Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Дядюшкин сон




страница8/12
Дата03.07.2017
Размер2.2 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

- Марья Александровна!

- Да, я берусь за это! Я сведу вас. Вы выскажете ей все, все, как я вам

сейчас говорила!

- О боже! как вы добры, Марья Александровна!.. Но.. нельзя ли это

сделать сейчас?

- Оборони бог! О, как вы неопытны, друг мой! Она такая гордая! Она

примет это за новую грубость, за нахальность! Завтра же я устрою все, а

теперь - уйдите куда-нибудь, хоть к этому купцу... пожалуй, приходите

вечером; но я бы вам не советовала!

- Уйду, уйду! боже мой! вы меня воскрешаете! но еще один вопрос: ну, а

если князь не так скоро умрет?

- Ах, боже мой, как вы наивны, mon cher Paul. Напротив, нам надобно

молить бога о его здоровье. Надобно всем сердцем желать долгих дней этому

милому, этому доброму, этому рыцарски честному старичку! Я первая, со

слезами, и день и ночь буду молиться за счастье моей дочери. Но, увы!

кажется, здоровье князя ненадежно! К тому же придется теперь посетить

столицу, вывозить Зину в свет. Боюсь, ох боюсь, чтоб это окончательно не

довершило его! Но - будем молиться, cher Paul, а остальное - в руце

божией!.. Вы уже идете! Благословляю вас, mon ami! Надейтесь, терпите,

мужайтесь, главное - мужайтесь! Я никогда не сомневалась в благородстве

чувств ваших...

Она крепко пожала ему руку, и Мозгляков на цыпочках вышел из комнаты.

- Ну, проводила одного дурака! - сказала она с торжеством. - Остались

другие...

Дверь отворилась, и вошла Зина. Она была бледнее обыкновенного. Глаза

ее сверкали.

- Маменька! - сказала она, - кончайте скорее, или я не вынесу! Все это

до того грязно и подло, что я готова бежать из дому. Не томите же меня, не

раздражайте меня! Меня тошнит, слышите ли: меня тошнит от всей этой грязи!

- Зина! что с тобою, мой ангел? Ты... ты подслушивала! - вскричала

Марья Александровна, пристально и с беспокойством вглядываясь в Зину.

- Да, подслушивала. Не хотите ли вы стыдить меня, как этого дурака?

Послушайте, клянусь вам, что если вы еще будете меня так мучить и назначать

мне разные низкие роли в этой низкой комедии, то я брошу все и покончу все

разом. Довольно уже того, что я решилась на главную низость! Но... я не

знала себя! Я задохнусь от этого смрада!.. - И она вышла, хлопнув дверями.

Марья Александровна пристально посмотрела ей вслед и задумалась.

- Спешить, спешить! - вскричала она, встрепенувшись. - В ней главная

беда, главная опасность, и если все эти мерзавцы нас не оставят одних,

раззвонят по городу, - что, уж верно, и сделано, - то все пропало! Она не

выдержит этой всей кутерьмы и откажется. Во что бы то ни стало и немедленно

надо увезти князя в деревню! Слетаю cама сперва, вытащу моего болвана и

привезу сюда. Должен же он хоть на что-нибудь, наконец, пригодиться! А там

тот выспится - и отправимся! - Она позвонила.

- Что ж лошади? - спросила она вошедшего человека.

- Давно готовы-с, - отвечал лакей.

Лошади были заказаны в ту минуту, когда Марья Александровна уводила

наверх князя.

Она оделась, но прежде забежала к Зине, чтоб сообщить ей, в главных

чертах, свое решение и некоторые инструкции. Но Зина не могла ее слушать.

Она лежала в постели, лицом в подушках; она обливалась слезами и рвала свои

длинные, чудные волосы своими белыми руками, обнаженными до локтей. Изредка

вздрагивала она, как будто холод в одно мгновение проходил по всем ее

членам. Марья Александровна начала было говорить, но Зина не подняла даже и

головы.


Постояв над ней некоторое время, Марья Александровна вышла в смущении,

и чтоб вознаградить себя с другой стороны, села в карету и велела гнать что

есть мочи.

"Скверно то, что Зина подслушивала! - думала она, сидя в карете. - Я

уговорила Мозглякова почти теми же словами, как и ее. Она горда и, может

быть, оскорбилась... Гм! Но главное, главное - успеть все обделать, покамест

не пронюхали! Беда! Ну, если на грех моего дурака нету дома!.."

И при одной этой мысли ею овладело бешенство, не предвещавшее ничего

счастливого Афанасию Матвеичу; она ворочалась на своем месте от нетерпения.

Лошади мчали ее во всю прыть.Глава X

Карета летела. Мы сказали уже, что в голове Марьи Александровны еще

утром, в то время когда она гонялась за князем по городу, блеснула

гениальная мысль. Об этой мысли мы обещали упомянуть в своем месте. Но

читатель уже знает ее. Эта мысль была: в свою очередь конфисковать князя и,

как можно скорее, увезти его в подгородную деревню, где безмятежно процветал

блаженный Афанасий Матвеич. Не скроем, что на Марью Александровну все более

и более находило какое-то необъяснимое беспокойство. Это бывает даже с

настоящими героями, именно в то время, когда они достигают цели. Какой-то

инстинкт подсказывал ей, что опасно оставаться в Мордасове. "А уж раз в

деревне, - рассуждала она, - так тут хоть весь город вверх ногами!" Конечно,

и в деревне нельзя было терять времени. Все могло случиться, все, решительно

все, хотя мы, конечно, не верим слухам, распространенным впоследствии про

мою героиню ее злоумышленниками, что она в эту минуту боялась даже полиции.

Одним словом, она видела, что надо как можно скорее обвенчать Зину с князем.

Средства же были под руками. Обвенчать мог на дому и деревенский священник.

Можно было обвенчать даже послезавтра; в самом крайнем случае даже и завтра.

Ведь бывали же свадьбы, которые в два часа обделывались! Князю представить

эту поспешность, это отсутствие всяких праздников, сговоров, девичников за

необходимое comme il faut; внушить ему, что это будет приличнее,

грандиознее. Наконец, можно было все выставить как романическое приключение

и затронуть таким образом самую чувствительную струну в сердце князя. В

крайнем случае можно даже и напоить его или, еще лучше, держать его

постоянно пьяным. А потом, что бы ни случилось, Зина все-таки будет

княгиней! Если же не обойдется потом без скандалу, например, хоть в

Петербурге или в Москве, где у князя были родные, то и тут было свое

утешение. Во-первых, все это еще впереди; а во-вторых, Марья Александровна

верила, что в высшем обществе почти никогда не обходится без скандалу,

особенно в делах свадебных; что это даже в тоне, хотя скандалы высшего

общества, по ее понятиям, должны быть всегда какие-нибудь особенные,

грандиозные, что-нибудь вроде "Монте-Кристо" или "Memoires du Diable". Что,

наконец, стоило только показаться в высшем обществе Зине, а маменьке

поддержать ее, то все, решительно все, будут в ту же минуту побеждены и что

никто из всех этих графинь и княгинь не в состоянии будет выдержать той

мордасовской головомойки, которую способна задать им одна Марья

Александровна, всем вместе или поодиночке. Вследствие всех этих соображений

Марья Александровна и летела теперь в свое поместье за Афанасьем

Матвеевичем, в котором, по ее расчету, предстояла теперь необходимая

надобность. Действительно: вести князя в деревню значило везти его к

Афанасию Матвеичу, с которым князь, может быть, и не захотел бы знакомиться.

Если же сам Афанасий Матвеич произнесет приглашение, тогда дело принимало

совсем другой вид. К тому же явление пожилого и сановитого отца семейства, в

белом галстуке и во фраке, со шляпой в руке, приехавшего нарочно из дальних

стран по первому слуху о князе, могло произвести чрезвычайно приятный

эффект, могло даже польстить самолюбию князя. От такого настойчивого и

парадного приглашения трудно и отказаться, думала Марья Александровна.

Наконец, карета пролетела три версты, и кучер Сафрон осадил своих коней у

подъезда длинного одноэтажного деревянного строения, довольно ветхого и

почерневшего от времени, с длинным рядом окон и обставленного со всех сторон

старыми липами. Это был деревенский дом и летняя резиденция Марьи

Александровны. В доме уже горели огни.

- Где болван? - закричала Марья Александровна, как ураган врываясь в

комнаты. - Зачем тут это полотенце? А! он утирался! Опять был в бане? И

вечно-то хлещет свой чай! Ну, что на меня глаза выпучил, отпетый дурак?

Зачем у него волосы не выстрижены? Гришка! Гришка! Гришка! Зачем ты не

обстриг барина, как я тебе на прошлой неделе приказывала?

Марья Александровна, входя в комнаты, собиралась поздороваться с

Афанасием Матвеичем гораздо мягче, но, увидев, что он из бани и с

наслаждением попивает чай, она не могла удержаться от самого горького

негодования. В самом деле: столько хлопот и забот с ее стороны и столько

самого блаженного квиетизма со стороны ни к чему не нужного и не способного

к делу Афанасия Матвеича; такой контраст немедленно ужалил ее в самое

сердце. Между тем болван, или, если сказать учтивее, тот, которого называли

болваном, сидел за самоваром и, в бессмысленном испуге, раскрыв рот и выпуча

глаза, глядел на свою супругу, почти окаменившую его своим появлением. Из

передней выставилась заспанная и неуклюжая фигура Гришки, хлопавшего глазами

на всю эту сцену.

- Да не даются, оттого и не стриг, - проговорил он ворчливым и осиплым

голосом. - Десять раз с ножницами подходил, - вот, говорю, барыня ужо-тка

приедет, - нам обоим достанется, тогда чего станем делать? Нет, говорят,

подожди, я к воскресенью завьюсь; мне надо, чтоб волосы длинные были.

- Как? так он завивается! так ты еще выдумал без меня завиваться? Это

что за фасоны? Да идет ли это к тебе, к твоей глупой башке? Боже, какой

здесь беспорядок! Чем это пахнет? Я тебя спрашиваю, изверг, чем это здесь

пахнет? - кричала супруга, накидываясь все более и более на невинного и

совершенно уже ошалевшего Афанасья Матвеича.

- Ма-матушка! - пробормотал запуганный супруг, не вставая с места и

смотря умоляющими глазами на свою повелительницу, - ма-ма-матушка!..

- Сколько раз я вбивала в твою ослиную голову, что я тебе вовсе не

матушка? Какая я тебе матушка, пигмей ты этакой! Как смеешь ты давать такое

название благородной даме, которой место в высшем обществе, а не подле

такого осла, как ты!

- Да... да ведь ты, Марья Александровна, все же законная жена моя, так

вот я и говорю... по-супружески... - возразил было Афанасий Матвеич и в ту

же минуту поднес обе руки свои к голове, чтоб защитить свои волосы.

- Ах ты, харя! ах ты, осиновый кол! Ну, слыхано ли что-нибудь глупее

такого ответа? Законная жена! Да какие теперь законные жены? Употребит ли

теперь хоть кто-нибудь в высшем обществе это глупое, это семинарское, это

отвратительно-низкое слово: "законная" - и как смеешь ты напоминать мне, что

я твоя жена, когда я стараюсь забыть об этом всеми силами, всеми средствами

моей души? Что руками-то голову закрываешь? Посмотрите, какие у него волосы?

совсем, совсем мокрые! В три часа не обсохнут! Как теперь везти его? Как

теперь людям показать? Что теперь делать?

И Марья Александровна ломала свои руки от бешенства, бегая взад и

вперед по комнате. Беда, конечно, была небольшая и исправимая; но дело в

том, что Марья Александровна не могла совладать со всепобеждающим и

властолюбивым свои духом. Она находила потребность в беспрерывном излиянии

своего гнева на Афанасья Матвеича, потому что тирания есть привычка,

обращающаяся в потребность. Да и, наконец, всем известно, к какому контрасту

способны некоторые утонченные дамы известного общества у себя за кулисами, и

мне именно хотелось изобразить этот контраст. Афанасий Матвеич с трепетом

следил за эволюциями своей супруги и даже вспотел, на нее глядя.

- Гришка! - вскричала наконец она, - тотчас же барину одеваться! фрак,

брюки, белый галстук, жилет, - живее! Да где его головная щетка, где щетка?

- Матушка! да ведь я из бани: простудиться могу, если в город ехать...

- Не простудишься!

- Да вот и волосы мокрые...

- А вот мы их сейчас высушим! Гришка, бери головную щетку, три его

досуха; крепче! крепче! вот так! вот так!

Под эту команду усердный и преданный Гришка что есть силы начал

оттирать волосы своего барина, для большего удобства схватив его за плечо и

несколько принагнув к дивану. Афанасий Матвеич морщился и чуть не плакал.

- Теперь пошел сюда! подыми его, Гришка! где помада? Нагнись, нагнись,

негодяй, нагнись, дармоед!

И Марья Александровна собственноручно принялась помадить своего

супруга, безжалостно теребя его густые с проседью волосы, которые он, на

беду свою, не остриг. Афанасий Матвеич кряхтел, вздыхал, но не вскрикнул и с

покорностию выдержал всю операцию.

- Соки ты мои высосал, пачкун ты такой! - проговорила Марья

Александровна. - Да нагнись еще больше, нагнись!

- Чем же я, матушка, высосал твои соки? - промямлил супруг, нагибая как

только мог более голову.

- Болван! аллегории не понимает! Теперь причешись; а ты одевай его, да

живее!

Героиня наша уселась в кресла и инквизиторски наблюдала весь церемониал



облачения Афанасия Матвеича. Между тем он успел несколько отдохнуть и

собраться с духом, и когда дело дошло до повязки белого галстука, то даже

осмелился изъявить какое-то собственное мнение насчет формы и красоты узла.

Наконец, надевая фрак, почтенный муж совершенно ободрился и начал

поглядывать на себя в зеркало с некоторым уважением.

- Куда ж это ты везешь меня, Марья Александровна? - проговорил он,

охорашиваясь.

Марья Александровна не поверила было ушам своим.

- Слышите! ах ты, чучело! Да как ты смеешь спрашивать меня, куда я везу

тебя!


- Матушка, да ведь надо же знать...

- Молчать! Вот только назови еще раз меня матушкой, особенно там, куда

теперь едем! Целый месяц просидишь без чаю.

Испуганный супруг умолк.

- Ишь! ни одного креста ведь не выслужил, чумичка ты этакая, -

продолжала она, с презрением смотря на черный фрак Афанасия Матвеича.

Афанасий Матвеич наконец обиделся.

- Кресты, матушка, начальство дает, а я советник, а не чумичка, -

проговорил он в благородном негодовании.

- Что, что, что? Да ты здесь рассуждать научился! ах ты, мужик ты

этакой! ах ты, сопляк! Ну, жаль, некогда мне теперь с тобой возиться, а то

бы я... Ну да потом припомню! Давай ему шляпу, Гришка! Давай ему шубу! Здесь

без меня все эти три комнаты прибрать; да зеленую, угловую комнату тоже

прибрать. Мигом щетки в руки! С зеркал снять чехлы, с часов тоже, да чтоб

через час все было готово. Да сам надень фрак, людям выдай перчатки,

слышишь, Гришка, слышишь?

Сели в карету. Афанасий Матвеич недоумевал и удивлялся. Между тем Марья

Александровна думала про себя, - как бы понятнее вбить в голову своего

супруга некоторые наставления, необходимые в теперешнем его положении. Но

супруг предупредил ее.

- А я вот, Марья Александровна, сегодня сон преоригинальный видел, -

возвестил он, совсем неожиданно, посреди обоюдного молчания.

- Тьфу ты, проклятое чучело! Я думала и бог знает что! Какой-то сон! да

как ты смеешь лезть ко мне с своими мужицкими снами! Оригинальный! понимаешь

ли еще, что такое оригинальный? Слушай, говорю в последний раз, если ты у

меня сегодня осмелишься только слово упомянуть про сон или про что-нибудь

другое, то я, - я уж и не знаю, что с тобой сделаю! Слушай хорошенько: ко

мне приехал князь К. Помнишь князя К.?

- Помню, матушка, помню. Зачем же это он пожаловал?

- Молчи, не твое дело! Ты должен с особенною любезностию, как хозяин,

просить его сейчас же к нам в деревню. За тем я и везу тебя. Сегодня же

сядем и уедем. Но если ты только осмелишься хоть одно слово сказать в целый

вечер, или завтра, или послезавтра, или когда-нибудь, то я тебя целый год

заставлю гусей пасти! Ничего не говори, ни единого слова. Вот вся твоя

обязанность, понимаешь?

- Ну, а если что-нибудь спросят?

- Все равно молчи.

- Но ведь нельзя же все молчать, Марья Александровна.

- В таком случае отвечай односложно,что-нибудь этакое, например: "! или

что-нибудь такое же, чтоб показать, что ты умный человек и обсуживаешь

прежде, чем отвечаешь.

- Гм.


- Пойми ты меня! Я тебя везу для того, что ты услышал о князе и тотчас

же, в восторге от его посещения, прилетел к нему засвидетельствовать свое

почтение и просить к себе в деревню; понимаешь?

- Гм.


- Да ты не теперь гумкай, дурак! ты мне-то отвечай.

- Хорошо, матушка, все будет по-твоему; только зачем я приглашать-то

буду князя?

- Что, что? опять рассуждать! А тебе какое дело: зачем? да как ты

смеешь об этом спрашивать?

- Да я все к тому, Марья Александровна: как же приглашать-то его буду,

коли ты мне велела молчать?

- Я буду говорить за тебя, а ты только кланяйся, слышишь, только

кланяйся, а шляпу в руках держи. Понимаешь?

- Понимаю, мат... Марья Александровна.

- Князь чрезвычайно остроумен. Если что-нибудь он скажет хоть и не

тебе, то ты на все отвечай добродушной и веселой улыбкой, слышишь?

- Гм.

- Опять загумкал! Со мной не гумкать! Прямо и просто отвечай: слышишь



или нет?

- Слышу, Марья Александровна, слышу, как не услышать, а гумкаю для

того, что приучаюсь, как ты велела. Только я все про то же, матушка; как же

это: если князь что скажет, то ты приказываешь глядеть на него и улыбаться.

Ну, а все-таки если что меня спросит?

- Экой непонятливый балбес! Я уже сказала тебе: молчи. Я буду за тебя

отвечать, а ты только смотри да улыбайся.

- Да ведь он подумает, что я немой, - проворчал Афанасий Матвеич.

- Велика важность! пусть думает; зато скроешь, что ты дурак.

- Гм... Ну, а если другие об чем-нибудь спрашивать будут?

- Никто не спросит, никого не будет. А если, на случай, - чего боже

сохрани! - кто и приедет, да если что тебя спросит или что-нибудь скажет, то

немедленно отвечай саркастической улыбкой. Знаешь, что такое саркастическая

улыбка?


- Это остроумная, что ли, матушка?

- Я тебе дам, болван, остроумная! Да кто с тебя, дурака, будет

спрашивать остроумия? Насмешливая улыбка, понимаешь, - насмешливая и

презрительная.

- Гм.

"Ох, боюсь я за этого болвана! - шептала про себя Марья Александровна.



- Решительно, он поклялся высосать все мои соки! Право бы, лучше было его

совсем не брать!"

Рассуждая таким образом, беспокоясь и сетуя, Марья Александровна

беспрерывно выглядывала из окошка своего экипажа и погоняла кучера. Лошади

летели, но ей все казалось тихо. Афанасий Матвеич молча сидел в своем углу и

мысленно повторял свои уроки. Наконец карета въехала в город и остановилась

у дома Марьи Александровны. Но только что успела наша героиня выпрыгнуть на

крыльцо, как вдруг увидела подъезжавшие к дому парные двуместные сани с

верхом, те самые, в которых обыкновенно разъезжала Анна Николаевна Антипова.

В санях сидели две дамы. Одна из них была, разумеется, сама Анна Николаевна,

а другая - Наталья Дмитриевна, с недавнего времени ее искренний друг и

последователь. У Марьи Александровны упало сердце. Но не успела она

вскрикнуть, как подъехал экипаж, возок, в котором, очевидно, заключалась еще

какая-то гостья. Раздались радостные восклицания:

- Марья Александровна! и вместе с Афанасием Матвеичем! приехали!

откуда? Как кстати, а мы к вам, на весь вечер! Какой сюрприз!

Гостьи выпрыгнули на крыльцо и защебетали, как ласточки. Марья

Александровна не верила глазам и ушам своим.

"Провалились бы вы! - подумала она про себя. - Это пахнет заговором!

Надо исследовать! Но... не вам, сорокам, перехитрить меня!.. Подождите!.."Глава XI

Мозгляков вышел от Марьи Александровны, по-видимому вполне утешенный.

Она совершенно воспламенила его. К Бородуеву он не пошел, чувствуя нужду в

уединении. Чрезвычайный наплыв героических и романтических мечтаний не давал

ему покоя. Ему мечталось торжественное объяснение с Зиной, потом благородные

слезы всепрощающего его сердца, бледность и отчаяние на петербургском

блистательном бале, Испания, Гвадалквивир, любовь и умирающий князь,

соединяющий их руки перед смертным часом. Потом красавица жена, ему

преданная и постоянно удивляющаяся его героизму и возвышенным чувствам;

мимоходом под шумок, - внимание какой-нибудь графини из "высшего общества",

в которое он непременно попадет через брак свой с Зиной, вдовой князя К.,

вице-губернаторское место, денежки, - одним словом, все, так красноречиво

расписанное Марьей Александровной, еще раз перешло через его вседовольную

душу, лаская, привлекая ее и, главное, льстя его самолюбию. Но вот - и не

знаю, право, как это объяснить, - когда уже он начал уставать от всех этих

восторгов, ему вдруг пришла предосадная мысль: что ведь, во всяком случае,

все это еще в будущем, а теперь-то он все-таки с предлиннейшим носом. Когда

пришла к нему эта мысль, он заметил, что забрел куда-то очень далеко, в

какой-то уединенный и незнакомый ему форштадт Мордасова. Становилось темно.

По улицам, обставленным маленькими, враставшими в землю домишками,

ожесточенно лаяли собаки, которые в провинциальных городах разводятся в

ужасающем количестве, именно в тех кварталах, где нечего стеречь и нечего

украсть. Начинал падать мокрый снег. Изредка встречался какой-нибудь

запоздавший мещанин или баба в тулупе и в сапогах. Все это, неизвестно

почему, начало сердить Павла Александровича - признак очень дурной, потому

что, при хорошем обороте дел, все, напротив, кажется нам в милом и радужном

виде. Павел Александрович невольно припоминал, что он до сих пор постоянно

задавал тону в Мордасове; очень любил, когда во всех домах ему намекали, что

он жених, и поздравляли его с этим достоинством. Он даже гордился тем, что

он жених. И вдруг он явится теперь перед всеми - в отставке! Подымется смех.

Ведь не разуверять же их всех в самом деле, не рассказывать же о

петербургских балах с колоннами и о Гвадалквивире! Рассуждая, тоскуя и

сетуя, он набрел наконец на мысль, которая уже давно неприметно скребла ему

сердце: "Да правда ли это все? Да сбудется ли это все так, как Марья

Александровна расписывала?" Тут он, кстати, припомнил, что Марья

Александровна - чрезвычайно хитрая дама, что она, как ни достойна всеобщего

уважения, но все-таки сплетничает и лжет с утра до вечера. Что теперь,

удалив его, она, вероятно, имела к тому свои особые причины и что, наконец,

расписывать - всякий мастер. Думал он и о Зине; припомнился ему прощальный

взгляд ее, далеко не выражавший затаенной страстной любви; да уж вместе с

тем, кстати, припомнил, что он все-таки, час тому, съел от нее дурака. При

этом воспоминании Павел Александрович вдруг остановился как вкопанный и

покраснел до слез от стыда. Как нарочно, в следующую минуту с ним случилось

неприятное происшествие: он оступился и слетел с деревянного тротуара в

сугроб снега. Покамест он барахтался в снегу, стая собак, уже давно

преследовавшая его своим лаем, налетела на него со всех сторон. Одна из них,

1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12