Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Дочки-матери




страница1/19
Дата25.06.2017
Размер4.31 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19
УДК 159.22

ББК 88.37

Э53
ISBN 5-88230-194.7

ISBN 5-88113-018-9


Эльячефф Каролин, Эйниш Натали

ДОЧКИ-МАТЕРИ. Третий лишний?— Перевод с французского О.Бессоновой под редакцией Н.Поповой. М.: Наталья Попова,

«Кстати», Издательство «Институт общегуманитарных исследований», 2006 — 448 с.
Фундаментальный труд известных французских психоаналитиков К. Эльячефф и Н. Эйниш всесторонне освещает извечные проблемы семейных отношений и в первую очередь — все аспекты и тонкости взаимоотношений матери с дочерьми, анализируя их на примерах классической и современной литературы (произведений О. Бальза­ка, Г.Флобера, Г. де Мопассана, Л.Толстого, В.Набокова, А.Моруа, Ф.Саган и многих Др.), а также таких знаменитых фильмов, как «Самая красивая», «Осенняя соната», «Пианино», «Тайны и ложь», «Острые каблуки», «Пианистка» и др. Издание адресовано не только психологам и психоаналитикам, но и специалистам в области литера­туры, театра и кино, а также любому читателю, которого интересуют психология и культура человеческих отношений




Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержка Министерства иностранных дел Франции

и посольства Франции в России.

Книга издана при поддержке Национального центра книги Министерства культуры Франции.
© Albin Michel, 2002

© Наталья Попова, «Кстати», 2006

© «Институт Общегуманитарных

Исследований», 2006

Отче наш, сущий на небесах - если

ты все еще Отец мне, - каков этот

ребенок, которого я привела в мир?

Натаниел Хоторн, «Алая буква»

5


ПРЕДИСЛОВИЕ

Многие мужчины, возможно, будут весьма удивлены, узнав, что женщины в большинстве своем предпочита­ют обсуждать между собой совсем не противоположный пол, а собственных матерей. Множество секретов, пове­данных на ушко друг другу девочками, отроковицами, юными и взрослыми женщинами, мамами и бабушками вьется вокруг событий из жизни и высказываний их ма­терей. Это универсальный повод и вечная тема многих женских разговоров. Конечно, не каждая женщина ста­новится матерью, и не все матери производят на свет до­черей; но у любой женщины есть или была мать, а иног­да даже несколько «мамочек» (которые, кстати, могут быть и мужчинами, так как эти отношения в большей степени обозначены функцией, а не местом в генеалоги­ческой паре).

Разбираться в отношениях «мать-дочь» — такой слу­чай выпадает на долю всех женщин в тот или иной пе­риод их жизни, а, может быть, и на протяжении всей жизни. То же самое, хотят они этого или нет, в равной степени относится и к мужчинам, которые иногда актив­но участвуют, иногда наблюдают со стороны, а зачастую всего лишь телесно присутствуют в этих отношениях. Хотя на самом деле (или только по их собственному мнению) они не претендуют на материнскую позицию

в визави (парных) - взаимоотношениях со своей женой или дочерью.

Наше исследование теоретически основано на двух различных дисциплинах: на социологии и на психоана­лизе, хотя и направлено на общий объект - это дочери, у которых есть мать, то есть они не сироты; и матери, у которых именно дочери, а не дети вообще. Иначе говоря, нас интересуют материнско-дочерние отноше­ния. Исследуя их, мы применяем единое толкование, а именно: две вышеупомянутые науки и наш личный и профессиональный опыт во взаимном обогащении. Всё то, что может породить противоречия между ними, мы оставляем вне поля нашего внимания.

Новое пространство - новые средства освоения: вмес­то реально существующих людей и клинических случа­ев из нашей практики*, - мы исследуем вымышленных персонажей, литературных и кинематографических. Пусть художественный вымысел не воспроизводит ре­альный опыт буквально, но, воплощенный в стилизо­ванной, драматизированной или очищенной от всего липшего, рафинированной форме, он вполне позволяет очертить «общее воображаемое». Как только художест­венное произведение было опубликовано, поставлено на сцене, распространено, прочитано, прокомментировано, оно начинает участвовать в образовании коллективного представления и перестает существовать как исключи­тельно индивидуальный или условный опыт. Использо-

* Подобный метод типичен для немногочисленных авторов, раз­рабатывающих ту же тематику: педиатра Альдо Наури («Дочери и их матери», Париж, 1998), психоаналитика Мари-Магдалены Лессана («Между матерью и дочерью: опустошение», Париж, 2000), американ­ской журналистки Нэнси Фрайдей («Моя мать - мое зеркало», Париж, 1993). (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, приме­чания авторов.)

7



вать на практике художественные произведения как ме­тодический источник материалов для анализа означает то же самое, что применить психологический опросник для социологических или антропологических исследований.

Какой бы ни была степень литературной переработ­ки, художественное творчество - это нечто большее, чем просто рассказ об индивидуально пережитом, так как оно допускает обобщение и проецирование и дарит человеку уникальную возможность приобщиться к опи­санным чувствам и событиям. Осознать и принять, что кому-то другому удалось с помощью словесных или зри­тельных образов выразить то, что казалось неопреде­ленным, непонятным и даже не познаваемым, — значит ощутить связь с этим «другим». В одном случае - это возможность разделить бремя неудачно сложившихся отношений, которые заставляют человека почувство­вать себя в изоляции от окружающих, в другом, - воз­можность соприкоснуться с опытом многих людей, даже с коллективным опытом.

Это происходит благодаря эмпатии*, с которой чело­век воспринимает художественное произведение, и ра­ционализации**, которую обеспечивает теория, причем, они взаимно подпитывают и обогащают друг друга.

Еще одна роль теории - обобщать, одновременно помогая выстроить дистанцию, то есть деперсонализировать (обезличить) и отстраниться от мучительных



*Эмпатия - вчувствование, способность понять другого на уровне чувств, а не умом; вжиться в его состояние как в свое собственное.

**Рационализация - бессознательное стремление человека подоб­рать разумные или удобные причины и оправдания своим поступ­кам, идеям, чувствам и желаниям, какими бы иррациональными или неприемлемыми они ни были на самом деле; защитный механизм личности, блокирующий осознание отвергаемых по различным при­чинам мотивов и обеспечивающий подстановку на их место более приемлемых (примеры: «виноград зелен» - обесценивание того, что недоступно; «сладкий лимон» — преувеличение ценности «синицы в руках»). (Прим, переводчика).

переживаний благодаря словам, - тем словам, которые придают смысл горю и страданиям. Как и воображение, теория помогает установить связь со всеми, в ком узна­ют самих себя. И то, и другое помогает человеку осво­бодиться от гнета страхов и тревоги, которые он сам не может осознать и символически выразить, но которые способны полностью поработить его и запереть в безыс­ходности. Как заметил психоаналитик Серж Тиссерон: «Те же страхи и тревоги, но которые нашли выражение в публичном зрелище, как по волшебству, становятся фактором социализации. Рассказывая о жестоком филь­ме и о страхах, вызванных его просмотром, чаще всего говорят о своей собственной жизни, редко отдавая себе в том отчет из-за стыда, который охватывает, стоит это осознать». Этот феномен, кстати, в некоторой степе­ни сопоставим и объяснен терапевтическим эффектом, который оказывают волшебные сказки, проанализиро­ванным психоаналитиком Бруно Беттельгеймом в кни­ге "Психоанализ волшебных сказок". Художественный вымысел также является ресурсом, к которому очень рано прибегают маленькие девочки в своих отношениях с матерью. Приобщение к нему происходит благодаря сценариям, которые они придумывают для своих кукол и в которых они могут воспроизвести материнско-дочерние отношения, причем, выступая в активной материн­ской роли.

Но к чему относится художественный вымысел? К реальному опыту, как свидетельство очевидца? Или к вымышленному миру, как фантазия или сон? Этот воп­рос заставил скрестить копья многих теоретиков и, - тщетно, потому что реальный мир и фантазия, конеч­но же, сосуществуют и придают художественному вы­мыслу его пластичность и выразительную силу. В свою очередь, художественный вымысел дает возможность перейти от фантазматического измерения воображае­мого мира к реальному опыту, а реалистическое изме-

9


рение пережитой действительности - транспонировать в область воображения, что позволяет отмежеваться от индивидуального опыта и разделить общие ориентиры - мифы и волшебные сказки, романы, художественные фильмы. Вот почему, на наш взгляд, авторы-мужчи­ны столь же подходящие поставщики материала для нашего исследования, как и авторы-женщины. Если речь идет о подлинном случае, они не могут предоста­вить нам свидетельство «из первых рук», но как толь­ко они вступили в область художественного вымысла, они используют другие ресурсы, в частности, собствен­ные способности к наблюдению и эмпатии, что делает некоторых романистов (вспомним Бальзака, Флобера, Джеймса) незаурядными аналитиками внутреннего мира женщины.

Мы не принимаем в расчет художественный уровень литературных произведений или фильмов, точнее, не анализируем то, что относится непосредственно к ис­кусству. Нас не интересует изучение литературы или кино сквозь призму проблематики материнско-дочерних отношений. Наоборот, мы исследуем пространс­тво этих отношений, рассматривая его сквозь призму и фильтр художественного вымысла, и если отдаем ему предпочтение, по сравнению, например, с реальными историями или клиническими случаями, то соотносится это скорее с выбором методического решения, нежели с выбором объекта. Иначе говоря, вопрос художествен­ной ценности избранных произведений абсолютно не определяет критерии их отбора в нашем исследовании. Кинематографисты и писатели, надеемся, любезно про­стят нам некоторую вольность в обращении с их произ­ведениями и персонажами.

В одной из своих статей, посвященной различным версиям «Красной шапочки», антрополог Ивонн Вердье доказывает, что письменные варианты, дошедшие до нас благодаря Шарлю Перро и братьям Гримм, изобилу-

ют странными смещениями по сравнению с той версией сказки, которая существует в устной традиции, то есть передавалась из уст в уста в прежние времена. В этой версии совсем не волк выступает главным собеседни­ком девочки, а ее бабушка; то есть изначально вовсе не мужчины угрожают главным образом женскому миру, а женщины, которые пожирают друг друга. Изначально сказка символизирует не конфронтацию с мужской сек­суальностью, но повествует скорее об инициации и пос­ледовательном вхождении женщины в каждый возраст жизни, олицетворенный в образах девочки, ее матери и бабушки. Приключение внучки - это не столько от­крытие сексуальности с риском стать жертвой насилия, сколько утверждение ее женской самоидентичности (ре­зультат самоотождествления: такая, какая есть) с рис­ком соперничества, последовательно проявляющимся в процессе познания жизни и освоения специфически женских умений и навыков.

В заключение этого краткого анализа автор подробно объясняет причины успеха всем известной версии, кото­рая описывает «отношения обольщения между волком и маленькой девочкой» и выполняет функцию предупреж­дения об опасности: «Маленькие девочки, остерегайтесь волков». Эта версия окончательно затушевала народную, отстаивающую «женские качества» и «несущую абсолют­но иную мораль: «Бабушки, остерегайтесь ваших внучек!». Эта интерпретация находит свое подтверждение в ана­лизе страхов, проведенном психоаналитиками Николя Абрахамом и Марией Торок: «Этот вид инфантильных фобий весьма часто восходит к дедушкам и бабушкам через посредничество страха, который бессознательно испытывает мать ребенка перед собственной матерью. Страха, отнюдь не лишающего ее остроты наслаждения материнством. Этот бессознательный страх, столь же распространенный, как и детский страх перед волками, позволяет предположить, что «волк» выбран именно
11

из-за подразумеваемой референции с бабушкой. Не яв­ляется ли волк, вполне ожидаемо, если не считать ба­бушки, единственным млекопитающим, взвалившим на себя тяготы воспитания человеческого детеныша?»

Эти красноречивые видоизменения - от письменной версии к устной, от научного варианта к народному, от мужского к женскому и от проблематики сексуальности к проблематике самоидентичности - позволяют нагляд­но продемонстрировать значимость эволюционного раз­вития и последовательной смены поколений. Аналогич­ным образом особая значимость материнско-дочерних отношений проявляется в смене ролей и конструирова­нии идентичностей. Так обретает детальную прорисовку в каждом отдельном фрагменте тема нашего исследова­ния: как проявляются во всех своих аспектах материнско-дочерние отношения в каждом возрасте, если мы удаляемся от научной проблематики в литературе и от вопросов, центрированных на мужском или не сексуалистском представлении? И в чем их специфика, говоря кратко, не сводимая к отношениям «родителей и детей» в целом?

Наше исследование подходит далеко не для всякой культуры: мы адресуем его в первую очередь западным и европеизированным обществам. Зато временные ог­раничения для него менее значимы, нежели пространс­твенные, так как, принимая во внимание все формы художественного вымысла - от мифов до романов и от сказок до фильмов, включая театр и телевидение, мы рассматриваем довольно широкий временной пласт. В отношениях матери и дочери зачастую сложно разде­лить, что специфично для определенной эпохи, а что но­сит универсальный характер. Другими словами, трудно определить, где проходит граница между социокультурными параметрами и физической, можно даже сказать, вневременной реальностью, до смешного мало подат­ливой эволюционным изменениям. В частности, вопрос

исторической предопределенности отношений матери и дочери остается открытым. Очевидно, он не разрешен полностью, даже если ответы и находятся в отдельных случаях.

Последнее предостережение: даже если художествен­ная литература и кино обладают великолепными средс­твами отображения кризисных ситуаций, они практи­чески не уделяют внимания тем ситуациям, в которых нет напряжения. Художественный вымысел по опреде­лению требует введения интриги: даже в самых «розо­вых» романах героиню обязательно подвергнут разно­образным суровым испытаниям. Таким образом, краски сгущаются, и картина выглядит гораздо более мрачной, чем в действительности. Отношения «мать-дочь» дале­ко не всегда столь проблематичны, как это предстает в нашем исследования. Но, прибегнув к помощи художес­твенных произведений, можно выявить наиболее серь­езные проблемы и, двигаясь от противного, определить условия для построения хороших отношений. Именно это, по меньшей мере, мы и попытались сделать в За­ключении этой книги. Быть матерью для своей дочери, а для дочери - конечно же, быть, а не просто оставаться поневоле дочерью своей матери, — трудный, но неиз­бежный опыт для каждой женщины. В нем и состоит наиболее осуществимый из всех прочих путь.

Мы хотим поблагодарить всех, кто помог нам в рабо­те над этой книгой, и в особенности — Ж.М.

Карелии Эльячефф Натали Эйниш

13
Часть первая



Матери в большей степени, чем женщины

Каждая женщина, которая стала матерью, вынужде­на противостоять двум противоположным моделям осу­ществления материнской роли, соответствующим двум наиболее противоречивым предписаниям: будь матерью или будь женщиной. Продолжая перечислять подобные альтернативы, можно их выстроить в ряд: будь переда­точным звеном фамильной линии или будь уникальной и неповторимой, будь индивидуальностью. Будь нуж­дающейся и зависимой или будь автономной и само­достаточной. Будь достойной и уважаемой или будь привлекательной и желанной. Будь преданной и полез­ной людям или будь верной самой себе и собственной «программе постоянного совершенствования своей лич­ности» (как говорила небезызвестная герцогиня де Ланже); или даже: будь производительной самкой или будь творческой и созидающей личностью.* Конечно, эти противоположности могут уживаться в одной женщине, в одной идентичности, в одном теле: будет ли сделан окончательный выбор в пользу того, чтобы окончатель­но сделаться только матерью или стать полностью жен­щиной? Случается так, что в диапазоне вариантов, рас­положенных между двумя этими полюсами, некоторые придерживаются срединной позиции, — вернее сказать, им удается изменять и корректировать свою позицию в соответствии с каждым жизненным возрастом, в ко­торый они вступают. В то же время многие, даже боль­шинство-, хотят ли они этого или нет, если приглядеться повнимательнее, все-таки находятся либо по одну, либо по другую сторону баррикад: в большей степени мать, чем женщина; или преимущественно женщина, нежели мать. Начнем с первой модели.



* Более подробно см. об этом в работах Натали Эйниш "Первое расщепление", "Положение женщины. Женская идентичность в за­падном искусстве", Париж, 1996, 1997.

17

Глава 1



Матери в большей

степени, чем женщины,

и девочки-младенцы

«Я очень люблю Мари, но начинаю верить, что ты не совсем уж не прав. Действительно, существуют специ­фически женские болезни. Метрит. Сальпингит. Твоя представляет собой «воспаление материнства». Я назы­ваю это — материнт»: вот так в романе «Супружеская жизнь» Эрве Базена (1967), дядя мужа молодой женщи­ны описывает ее превращение из супруги в мать, пог­лощенную материнством целиком и полностью. Она забывает о муже и своей собственной супружеской идентичности, променяв супружескую сексуальность на чувственность материнства. Ребенок становится объек­том наслаждения вместо мужа: «Наши женщины, ко­торые стесняются дотрагиваться до мужчины в темно­те, посмотрите-ка на них, они гораздо свободнее и раз в двадцать с большим удовольствием прикасаются к коже ребенка, чем к мужской. Как они ее тискают, эту податливую плоть! Четыре или пять раз на день я при­сутствую при этой сцене, или я угадываю ее - по запаху. Хорошо, если Мариетт одна или со своей матерью, а то еще и со своими подругами: поменять детские пеленки у них на глазах - своеобразный признак особой интимнос-

ти, показывающий, до какой степени их может сблизить это гигиеническое мероприятие!».

Переходя от психологии к социологии («Полистайте журналы, послушайте радио, посмотрите телевизор: все для их прекраснейшего потомства!»), он обличает эту «гинеколитическую» эру ребенка-короля, в которую мы вступили: «Это прямо-таки витает в воздухе. Пос­мотрите, как они множатся вокруг вас, эти двуличные невольницы, которые принадлежат уже не нам, а тем, кто выбрался из их живота! Смотрите, как, не переста­вая ворчать, но без конца соглашаясь, они будут счас­тливы разрушить самих себя, выполняя вместо наших

— требования ребенка-короля!»

Действительно, с развитием средств контроля над рождаемостью усилились тенденции со стороны родителей полностью вкладываться в единственного ре­бенка, причем, тем более интенсивно, чем он желаннее и чем труднее им достался. Чрезмерно изливаемая на драгоценное чадо родительская любовь - сродни пато­логии, и вероятно, гораздо более распространенное от­клонение сегодня, чем в вышеописанное время, не так уж сильно отдаленное от нашего. Напротив, недостаток материнской любви послужил основой для создания сю­жета о Фолькоше из романа «Гадюка в кулаке» Базена или о мегере из «Рыжика» Ренара. Семейная патология имеет свойство передаваться из поколения в поколение,

- «Какова мать, такова и дочь», - вывел отточенную формулу Эрве Базен. «И все эти маленькие девочки, ко­торые сегодня празднуют новую свободу, право откло­няться от общепринятых правил и норм, завтра будут столь же быстро «выпрямлены» и возвращены в строй; и пополнят собой святое множество матерей, чтобы так­же, как они, находить радости и оправдание самой себе и всей своей оставшейся жизни в воспитании белокуро­го ангелочка».
19

Отец или ребенок?

Но о ком идет речь: о блондинчике или о блондиночке? Так ли уж часто встречается в жизни подобная сверхзабота матери о своем грудном ребенке в ущерб супружеским отношениям и зависят ли ее проявления от пола младенца? Анализ художественных произведе­ний здесь нам почти не помогает, разве что лишний раз подтверждает результаты педиатрических, психоана­литических и психологических исследований, соглас­но которым матери кормят грудью и нянчат на руках мальчиков чаще и дольше, чем девочек.* Так, младе­нец, которого мать покрывает поцелуями в «Семейном счастье» Л. Н. Толстого (1852), осознавая конец «рома­на» с собственным мужем, — именно мальчик. («С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувс­тво любви к детям и к отцу моих детей положило нача­ло другой, но уже совершенно иначе счастливой жизни, которую я еще не прожила в настоящую минуту»). Мать скрывает своего драгоценного малютку даже от взгля­дов мужа («Никто, кроме меня, не должен был долго смотреть на него»), и, наконец, наиболее показательно совсем «специфическое»: «Мой, мои, мой! - подумала я, с счастливым напряженьем во всех членах прижимая его к груди и с трудом удерживаясь от того, чтобы не сделать ему больно. И я стала целовать его холодные

* «Дочери довольно часто наблюдают, как матери с огромным наслаждением кормят грудью своих сыновей. Они видят, что мать разговаривает с ними более нежно, более интимно поглаживает, на­блюдают всю ту мягкость и нежность, так скупо ей отмеренную, воз­можно из-за нежелания матери вызвать у дочери привыкание к тем наслаждениям жизни, в которых впоследствии жизнь и замужество ей не раз откажут». (Ф. Кушар, "Материнское захватничество и жес­токость. Исследование психоаналитической антропологии", Париж, Дюно, 1991.)

ножонки, животик и руки и чуть обросшую волосами головку. Муж подошел ко мне, я быстро закрыла лицо ребенка и опять открыла его».

«Никто, кроме меня, не должен был долго смотреть на него», — такое экстремальное состояние материнской любви, которая стремится к абсолютной взаимозависи­мости, своего рода симбиозу, и приводит к возникнове­нию вакуума вокруг отношений между матерью и ре­бенком. Расплатой служит потеря связей: женщины со своим мужем, отца с ребенком, а также ребенка с окру­жающим миром. Невроз материнской любви представ­ляет собой патологическую привязанность, состоящую в неодолимом желании отдать ребенку всю себя, что доставляет тем более сильное удовольствие, чем силь­нее зависимость. Максимум возможного наслаждения достигается за счет бесконечной самоотдачи, взамен мать получает от ребенка такое же бесконечное воспол­нение самой себя. Блестящее и точное описание этого состояния предлагает Рут Клюгер: «Только дети бывают более зависимыми, чем женщины, вот почему матери часто так зависят от полностью зависящих от них собс­твенных детей» («Отказ от показаний. Молодость»).

Вследствие этой всеобъемлющей зависимости, несмот­ря на ее преходящий характер, младенцы обоих полов начинают неизменно и во всем ожидать участия взрос­лого, которого они назначают на роль «мамочки», если именно мать узурпирует все родительские функции. Для девочки этот взрослый во всем ей подобен, тогда как для мальчика - это другая женщина, вот почему эта первоначальная зависимость в дальнейшем проявляется по-разному и не имеет одинаковых последствий для де­вочки и для мальчика. Такая зависимость симметрично вызывает в ответ полную самоотдачу матери. Является ли последняя настолько же абсолютной и однонаправ-
21

ленной, как и зависимость ребенка? Этот вопрос можно рассматривать с двух позиций: с одной стороны, в какой мере возможно ее существование в действительности, а с другой, насколько она благотворна?

Далее если прав Альдо Наури, подчеркивая, что: «материнское тело на протяжении нескольких меся­цев обслуживает тело зародыша, предупреждая все его потребности или удовлетворяя их прежде, чем они станут явными»,* то эту физиологическую данность беременности нельзя так же легко транспонировать в психическую область женщины. Всегда подозрительно выглядит попытка примитивно свести все к физиоло­гии и всех женщин, которые столь часто становятся жертвами подобного стремления к всеобщему упроще­нию, превратить в «матерей в большей степени, чем женщин». В любом случае, беременные женщины жи­вут не в физической или психической автаркии (здесь — полной самодостаточности, единственной взаимосвя­зи, замкнутой системе) с вынашиваемым ребенком -чтобы питать его, самой женщине нужно получать под­питку извне (во всех возможных смыслах этого слова), даже если бы она была абсолютно одна, что не вполне соответствует реальности, так как в большинстве сво­ем женщины пока зачинают детей не в одиночку, а в состоянии физического и психического взаимообмена с будущим отцом.

Другая сторона данного вопроса состоит в определе­нии того, насколько самопосвящение матери исключи­тельно своему ребенку на протяжении большего време­ни, чем длится его тотальная зависимость от нее и от грудного вскармливания, является благоприятным или

* Более подробно см. статью А. Наури «Инцест, не переходящий в действие: взаимосвязь матери и ребенка», в сборнике «Инцест или кровосмешение», Москва, «Кстати», 2000; книгу Франсуазы Эритье «Об инцесте».

даже необходимым фактором. Именно об этом предла­гает нам задуматься английский педиатр и психоанали­тик Дональд Винникот. Для него «Материнт» является формой «первичной материнской озабоченности», ана­логично французскому педиатру Альдо Наури, для ко­торого эта естественная «предрасположенность матери к инцесту» абсолютно необходима младенцам.

В то же время, если эту склонность «пустить на само­тек и оставить без уравновешивающего воздействия, в конечном итоге она всегда превращается в длительную и смертельную зависимость», производящую «самые се­рьезные разрушения», если она не была во время ослаб­лена или изжита (по мнению Альдо Наури).

Первые месяцы жизни после появления на свет мла­денец, безусловно, требует времени, внимания, даже определенного самоотречения. Тем не менее, не су­ществует веских причин считать, что предназначение женщины состоит в полном посвящении себя только ребенку. Еще абсурднее представления о том, что жен­щина в обязательном порядке переносит на детское тело свои эротические ощущения, которые она в при­нципе должна испытывать или вновь обрести во взаи­моотношениях с мужчиной. Некоторые женщины до родов с трудом или вообще не способны были предста­вить, как один плюс один в итоге могут дать три. Если один плюс один, по их представлению, не может дать в сумме ничего, кроме двух, следовательно, появление третьего влечет за собой новые проблемы, если толь­ко мужчина ей не помогает, в полной мере выполняя свои функции отца и любовника. Тенденция материн­ской самореализации исключительно в ребенке в наше время становится все более широко распространенной, особенно, когда женщины вынуждены, из-за своей ка­рьеры, поручать уход за ребенком другим, даже если,


23

в их воображении, возможно, он вообще никогда бы не должен был покидать материнского лона.

Каким бы ни было вероятное преимущество, которое маленький человечек сможет извлечь из своего приви­легированного положения, — всегда трудно говорить о его благополучии, если оно основано на риске причинить серьезный вред матери. Известно, что послеродовые де­прессии по своей распространенности и длительности стали настоящей проблемой общественного здравоохра­нения, а их последствия часто довольно тяжелы как для женщин, так и для детей, и трудно поддаются прогно­зированию с первого раза. Доминик Кабрера в фильме «Молоко человеческой нежности» (2001) рассказывает о случае послеродовой депрессии, которой страдает в наши дни обыкновенная женщина. Весьма показатель­но, что депрессия возникает у нее после того, как она впервые рожает дочь после двух сыновей подряд. Эта женщина настойчиво стремится всегда и во всем быть совершенной. «Мое рождение стало для моей матери са­мым прекрасным днем в жизни», — говорит она голосом маленькой девочки, отвечающей урок, но ее собствен­ные роды остаются в ее памяти мучительным и фрустрирующим переживанием. Неужели она погружается в депрессию только из-за этой невозможности изменить прошлое, то есть из-за неспособности испытать те же чувства во время рождения дочери, что пережила ее мать при ее собственном рождении?

Разумеется, у такой формы депрессии не может быть одной единственной причины. Тем не менее, стоит толь­ко женщине остаться без поддержки, без возможности излить свое раздражение, или даже вспышки ярости и приступа ненависти по отношению к ребенку, как соору­жение депрессивного оборонительного круга становится для нее единственным решением, выходом из сложив­шейся ситуации. Бегство в депрессию позволяет жен­щинам в течение определенного времени отгородиться

от всего, что их интересует, включая даже собственного ребенка.* Другими словами, ни мать, ни младенец, ни отец — никто не выигрывает от материнской сверхза­боты, которая делает ребенка центром жизни матери, единственным и неповторимым.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

  • «Кстати», Издательство «Институт общегуманитарных исследований»
  • *Эмпатия - вчувствование, способность понять другого на уровне чувств, а не
  • «виноград зелен» - обесценивание того, что
  • Часть первая
  • * Более
  • Глава 1