Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Дядюшкин сон




страница12/12
Дата03.07.2017
Размер2.2 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12

перед собою ту, которая снилась ему целые полтора года, и наяву и во сне, в

продолжение долгих тяжелых ночей его болезни. Он понял, что она простила

его, явясь к нему как ангел божий в предсмертный час. Она сжимала его руки,

плакала над ним, улыбалась ему, опять смотрела на него своими чудными

глазами, и - и все прежнее, невозвратное воскресло вновь в душе умирающего.

Жизнь загорелась снова в его сердце и, казалось, оставляя его, хотела дать

почувствовать страдальцу, как тяжело расставаться с нею.

- Зина, - говорил он, - Зиночка! Не плачь надо мной, не тужи, не

тоскуй, не напоминай мне, что я скоро умру. Я буду смотреть на тебя, - вот

так, как теперь смотрю, - буду чувствовать, что наши души опять вместе, что

ты простила меня, буду опять целовать твои руки, как прежде, и умру, может

быть не приметив смерти! Похудела ты, Зиночка! Ангел ты мой, с какой

добротой ты на меня смотришь! А помнишь, как ты прежде смеялась? помнишь...

Ах, Зина, я не прошу у тебя прощения, я и поминать не хочу о том, что было,

- потому, Зиночка, потому, что хоть ты, может быть, и простила меня, но я

сам никогда себе не прощу. Были долгие ночи, Зина, бессонные, ужасные ночи,

и в эти ночи, вот на этой самой кровати, я лежал и думал, долго, много

передумал, и давно уже решил, что мне лучше умереть, ей-богу, лучше!.. Я не

годился жить, Зиночка!

Зина плакала и безмолвно сжимала его руки, как будто хотела этим

остановить его.

- Что ты плачешь, мой ангел? - продолжал больной. - О том, что я

умираю, об этом только? Но ведь все прочее давно уже умерло, давно

схоронено! Ты умнее меня, ты чище сердцем и потому давно знаешь, что я

дурной человек. Разве ты можешь еще любить меня? И чего мне стоило перенесть

эту мысль, что ты знаешь, что я дурной и пустой человек! А самолюбия-то

сколько тут было, может быть и благородного... не знаю! Ах, друг мой, вся

моя жизнь была мечта. Я все мечтал, всегда мечтал, а не жил, гордился, толпу

презирал, а чем я гордился перед людьми? и сам не знаю. Чистотой сердца,

благородством чувств? Но ведь все это было в мечтах, Зина, когда мы читали

Шекспира, а как дошло до дела, я и выказал мою чистоту и благородство

чувств...

- Полно, - говорила Зина, - полно!.. все это не так, напрасно... ты

убиваешь себя!

- Что ты останавливаешь меня, Зина! Знаю, ты простила меня, и давно,

может быть, простила; но ты судила меня и поняла - кто я таков; вот это-то

меня и мучит. Недостоин я твоей любви, Зина! Ты и на деле была честная и

великодушная: ты пошла к матери и сказала, что выйдешь за меня и ни за кого

другого, и сдержала бы слово, потому что у тебя слово не рознилось с делом.

А, я! Когда дошло до дела... Знаешь ли, Зиночка, что ведь я даже не понимал

тогда, чем ты жертвуешь, выходя за меня! Я не мог даже того понять, что,

выйдя за меня, ты, может быть, умерла бы с голоду. Куда, и мысли не было! Я

ведь думал только, что ты выходишь за меня, за великого поэта (за будущего

то есть), не хотел понимать тех причин, которые ты выставляла, прося

повременить свадьбой, мучил тебя, тиранил, упрекал, презирал, и дошло

наконец до угрозы моей тебе этой запиской. Я даже и не подлец был в ту

минуту. Я просто был дрянь человек! О, как ты должна была презирать меня!

Нет, хорошо, что я умираю! Хорошо, что ты за меня не вышла! Ничего бы я не

понял из твоего пожертвования, мучил бы тебя, истерзал бы тебя за нашу

бедность; прошли бы года, - куда! - может быть, и возненавидел бы тебя, как

помеху в жизни. А теперь лучше! Теперь, по крайней мере, горькие слезы мои

очистили во мне сердце. Ах! Зиночка! Люби меня хоть немножко, так, как

прежде любила! Хоть в этот последний час... Я ведь знаю, что я недостоин

любви твоей, но... но... о ангел ты мой!

Во всю эту речь Зина, рыдая сама, несколько раз его останавливала. Но

он не слушал ее; его мучило желание высказаться, и он продолжал говорить,

хотя с трудом, задыхаясь, хриплым, удушливым голосом.

- Не встретил бы ты меня, не полюбил бы меня, так остался бы жить! -

сказала Зина. - Ах, зачем, зачем мы сошлись вместе!

- Нет, друг мой, нет, не укоряй себя в том, что я умираю, - продолжал

больной. - Во всем я один виноват! Самолюбия-то сколько тут было!

романтизма! рассказывали ль тебе подробно мою глупую историю, Зина? Видишь

ли, был тут третьего года один арестант, подсудимый, злодей и душегубец; но

когда пришлось к наказанию, он оказался самым малодушным человеком. Зная,

что больного не выведут к наказанию, он достал вина, настоял в нем табаку и

выпил. С ним началась такая рвота с кровью и так долго продолжалась, что

повредила ему легкие. Его перенесли в больницу, и через несколько месяцев он

умер в злой чахотке. Ну вот, ангел мой, я и вспомнил про этого арестанта в

тот самый день... ну, знаешь, после записки-то... и решился так же погубить

себя. Но как бы ты думала, почему я выбрал чахотку? почему я не удавился, не

утопился? побоялся скорой смерти? Может быть, и так, - но все мне как-то

мерещится, Зиночка, что и тут не обошлось без сладких романтических

глупостей! Все-таки у меня была тогда мысль: как это красиво будет, что вот

я буду лежать на постели, умирая в чахотке, а ты все будешь убиваться,

страдать, что довела меня до чахотки; сама придешь ко мне с повинною,

упадешь предо мной на колени... Я прощаю тебя, умирая на руках твоих...

Глупо, Зиночка, глупо, не правда ли?

- Не поминай об этом! - сказала Зина, - не говори этого! ты не такой...

будем лучше вспоминать о другом, о нашем хорошем, счастливом!

- Горько мне, друг мой, оттого и говорю. Полтора года я тебя не видал!

Душу бы, кажется, перед тобой теперь выложил! Ведь все то время, с тех пор,

я был один-одинешенек, и, кажется, минуты не было, чтоб не думал я о тебе,

ангел мой ненаглядный! И знаешь что, Зиночка? как мне хотелось что-нибудь

сделать, как-нибудь так заслужить, чтоб заставить тебя переменить обо мне

твое мнение. До последнего времени я не верил, что я умру; ведь меня не

сейчас свалило, долго я ходил с больной грудью. И сколько смешных у меня

было предположений! мечтал я, например, сделаться вдруг каким-нибудь

величайшим поэтом, напечатать в "Отечественных записках" такую поэму, какой

и не бывало еще на свете. Думал в ней излить все мои чувства, всю мою душу,

так, что, где бы ты ни была, я все бы был с тобой, беспрерывно бы напоминал

о себе моими стихами, и самая лучшая мечта моя была та, что ты задумаешься

наконец и скажешь: "Нет! он не такой дурной человек, как я думала!" Глупо,

Зиночка, глупо, не правда ли?

- Нет, нет, Вася, нет! - говорила Зина.

Она припала к нему на грудь и целовала его руки.

- А как я ревновал тебя все это время! Мне кажется, я бы умер, если б

услышал о твоей свадьбе! Я подсылал к тебе, караулил, шпионил... вот она все

ходила (и он кивнул на мать). - Ведь ты не любила Мозглякова, не правда ли,

Зиночка? О ангел мой? Вспомнишь ли ты обо мне, когда я умру? Знаю, что

вспомнишь; но пройдут годы, сердце остынет, настанет холод, зима на душе, и

забудешь ты меня, Зиночка!..

- Нет, нет, никогда! Я не выйду и замуж!.. ты мой первый...

всегдашний...

- Все умирает, Зиночка, все, даже и воспоминания!.. И благородные

чувства наши умирают. Вместо них наступает благоразумие. Что ж и роптать!

Пользуйся жизнию, Зина, живи долго, живи счастливо. Полюби и другого, коль

полюбится, - не мертвеца же любить! Только вспомни обо мне, хоть изредка;

худого не вспоминай, прости худое; но ведь было же и в нашей любви хорошее,

Зиночка! О золотые, невозвратные дни... Послушай, мой ангел, я всегда любил

вечерний, закатный час. Вспомни обо мне когда-нибудь в этот час! О нет, нет!

Зачем умирать? О, как бы я хотел теперь вновь ожить! Вспомни, друг мой,

вспомни, вспомни то время! Тогда была весна, солнце так ярко светило, цвели

цветы, праздник был какой-то кругом нас... А теперь! Посмотри, посмотри!

И бедный указал иссохшею рукою на замерзлое, тусклое окно. Потом

схватил руки Зины, прижал их к глазам своим и горько-горько зарыдал. Рыдания

почти разрывали истерзанную грудь его.

И весь день страдал он, тосковал и плакал. Зина утешала его, как могла,

но ее душа страдала до смерти. Она говорила, что не забудет его и что

никогда не полюбит так, как его любила. Он верил ей, улыбался, целовал ее

руки, но воспоминания о прошедшем только жгли, только терзали его душу. Так

прошел целый день. Между тем испуганная Марья Александровна раз десять

посылала к Зине, молила ее воротиться домой и не губить себя окончательно в

общем мнении. Наконец, когда уже стемнело, почти потеряв голову от ужаса,

она решилась сама идти к Зине. Вызвав дочь в другую комнату, она, почти на

коленях, умоляла ее "отстранить этот последний и главный кинжал от ее

сердца". Зина вышла к ней больная: голова ее горела. Она слушала и не

понимала свою маменьку. Марья Александровна ушла наконец в отчаянии, потому

что Зина решилась ночевать в доме умирающего. Целую ночь не отходила она от

его постели. Но больному становилось все хуже и хуже. Настал и еще день, но

уже не было и надежды, что страдалец переживет его. Старуха мать была как

безумная, ходила, как будто ничего не понимая, подавала сыну лекарства,

которых он не хотел принимать. Агония его длилась долго. Он уже не мог

говорить, и только бессвязные, хриплые звуки вырывались из его груди. До

самой последней минуты он все смотрел на Зину, все искал ее глазами, и когда

уже свет начал меркнуть в его глазах, он все еще блуждающею, неверною рукою

искал руку ее, чтоб сжать ее в своей. Между тем короткий зимний день

проходил. И когда наконец последний, прощальный луч солнца позолотил

замороженное единственное оконце маленькой комнаты, душа страдальца улетела

вслед за этим лучом из изможденного тела. Старуха мать, увидя наконец перед

собою труп своего ненаглядного Васи, всплеснула руками, вскрикнула и

бросилась на грудь мертвецу.

- Это ты, змея подколодная, извела его! - закричала она в отчаянии

Зине. - Ты, разлучница проклятая, ты, злодейка, его погубила!

Но Зина уже ничего не слыхала. Она стояла над мертвым как обезумевшая.

Наконец наклонилась над ним, перекрестила, поцеловала его и машинально вышла

из комнаты. Глаза ее горели, голова кружилась. Мучительные ощущения, две

почти бессонные ночи чуть-чуть не лишили ее рассудка. Она смутно

чувствовала, что все ее прошедшее как бы оторвалось от ее сердца и началась

новая жизнь, мрачная и угрожающая. Но не прошла она десяти шагов, как

Мозгляков как будто вырос перед нею из-под земли; казалось, он нарочно

поджидал на этом месте.

- Зинаида Афанасьевна, - начал он каким-то боязливым шепотом, торопливо

оглядываясь по сторонам, потому что еще было довольно светло, - Зинаида

Афанасьевна, Я, конечно, осел! То есть, если хотите, я уж теперь и не осел,

потому что, видите ли, все-таки поступил благородно. Но все-таки я

раскаиваюсь в том, что я был осел... Я, кажется, сбиваюсь, Зинаида

Афанасьевна, но... вы извините, это от разных причин...

Зина почти бессознательно посмотрела на него и молча продолжала свою

дорогу. Так как на высоком деревянном тротуаре было тесно двум рядом, а Зина

не сторонилась, то Павел Александрович соскочил с тротуара и бежал подле нее

внизу, беспрерывно заглядывая ей в лицо.

- Зинаида Афанасьевна, - продолжал он, - я рассудил, и если вы сами

захотите, то я согласен возобновить мое предложение. Я даже готов забыть

все, Зинаида Афанасьевна, весь позор, и готов простить, но только с одним

условием: покамест мы здесь, все останется в тайне. Вы уедете отсюда как

можно скорее; я, потихоньку, вслед за вами; обвенчаемcя где-нибудь в глуши,

так что никто не увидит, а потом сейчас в Петербург, хотя бы и на

перекладных, так, чтоб с вами был только маленький чемоданчик... а?

Согласны, Зинаида Афанасьевна? Скажите поскорее! Мне нельзя дожидаться; нас

могут увидеть вместе.

Зина не отвечала и только посмотрела на Мозглякова, но так посмотрела,

что он тотчас же все понял, снял шляпу, раскланялся и исчез при первом

повороте в переулок.

"Как же это? - подумал он. - Третьего дня еще вечером она так

расчувствовалась и во всем себя обвиняла? Видно, день на день не приходит!"

А между тем в Мордасове происшествия шли за происшествиями. Случилось

одно трагическое обстоятельство. Князь, перевезенный Мозгляковым в

гостиницу, заболел в ту же ночь, и заболел опасно. Мордасовцы узнали об этом

наутро. Каллист Станиславич почти не отходил от больного. К вечеру

составился консилиум всех мордасовских медиков. Приглашения им посланы были

по-латыни. Но, несмотря на латынь, князь совсем уж потерял память, бредил,

просил Каллиста Станиславича спеть ему какой-то романс, говорил про какие-то

парики; иногда как будто чего-то пугался и кричал. Доктора решили, что от

мордасовского гостеприимства у князя сделалось воспаление в желудке, как-то

перешедшее (вероятно, по дороге) в голову. Не отвергали и некоторого

нравственного потрясения. Заключили же тем, что князь давно уже был

предрасположен умереть, а потому непременно умрет. В последнем они не

ошиблись, потому что бедный старичок, на третий же день к вечеру, помер в

гостинице. Это поразило мордасовцев. Никто не ожидал такого серьезного

оборота дела. Бросились толпами в гостиницу, где лежало мертвое тело, еще не

убранное, судили, рядили, кивали головами и кончили тем, что резко осудили

"убийц несчастного князя", подразумевая под этим, конечно, Марью

Александровну с дочерью. Все почувствовали, что эта история, уже по одной

своей скандалезности, может получить неприятную огласку, пойдет, пожалуй,

еще в дальние страны, и - чего-чего не было переговорено и пересказано. Все

это время Мозгляков суетился, кидался во все стороны, и наконец голова у

него закружилась. В таком-то состоянии духа он и виделся с Зиной.

Действительно, положение его было затруднительное. Сам он завез князя в

город, сам перевез в гостиницу, а теперь не знал, что и делать с покойником,

как и где хоронить, кому дать знать? везти ли тело в Духаново? К тому же он

считался племянником. Он трепетал, чтоб не обвинили его в смерти почтенного

старца. "Пожалуй, еще дело отзовется в Петербурге, в высшем обществе!" -

думал он с содроганием. От мордасовцев нельзя было добиться никакого совета;

все вдруг чего-то испугались, отхлынули от мертвого тела и оставили

Мозглякова в каком-то мрачном уединении. Но вдруг вся сцена быстро

переменилась. На другой день, рано утром, в город въехал один посетитель. Об

этом посетителе мигом заговорил весь Мордасов, но заговорил как-то

таинственно, шепотом, выглядывая на него из всех щелей и окон, когда он

проехал по Большой улице к губернатору. Даже сам Петр Михайлович немного как

будто бы струсил и не знал, как быть с приезжим гостем. Гость был довольно

известный князь Щепетилов, родственник покойнику, человек еще почти молодой,

лет тридцати пяти, в полковничьих эполетах и в аксельбантах. Всех чиновников

пробрал какой-то необыкновенный страх от этих аксельбантов. Полицейместер,

например, совсем потерялся; разумеется, только нравственно; физически же он

явился налицо, хотя и с довольно вытянутым лицом. Тотчас же узнали, что

князь Щепетилов едет из Петербурга, заезжал по дороге в Духаново. Не застав

же в Духанове никого, полетел вслед за дядей в Мордасов, где как громом

поразила его смерть старика и все подробнейшие слухи об обстоятельствах его

смерти. Петр Михайлович даже немного потерялся, давая нужные объяснения; да

и все в Мордасове смотрели какими-то виноватыми. К тому же у приезжего гостя

было такое строгое, такое недовольное лицо, хотя, казалось бы, нельзя быть

недовольну наследством. Он тотчас же взялся за дело сам, лично. Мозгляков же

немедленно и постыдно стушевался перед настоящим, не самозванным племянником

и исчез - неизвестно куда. Решено было немедленно перенесть тело покойника в

монастырь, где и назначено было отпевание. Все распоряжения приезжего

отдавались кратко, сухо, строго, но с тактом и приличием. Назавтра весь

город собрался в монастырь присутствовать при отпевании. Между дамами

распространился нелепый слух, что Марья Александровна лично явится в церковь

и, на коленях перед гробом, будет громко испрашивать себе прощения и что все

это должно быть так по закону. Разумеется, все это оказалось вздором, и

Марья Александровна не явилась в церковь. Мы и забыли сказать, что тотчас по

возвращении Зины домой ее маменька в тот же вечер решилась переехать в

деревню, считая более невозможным оставаться в городе. Там тревожно

прислушивалась она из своего угла к городским слухам, посылала на разведки

узнавать о приезжем лице и все время была в лихорадке. Дорога из монастыря в

Духаново проходила менее чем в версте от окошек ее деревенского дома - и

потому Марья Александровна могла удобно рассмотреть длинную процессию,

потянувшуюся из монастыря в Духаново после отпевания. Гроб везли на высоких

дрогах; за ним тянулась длинная вереница экипажей, провожавших покойника до

поворота в город. И долго еще чернели на белоснежном поле эти мрачные дроги,

везомые тихо, с подобающим величием. Но Марья Александровна не могла

смотреть долго и отошла от окна.

Через неделю она переехала в Москву, с дочерью и Афанасием Матвеичем, а

через месяц узнали в Мордасове, что подгородная деревня Марьи Александровны

и городской дом продаются. Итак, Мордасов навеки терял такую комильфотную

даму! Не обошлось и тут без злоязычия. Стали, например, уверять, что деревня

продается вместе с Афанасием Матвеичем... Прошел год, другой, и об Марье

Александровне почти совершенно забыли. Увы! так всегда ведется на свете!

Рассказывали, впрочем, что она купила себе другую деревню и переехала в

другой губернский город, в котором, разумеется, уже забрала всех в руки, что

Зина еще до сих пор не замужем, что Афанасий Матвеич... Но, впрочем, нечего

повторять эти слухи; все это очень неверно. Прошло три года, как я дописал последнюю строчку первого отдела

мордасовской летописи, и кто бы мог подумать, что мне еще раз придется

развернуть мою рукопись и прибавить еще одно известие к моему рассказу. Но к

делу! Начну с Павла Александровича Мозглякова. Стушевавшись из Мордасова, он

отправился прямо в Петербург, где и получил благополучно то служебное место,

которое ему давно обещали. Вскоре он забыл все мордасовские события,

пустился в вихрь светской жизни на Васильевском острове и в Галерной гавани,

жуировал, волочился, не отставал от века, влюбился, сделал предложение, съел

еще раз отказ и, не переварив его, по ветрености своего характера и от

нечего делать, испросил себе место в одной экспедиции, назначавшейся в один

из отдаленнейших краев нашего безбрежнего отечества для ревизии или для

какой-то другой цели, наверное не знаю. Экспедиция благополучно проехала все

леса и пустыни и наконец после долгого странствия, явилась в главном городе

"отдаленнейшего края" к генерал-губернатору. Это был высокий, худощавый и

строгий генерал, старый воин, израненный в сражениях, с двумя звездами и с

белым крестом на шее. Он принял экспедицию важно и чинно и пригласил всех

составляющих ее чиновников к себе на бал, дававшийся в тот же самый вечер по

случаю именин генерал-губернаторши. Павел Александрович был этим очень

доволен. Нарядившись в свой петербургский костюм, в котором намерен был

произвести эффект, он развязно вошел в большую залу, хотя тотчас же немного

осел при виде множества витых и густых эполет и статских мундиров со

звездами. Нужно было откланяться генерал-губернаторше, о которой он уже

слышал, что она молода и очень хороша собою. Подошел он даже с форсом и

вдруг оцепенел от изумления. Перед ним стояла Зина, в великолепном бальном

платье и бриллиантах, гордая и надменная. Она совершенно не узнала Павла

Александровича. Ее взгляд небрежно скользнул по его лицу и тотчас же

обратился на кого-то другого. Пораженный Мозгляков отошел к сторонке и в

толпе столкнулся с одним робким молодым чиновником, который как будто

пугался самого себя, очутившись на генерал-губернаторском бале. Павел

Александрович немедленно принялся его расспрашивать и узнал чрезвычайно

интересные вещи. Он узнал, что генерал-губернатор уже два года как женился,

когда ездил в Москву из "отдаленного края", и что взял он чрезвычайно

богатую девицу из знатного дома. Что генеральша "ужасно хороши из себя-с,

даже, можно сказать, первые красавицы-с, но держат себя чрезвычайно гордо, а

танцуют только с одними генералами-с"; что на настоящем бале всех генералов,

своих и приезжих, девять, включая в то число и действительных статских

советников; что, наконец, "у генеральши есть маменька-с, которая и живет

вместе с нею, и что эта маменька-с приехала из самого высшего общества-с и

очень умны-с" - но что и сама маменька беспрекословно подчиняется воле своей

дочери, а сам генерал-губернатор не наглядится и не надышится на свою

супругу. Мозгляков заикнулся было об Афанасье Матвеиче, но в "отдаленном

краю" об нем не имели никакого понятия. Ободрившись немного, Мозгляков

прошелся по комнатам и вскоре увидел и Марью Александровну, великолепно

разряженную, размахивающую дорогим веером и с одушевлением говорящую с одною

из особ 4-го класса. Кругом нее теснилось несколько припадавших к

покровительству дам, и Марья Александровна, по-видимому, была необыкновенно

любезна со всеми, Мозгляков рискнул представиться. Марья Александровна

немного как будто вздрогнула, но тотчас же, почти мгновенно, оправилась. Она

с любезностью благоволила узнать Павла Александровича; спросила о его

петербургских знакомствах, спросила, отчего он не за границей? Об Мордасове

не сказала ни слова, как будто его и не было на свете. Наконец, произнеся

имя какого-то петербургского важного князя и осведомясь о его здоровье, хотя

Мозгляков и понятия не имел об этом князе, она незаметно обратилась к одному

подошедшему сановнику в душистых сединах и через минуту совершенно забыла

стоявшего перед нею Павла Александровича. С саркастической улыбкой и со

шляпой в руках Мозгляков воротился в большую залу. Неизвестно почему, считая

себя уязвленным и даже оскорбленным, он решился не танцевать.

Угрюмо-рассеянный вид, едкая мефистофелевская улыбка не сходили с лица его

во весь вечер. Живописно прислонился он к колонне (зала, как нарочно, была с

колоннами) и в продолжение всего бала, несколько часов сряду, простоял на

одном месте, следя своими взглядами Зину. Но увы! все фокусы его, все

необыкновенные позы, разочарованный вид и проч. и проч. пропало даром. Зина

совершенно не замечала его. Наконец, взбешенный, с заболевшими от долгой

стоянки ногами, голодный, потому что не мог же он остаться ужинать в

качестве влюбленного и страдающего, воротился он на квартиру, совершенно

измученный и как будто кем-то прибитый. Долго не ложился он спать,

припоминая давно забытое. На другое же утро представилась какая-то

командировка, и Мозгляков с наслаждением выпросил ее себе. Он даже освежился

душой, выехав из города. На бесконечном, пустынном пространстве лежал снег

ослепительною пеленою. На краю, на самом склоне неба, чернелись леса.

Рьяные кони мчались, взрывая снежный прах копытами. Колокольчик звенел.

Павел Александрович задумался, потом замечтался, а потом и заснул себе

преспокойно. Он проснулся уже на третьей станции, свежий и здоровый,

совершенно с другими мыслями.

------------------------------------------------------------------------



Впервые опубликовано: "Русское слово", март 1859 г.

------------------------------------------------------------------------
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   12