Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Дядюшкин сон




страница3/12
Дата03.07.2017
Размер2.2 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12

еще Лаврентий, которого я дома оставил. Вообразите: нахватался, знаете,

каких-то новых идей! Отрицание какое-то в нем явилось... Одним словом:

коммунист, в полном смысле слова! Я уж и встречаться с ним боюсь!

- Ах, какую вы правду сказали, князь, - восклицает Марья Александровна.

- Вы не поверите, как я сама страдаю от этих негодных людишек! Вообразите: я

теперь переменила двух из моих людей, и признаюсь, они так глупы, что я

просто бьюсь с ними с утра до вечера. Вы не поверите, как они глупы, князь!

- Ну да, ну да! Но, признаюсь вам, я даже люблю, когда лакей отчасти

глуп, - замечает князь, который, как и все старички, рад, когда болтовню его

слушают с подобострастием. - К лакею это как-то идет, - и даже составляет

его достоин-ство, если он чистосердечен и глуп. Разумеется, в иных только

слу-ча-ях. Са-но-ви-тости в нем оттого как-то больше, тор-жественность

какая-то в лице у него является; одним словом, благовоспитанности больше, а

я прежде всего требую от человека бла-го-воспитан-ности. Вот у меня

Те-рен-тий есть. Ведь ты помнишь, мой друг, Те-рен-тия? Я, как взглянул на

него, так и предрек ему с первого раза: быть тебе в швейцарах! Глуп

фе-но-менально! смотрит, как баран на воду! Но какая са-но-витость, какая

торжественность! Кадык такой, светло-розовый! Ну, а - ведь это в белом

галстухе и во всем параде составляет эффект. Я душевно его полюбил. Иной раз

смотрю на него и засматриваюсь: решительно диссертацию сочиняет, - такой

важный вид! одним словом, настоящий немецкий философ Кант или, еще вернее,

откормленный жирный индюк. Совершенный comme il faut для служащего

человека!..

Марья Александровна хохочет с самым восторженным увлечением и даже

хлопает в ладошки. Павел Александрович вторит ей от всего сердца: его

чрезвычайно занимает дядя. Захохотала и Настасья Петровна. Улыбнулась даже и

Зина.


- Но сколько юмору, сколько веселости, сколько в вас остроумия, князь!

- восклицает Марья Александровна. - Какая драгоценная способность подметить

самую тонкую, самую смешную черту!.. И исчезнуть из общества, запереться на

целых пять лет! С таким талантом! Но вы бы могли писать, князь! Вы бы могли

повторить Фонвизина, Грибоедова, Гоголя!..

- Ну да, ну да! - говорит вседовольный князь, - я могу пов-то-рить...

и, знаете, я был необыкновенно остроумен в прежнее время. Я даже для сцены

во-де-виль написал... Там было несколько вос-хи-ти-тельных куплетов!

Впрочем, его никогда не играли...

- Ах, как бы это мило было прочесть! И знаешь, Зина, вот теперь бы

кстати! У нас же сбираются составить театр, - для патриотического

пожертвования, князь, в пользу раненых... вот бы ваш водевиль!

- Конечно! Я даже опять готов написать... впрочем, я его совершенно

за-был. Но, помню, там было два-три каламбура таких, что (и князь поцеловал

свою ручку)... И вообще, когда я был за гра-ни-цей, я производил настоящий

fu-ro-re. Лорда Байрона помню. Мы были на дружеской но-ге. Восхитительно

танцевал краковяк на Венском конгрессе.

- Лорд Байрон, дядюшка! помилуйте, дядюшка, что вы?

- Ну да, лорд Байрон. Впрочем, может быть, это был и не лорд Байрон, а

кто-нибудь другой. Именно, не лорд Байрон, а один поляк! Я теперь совершенно

припоминаю. И пре-ори-ги-нальный был этот по-ляк: выдал себя за графа, а

потом оказалось, что он был какой-то кухмистер. Но только вос-хи-ти-тельно

танцевал краковяк и, наконец, сломал себе ногу. Я еще тогда на этот случай

стихи сочинил:

Наш поляк Танцевал краковяк...

А там... а там, вот уж дальше и не припомню...

А как ногу сломал, Танцевать перестал. - Ну, уж верно, так, дядюшка? - восклицает Мозгляков, все более и более

приходя в вдохновенье.

- Кажется, что так, друг мой, - отвечает дядюшка, - или что-нибудь

по-добное. Впрочем, может быть, и не так, но только преудачные вышли

стишки... Вообще я теперь забыл некоторые происшествия. Это у меня от

занятий.


- Но скажите, князь, чем же вы все это время занимались в вашем

уединении? - интересуется Марья Александровна. - Я так часто думала о вас,

mon cher prince, что, признаюсь, на этот раз сгораю нетерпением узнать об

этом подробнее...

- Чем занимался? Ну, вообще, знаете, много за-ня-тий. Когда -

отдыхаешь; а иногда, знаете, хожу, воображаю разные вещи...

- У вас, должно быть, чрезвычайно сильное воображение, дядюшка?

- Чрезвычайно сильное, мой милый. Я иногда такое воображу, что даже сам

себе потом у-див-ляюсь. Когда я был в Кадуеве... A propos! ведь ты, кажется,

кадуевским вице-губернатором был?

- Я, дядюшка? Помилуйте, что вы! - восклицает Павел Александрович.

- Представь себе, мой друг! а я тебя все принимал за вице-губернатора,

да и думаю: что это у него как будто бы вдруг стало совсем другое ли-цо?.. У

того, знаешь, было лицо такое о-са-нистое, умное. Не-о-бык-новенно умный был

человек и все стихи со-чи-нял на разные случаи. Немного, этак сбоку, на

бубнового короля был похож...

- Нет, князь, - перебивает Марья Александровна, - клянусь, вы погубите

себя такой жизнию! Затвориться на пять лет в уединение, никого не видать,

ничего не слыхать! Но вы погибший человек, князь! Кого хотите спросите из

тех, кто вам предан, и вам всякий скажет, что вы - погибший человек!

- Неужели? - восклицает князь.

- Уверяю вас; я говорю вам как друг, как сестра ваша! Я говорю вам

потому, что вы мне дороги, потому что память о прошлом для меня священна!

Какая выгода была бы мне лицемерить? Нет, вам нужно до основания изменить

вашу жизнь, - иначе вы заболеете, вы истощите себя, вы умрете...

- Ах, боже мой! Неужели так скоро умру! - восклицает испуганный князь.

- И представьте себе, вы угадали: меня чрезвычайно мучит геморой, особенно с

некоторого времени... И когда у меня бывают припадки, то вообще

у-ди-ви-тельные при этом симптомы... (я вам подробнейшим образом их опишу).

Во-первых...

- Дядюшка, это вы в другой раз расскажете, - подхватывает Павел

Александрович, - а теперь... не пора ли нам ехать?

- Ну да! пожалуй, в другой раз. Это, может быть, и не так интересно

слушать. Я теперь соображаю... Но все-таки это чрезвычайно любопытная

болезнь. Есть разные эпизоды... Напомни мне, мой друг, я тебе ужо вечером

расскажу один случай в под-роб-ности...

- Но послушайте, князь, вам бы попробовать лечиться за границей, -

перебивает еще раз Марья Александровна.

- За границей! Ну да, ну да! Я непременно поеду за границу. Я помню,

когда я был за границей в двадцатых годах, там было у-ди-ви-тельно весело. Я

чуть-чуть не женился на одной виконтессе, француженке. Я тогда был

чрезвычайно влюблен и хотел посвятить ей всю свою жизнь. Но, впрочем,

женился не я, а другой и восторжествовал, один немецкий барон; он еще потом

некоторое время в сумасшедшем доме сидел.

- Но, cher prince, я к тому говорила, что вам надо серьезно подумать о

своем здоровье. За границей такие медики... и, сверх того, чего стоит уже

одна перемена жизни! Вам решительно надо бросить, хоть на время, ваше

Духаново.

- Неп-ре-менно! Я уже давно решился и, знаете, намерен лечиться

гид-ро-па-тией.

- Гидропатией?

- Гидропатией. Я уже лечился раз гид-ро-па-тией. Я был тогда на водах.

Там была одна московская барыня, я уж фамилью забыл, но только чрезвычайно

поэтическая женщина, лет семидесяти была. При ней еще находилась дочь, лет

пятидесяти, вдова, с бельмом на глазу. Та тоже чуть-чуть не стихами

говорила. Потом еще с ней несчастный случай вы-шел: свою дворовую девку,

осердясь, убила и за то под судом была. Вот и вздумали они меня водой

лечить. Я, признаюсь, ничем не был болен; ну, пристали ко мне:" Лечись да

лечись!" Я, из деликатности, и начал пить воду; думаю: и в самом деле легче

сде-лается. Пил-пил, пил-пил, выпил целый водопад, и, знаете, эта гидропатия

полезная вещь и ужасно много пользы мне принесла, так что если б я наконец

не забо-лел, то уверяю вас, что был бы совершенно здоров...

- Вот это совершенно справедливое заключенье, дядюшка! Скажите,

дядюшка, вы учились логике?

- Боже мой! какие вы вопросы задаете! - строго замечает

скандализированная Марья Александровна.

- Учился, друг мой, но только очень давно. Я и философии обучался в

Германии, весь курс прошел, но только тогда же все совершенно забыл. Но...

признаюсь вам... вы меня так испугали этими болезнями, что я... весь

расстроен. Впрочем, я сейчас ворочусь...

- Но куда же вы, князь? - вскрикивает удивленная Марья Александровна.

- Я сейчас, сейчас... Я только записать одну новую мысль... au

revoir...

- Каков? - вскрикивает Павел Александрович и заливается хохотом.

Марья Александровна теряет терпенье.

- Не понимаю, решительно не понимаю, чему вы смеетесь! - начинает она с

горячностию. - Смеяться над почтенным старичком, над родственником, подымать

на смех каждое его слово, пользуясь ангельской его добротою! Я краснела за

вас, Павел Александрович! Но, скажите, чем он смешон, по-вашему? Я ничего не

нашла в нем смешного.

- Что он не узнает людей, что он иногда заговаривается?

- Но это следствие ужасной жизни его, ужасного пятилетнего заключения

под надзором этой адской женщины. Его надо жалеть, а не смеяться над ним. Он

даже меня не узнал; вы были сами свидетелем. Это уже, так сказать, вопиет!

Его, решительно, надо спасти! Я предлагаю ему ехать за границу, единственно

в надежде, что он, может быть, бросит эту... торговку!

- Знаете ли что? его надо женить, Марья Александровна! - восклицает

Павел Александрович.

- Опять! Но вы неисправимы после этого, мсье Мозгляков!

- Нет, Марья Александровна, нет! В этот раз я говорю совершенно

серьезно! Почему ж не женить? Это тоже идея! C'est une idee comme une autre!

Чем может это повредить ему, скажите, пожалуйста? Он, напротив, в таком

положении, что подобная мера может только спасти его! По закону, он еще

может жениться. Во-первых, он будет избавлен от этой пройдохи (извините за

выражение). Во-вторых, и главное, представьте себе, что он выберет девушку

или, еще лучше, вдову, милую, добрую, умную, нежную и, главное, бедную,

которая будет ухаживать за ним, как дочь, и поймет, что он ее

облагодетельствовал, назвав своею женою. А что же ему лучше, как не родное,

как не искреннее и благородное существо, которое беспрерывно будет подле

него вместо этой... бабы? Разумеется, она должна быть хорошенькая, потому

что дядюшка до сих пор еще любит хорошеньких. Вы заметили, как он

заглядывался на Зинаиду Афанасьевну?

- Да где же вы найдете такую невесту? - спрашивает Настасья Петровна,

прилежно слушавшая.

- Вот так сказали; да хоть бы вы, если только угодно! Позвольте

спросить: чем вы не невеста князю? Во-первых - вы хорошенькая, во-вторых -

вдова, в третьих - благородная, в-четвертых - бедная (потому что вы

действительно небогатая), в-пятых - вы очень благоразумная дама,

следственно, будете любить его, держать его в хлопочках, прогоните ту барыню

в толчки, повезете его за границу, будете кормить его манной кашкой и

конфектами, все это ровно до той минуты, когда он оставит сей бренный мир,

что будет ровно через год, а может быть, и через два месяца с половиною.

Тогда вы - княгиня, вдова, богачка и, в награду за вашу решимость, выходите

замуж за маркиза или за генерал-интенданта! C'est joli, не правда ли?

- Фу ты, боже мой! да я бы, мне кажется, влюбилась в него, голубчика,

из одной благодарности, если б он только сделал мне предложение! -

восклицает госпожа Зяблова, и темные выразительные глаза ее засверкали. -

Только все это - вздор!

- Вздор? хотите, это будет не вздор? Попросите-ка меня хорошенько и

потом палец мне отрежьте, если же сегодня же не будете его невестою! Да нет

ничего легче уговорить или сманить на что-нибудь дядюшку! Он на все говорит:

"Ну да, ну да!" - сами слышали. Мы его женим так, что он и не услышит.

Пожалуй, обманем и женим; да ведь для его же пользы, помилосердуйте!.. Хоть

бы вы принарядились на всякий случай, Настасья Петровна!

Восторг мсье Мозглякова переходит даже в азарт. У госпожи Зябловой, как

ни рассудительна она, потекли, однако же, слюнки.

- Да уж я и без вас знаю, что сегодня совсем замарашка, - отвечает она.

- Совсем опустилась, давно не мечтаю. Вот и выехала такая мадам Грибусье...

А что, в самом деле, я кухаркой кажусь?

Все это время Марья Александровна сидела с какой-то странной миною в

лице. Я не ошибусь, если скажу, что она слушала странное предложение Павла

Александровича с каким-то испугом, как-то оторопев... Наконец она

опомнилась.

- Все это, положим, очень хорошо, но все это вздор и нелепость, а

главное, совершенно некстати, - резко прерывает она Мозглякова.

- Но почему же, добрейшая Марья Александровна, почему же это вздор и

некстати?

- По многим причинам, а главное, потому, что вы у меня в доме, что

князь - мой гость и что я никому не позволю забыть уважение к моему дому. Я

принимаю ваши слова не иначе как за шутку, Павел Александрович. Но слава

богу! вот и князь!

- Вот и я! - кричит князь, входя в комнату. - Удивительно, cher ami,

сколько у меня сегодня разных идей.А другой раз, может быть, ты и не

поверишь тому, как будто их совсем не бывает. Так и сижу целый день.

- Это, дядушка, вероятно, от сегодняшнего падения. Это потрясло ваши

нервы, и вот...

- Я и сам, мой друг, этому же приписываю и нахожу этот случай даже

по-лез-ным; так что я решился простить моего Фео-фи-ла. Знаешь что? мне

кажется, он не покушался на мою жизнь; ты думаешь? Притом же он и без того

был недавно наказан, когда ему бороду сбрили.

- Бороду сбрили, дядюшка! Но у него борода с немецкое государство?

- Ну да, с немецкое государство. Вообще, мой друг, ты совершенно

справедлив в своих за-клю-че-ниях. Но это искусственная. И представьте себе,

какой случай: вдруг присылают мне прейс-курант. Получены вновь из-за границы

превосходнейшие кучерские и господские бо-ро-ды, равномерно бакенбарды,

эспаньолки, усы и прочее, и все это лучшего ка-чес-тва и по самым умеренным

ценам. Дай, думаю, выпишу бо-ро-ду, хоть поглядеть, - чт`о такое? Вот и

выписал я бороду кучерскую, - действительно, борода заглядение! Но

оказывается, что у Феофила своя собственная чуть не в два раза больше.

Разумеется, возникло недоумение: сбрить ли свою или присланную назад

отослать, а носить натуральную? Я думал-думал и решил, что уж лучше носить

искусственную.

- Вероятно, потому, что искусство выше натуры, дядюшка!

- Именно потому. И сколько ему страданий стоило, когда ему бороду

сбрили! Как будто со всей своей карьерой, с бородой расставался... Но не

пора ли нам ехать, мой милый?

- Я готов, дядюшка.

- Но я надеюсь, князь, что вы только к одному губернатору! - в волнении

восклицает Марья Александровна. - Вы теперь мой, князь, и принадлежите моему

семейству на целый день. Я, конечно, ничего вам не буду говорить про здешнее

общество. Может быть, вы пожелаете быть у Анны Николаевны, и я не вправе

разочаровывать: к тому же я вполне уверена, что время покажет свое. Но

помните одно, что я ваша хозяйка, сестра, мамка, нянька на весь этот день,

и, признаюсь, я трепещу за вас, князь! Вы не знаете, нет, вы не знаете

вполне этих людей, по крайней мере, до времени!..

- Положитесь на меня, Марья Александровна. Все, как я вам обещал, так

будет, - говорит Мозгляков.

- Уж вы, ветреник! положись на вас! Я вас жду к обеду, князь. Мы

обедаем рано. И как я жалею, что на этот случай муж мой в деревне! как бы

рад он был вас увидеть! Он так вас уважает, так душевно вас любит!

- Ваш муж? А у вас есть и муж? - спрашивает князь.

- Ах, боже мой! как вы забывчивы, князь! Но вы совершенно, совершенно

забыли все прежнее! Мой муж, Афанасий Матвеич, неужели вы его не помните? Он

теперь в деревне, но вы тысячу раз его видели прежде. Помните, князь:

Афанасий Матвеич?..

- Афанасий Матвеич! в деревне, представьте себе, mais c'est delicieux!

Так у вас есть и муж? Какой странный, однако же, случай! Это точь-в-точь как

есть один водевиль: муж в дверь, а жена в ... позвольте, вот и забыл! только

куда-то и жена тоже поехала, кажется в Тулу или в Ярославль, одним словом,

выходит как-то очень смешно.

- Муж в дверь, а жена в Тверь, дядюшка, - подсказывает Мозгляков.

- Ну-ну! да-да! благодарю тебя, друг мой, именно в Тверь, charmant,

charmant! так что оно и складно выходит. Ты всегда в рифму попадаешь, мой

милый! То-то я помню: в Ярославль или в Кострому, но только куда-то и жена

тоже поехала! Charmant, charmant! Впрочем, я немного забыл, о чем начал

говорить... да! итак, мы едем, друг мой. Au revoir, madame, adieu, ma

charmante demoiselle, - прибавил князь, обращаясь к Зине и целуя кончики

своих пальцев.

- Обедать, обедать, князь! Не забудьте возвратиться скорее! - кричит

вслед Марья Александровна.Глава V

- Вы бы, Настасья Петровна, взглянули на кухне, - говорит она, проводив

князя. - У меня есть предчувствие, что этот изверг Никитка непременно

испортит обед! Я уверена, что он уже пьян...

Настасья Петровна повинуется. Уходя, она подозрительно взглядывает на

Марью Александровну и замечает в ней какое-то необыкновенное волнение.

Вместо того чтоб идти присмотреть за извергом Никиткой, Настасья Петровна

проходит в зал, оттуда коридором в свою комнату, оттуда в темную комнатку,

вроде чуланчика, где стоят сундуки, развешана кой-какая одежда и сохраняется

в узлах черное белье всего дома. Она на цыпочках подходит к запертым дверям,

скрадывает свое дыхание, нагибается, смотрит в замочную скважину и

подслушивает. Эта дверь - одна из трех дверей той самой комнаты, где

остались теперь Зина и ее маменька, - всегда наглухо заперта и заколочена.

Марья Александровна считает Настасью Петровну плутоватой, но

чрезвычайно легкомысленной женщиной. Конечно, ей приходила иногда мысль, что

Настасья Петровна не поцеремонится и подслушать. Но в настоящую минуту

госпожа Москалева так занята и взволнована, что совершенно забыла о

некоторых предосторожностях. Она садится в кресло и значительно взглядывает

на Зину. Зина чувствует на себе этот взгляд, и какая-то неприятная тоска

начинает щемить ее сердце.

- Зина!


Зина медленно оборачивает к ней свое бледное лицо и подымает свои

черные задумчивые глаза.

- Зина, я намерена поговорить с тобой о чрезвычайно важном деле.

Зина оборачивается совершенно к своей маменьке, складывает свои руки и

стоит в ожидании. В лице ее досада и насмешка, что, впрочем, она старается

скрыть.


- Я хочу тебя спросить, Зина, как показался тебе, сегодня, этот

Мозгляков?

- Вы уже давно знаете, как я о нем думаю, - нехотя отвечает Зина.

- Да, mon enfant; но мне кажется, он становится как-то уж слишком

навязчивым с своими... исканиями.

- Он говорит, что влюблен в меня, и навязчивость его извинительна.

- Странно! Ты прежде не извиняла его так... охотно. Напротив, всегда на

него нападала, когда я заговорю об нем.

- Странно и то, что вы всегда защищали и непременно хотели, чтоб я

вышла за него замуж, а теперь первая на него нападаете.

- Почти. Я не запираюсь, Зина: я желала тебя видеть за Мозгляковым. Мне

тяжело было видеть твою беспрерывную тоску, твои страдания, которые я в

состоянии понять (что бы ты ни думала обо мне!) и которые отравляют мой сон

по ночам. Я уверилась, наконец, что одна только значительная перемена в

твоей жизни может спасти тебя! И перемена эта должна быть - замужество. Мы

небогаты и не можем ехать, например, за границу. Здешние ослы удивляются,

что тебе двадцать три года и ты не замужем, и сочиняют об этом истории. Но

неужели ж я тебя выдам за здешнего советника или за Ивана Ивановича, нашего

стряпчего? Есть ли для тебя здесь мужья? Мозгляков, конечно, пуст, но он

все-таки лучше их всех. Он порядочной фамилии, у него есть родство, у него

есть полтораста душ; это все-таки лучше, чем жить крючками да взятками да

бог знает какими приключениями; потому я и бросила на него мои взгляды. Но,

клянусь тебе, я никогда не имела настоящей к нему симпатии. Я уверена, что

сам всевышний предупреждал меня. И если бы бог послал, хоть теперь,

что-нибудь лучше - о! как хорошо тогда, что ты еще не дала ему слова! ты

ведь сегодня ничего не сказала ему наверное, Зина?

- К чему так кривляться, маменька, когда все дело в двух словах? -

раздражительно проговорила Зина.

- Кривляться, Зина, кривляться! и ты могла сказать такое слово матери?

Но что я! Ты давно уже не веришь своей матери! Ты давно уже считаешь меня

своим врагом, а не матерью.

- Э, полноте, маменька! Нам ли с вами за слово спорить! Разве мы не

понимаем друг друга? Было, кажется, время понять!

- Но ты оскорбляешь меня, дитя мое! Ты не веришь, что я готова

решительно на все, чтоб устроить судьбу твою!

Зина взглянула на мать насмешливо и с досадою.

- Уж не хотите ли вы меня выдать за этого князя, чтоб устроить судьбу

мою? - спросила она с странной улыбкой.

- Я ни слова не говорила об этом, но к слову скажу, что если б

случилось тебе выйти за князя, то это было бы счастьем твоим, а не

безумием...

- А я нахожу, что это просто вздор! - запальчиво воскликнула Зина. -

Вздор! вздор! Я нахожу еще, маменька, что у вас слишком много поэтических

вдохновений, вы женщина-поэт, в полном смысле этого слова; вас здесь и

называют так. У вас беспрерывно проекты. Невозможность и вздорность их вас

не останавливают. Я предчувствовала, когда еще князь здесь сидел, что у вас

это на уме. Когда дурачился Мозгляков и уверял, что надо женить этого

старика, я прочла все мысли на вашем лице. Я готова биться об заклад, что вы

об этом думаете и теперь с этим же ко мне подъезжаете. Но так как ваши

беспрерывные проекты насчет меня начинают мне до смерти надоедать, начинают

мучить меня, то прошу вас не говорить мне об этом ни слова, слышите ли,

маменька, - ни слова, и я бы желала, чтоб вы это запомнили! - Она задыхалась

от гнева.

- Ты дитя, Зина, - раздраженное, больное дитя! - отвечала Марья

Александровна растроганным, слезящимся голосом. - Ты говоришь со мной

непочтительно и оскорбляешь меня. Ни одна мать не вынесла бы того, что я

выношу от тебя ежедневно! Но ты раздражена, ты больна, ты страдаешь, а я

мать и прежде всего христианка. Я должна терпеть и прощать. Но одно слово,

Зина: если б я и действительно мечтала об этом союзе, - почему именно ты

считаешь все это вздором? По-моему, Мозгляков никогда не говорил умнее

давешнего, когда доказывал, что князю необходима женитьба, конечно, не на

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12