяния. Индейцы, правда, умеют различать серьезные деяния Ворона-демиурга и шутовские проделки Ворона-трикстера. А вот у дагомейцев цикл трикстера Легба, связанного с пантеоном высших богов, отнесен к хвенохо (сакральные мифы), а цикл трикстера Ио — к хехо (сказки). Очень существенно, что первобытные сказки, хотя и несколько свободней мифов в смысле индивидуальной выдумки и ритуальности исполнения, но также связаны с актуальными верованиями, с конкретной мифологией, их фантастика имеет строго этнографический, нисколько не условный характер. Дело не только в трудности различения мифа и сказки, а в том самом синкретизме, о котором уже неоднократно выше говорилось. Один и тот же текст может трактоваться одним племенем или группой внутри племени как миф, а другой группой — как сказка, включаться в какую-то сакрально-ритуальную систему или выключаться из нее. Более того, один и тот же текст в одной и той же аудитории может выступать и в функции мифа, и в функции сказки, например, одновременно описывать какое-то звено космогенеза, санкционировать известный ритуал, демонстрировать дурные последствия нарушения табу и вместе с тем восхищать и развлекать слушателей смелыми или хитрыми проделками мифического героя. Поэтому необходимо разработать методику многопланового анализа первобытных текстов — повествовательно-синтагматического и символически-парадигматического. Если перейти от синхронии к диахронии, т. е. к исторической перспективе формирования сказки, то совершенно очевидно, что превращению мифа в сказку способствуют его де- 4 ==99 Избранные статьи _ ритуализация (если миф был прикреплен к ритуалу), десакрализация (например, опускается или рассекречивается священная информация о маршрутах предков в австралийском фольклоре), демифологизация самого героя (отказ от тотемного или полубожественного героя, иногда с потерей его имени), демифологизация времени действия (появление сказочной неопределенности времени); переход от космического масштаба к изображению личных судеб, ослабление или уничтожение этиологизма; отрыв условной сказочной фантастики от актуальных верований, ослабление достоверности и сознательное допущение поэтического вымысла. Эта трансформация в рамках первобытной культуры еще не завершается окончательно, но достигается тем не менее значительная степень жанровой дифференциации. Сказания о мифологических плутах, как уже отмечалось, тесно связаны с формированием сказок о животных. Практически в фольклоре коренного населения Африки и Америки трикстер — главный герой таких сказок, а проделки зооморфных плутов — основные элементы большинства сказок о животных. Предпосылка развития этого жанра — десакрализация тотемных персонажей при сохранении их зооморфности. По мере забвения тотемических верований животные сказки обогащаются бытовыми мотивами, в том числе анекдотическими. Наблюдения над повадками животных сочетаются с изображением семейных и социальных отношений. Выше отмечалось большое значение эгоистичности трикстера, его гиперболическая жадность и готовность нарушить любые общественные нормы ради личной выгоды.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   49