Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Доброе искусство Бориса Васильева Послесловие в книге: Васильева Б. Ji. «А зори здесь тихие Не стреляйте в белых лебедей. В списках не значился»




Скачать 288.75 Kb.
Дата02.07.2017
Размер288.75 Kb.
Владимир Туниманов,

главный научный сотрудник Института Российской литературы (Пушкинский Дом), доктор филологических наук



Доброе искусство Бориса Васильева

Послесловие в книге: Васильева Б. JI. «А зори здесь тихие... Не стреляйте в белых лебедей. В списках не значился» — JI. : Лениздат 1980.— 496 с.— (Библиотека Лениздата)


Борис Васильев пишет с 1954 года. Он был уже опытным, профессиональным литератором, автором пьес ("Офицеры", «Стучите и откроется», «Отчизна моя, Россия») и киносценариев («Очередной рейс», «Длинный день», «Сержанты»), когда в журнале «Юность» появилась небольшая повесть «А зори здесь тихие...» (1969). Ее успех и определил дальнейшую судьбу писателя. Васильев нашел свое место в литературе, обратившись к самым традиционным прозаическим жанрам — повести, роману, рассказу. Но в то же время он сохранил приверженность к театру и кино, что весьма ощутимо чувствуется почти во всех произведениях Васильева, и, может быть, особенно сильно в составивших эту книгу — в повести «А зори здесь тихие...», романах «В списках не значился», «Не стреляйте в белых лебедей». Закономерно, что все эти произведения Васильева обрели и другую, театральную жизнь. Запомнился спектакль «А зори здесь тихие...», поставленный Драматическим театром на Таганке. С большим успехом шел на отечественных и зарубежных экранах и одноименный фильм, сценарий которого написал Б. Васильев.

Со времени публикации повести «А зори здесь тихие...» прошло десять лет. Срок немалый. На страницах журналов «Юность» и «Новый мир» за это время были напечатаны новые романы, повести, несколько превосходных рассказов Васильева. Сегодня писателя уже никак не назовешь начинающим или автором одной вещи. И все-таки ни одно из произведений Васильева не встретило такого живого отклика, всенародного резонанса, как повесть «А зори здесь тихие...». Дело здесь не в том, что Васильев стал писать хуже и краски его таланта поблекли. Напротив, профессиональное мастерство писателя возросло, расширился и горизонт творчества: в последние годы Васильев работал над большим историческим романом о событиях русско-турецкой войны 1876 — 1877 годов — «Были и небыли» («Новый мир», 1977, № 8, 9; 1978, № 3, 4). Но, тем не менее, для большинства читателей Васильев в первую очередь автор повести «А зори здесь тихие...».

И это естественно — повесть покоряет удивительной чистотой нравственного чувства, проникновенным гуманизмом, потрясает и эмоционально «заражает» читателя, которого трудно, казалось бы, чем-то удивить, в том числе и новым талантливым произведением о суровых и героических . буднях Великой Отечественной. Она оказалась как-то очень сродни интересам и размышлениям современников — и тем, которые хорошо знали, что такое война, и тем, кто уже родился в мирные пятидесятые годы.

Первые главы повести рисуют почти идиллическую картину мирного военного быта. Война где-то вдали; здесь же, на 171-м разъезде, тишина и безделье. Патриархальным образом устроился превратившийся в «писателя» комендант разъезда старшина Васков. Прибытие на разъезд в распоряжение старшины девушек- зенитчиц еще более настраивает читателя на веселый лад. Складывается комическая, озорная ситуация — и Васильев щедро вводит в повествование юмористические штрихи, подшучивая над незадачливым и простодушным комендантом, тщетно пытающимся в сложившихся обстоятельствах действовать по уставу. Васкову, впрочем, не до смеха — его авторитет командира ежеминутно подвергается испытаниям, и все происходящее он склонен воспринимать как нелепый сон, неуместную и обидную шутку.

Васков, бесспорно, наиболее удавшийся герой произведения - его стержень и фундамент. Да и само повествование строится как своеобразный компромисс между словом героя и автора, причем голос Васкова — очевидца и хроникера — незаметно и органично сливается с авторским голосом. Последний как бы звучит за кадром, вдруг врываясь во внутренний монолог героя или откровенно прерывая его биографическими новеллами-вставками. Хотя Васков сначала фигура больше комическая, но его комизм особого рода, ситуативный, так как и в самом герое нет ничего смешного и могущего спровоцировать даже улыбку. Он - жертва обстоятельств, и жертва невинная. Получилось так, что весьма почтенные и обычные качества опытного служаки, придя в соприкосновение с новой, необычной и, по сути, полуштатской средой, оказываются смешными и как бы ненужными.

Хмурому старшине Федоту Евграфовичу Васкову немногим более тридцати лет, но в глазах окружающих — и не только девушек, бойцов его отряда — он старичок, «пенек замшелый», «медведь глухоманный». Стариком чувствует себя и сам Васков, оглядываясь на прожитые годы. С четырнадцати лет он кормилец в семье. А в армии он уже давно, так что как будто никакой другой жизни, кроме армейской, не существует для Васкова, после семейной драмы и смерти сына он помрачнел, замкнулся, перестал улыбаться, но не озлобился на мир, не стал мизантропом и женоненавистником. В угрюмом старшине неисчерпаемый запас душевного тепла, вот только разглядеть эту «вторую» натуру Васкова нелегко,— жизнь его обожгла и серьезно потрепала, напоила горечью обид и утрат.

На первый взгляд Васков — заурядный, неинтересный человек, скучный и нелюдимый. Он — аккуратный исполнитель, чем и любезен начальству; с неба звезд не хватает и не собирается даже заниматься столь пустым занятием; карьера его не интересует, и внутренняя жизнь души как бы не существует, или, вернее, существует, но в пределах, дозволенных начальством и предусмотренных воинским уставом. «Всю свою жизнь Федот Евграфович выполнял приказания. Выполнял буквально, быстро и с удовольствием, ибо в этом пунктуальном исполнении чужой воли видел весь смысл своего существования. Как исполнителя его ценило начальство, а большего от него и не требовалось. Он был передаточной шестерней огромного, заботливо отлаженного механизма: вертелся и вертел других, не заботясь о том, откуда началось это вращение, куда направлено и чем заканчивается».

Эти авторские суждения о герое не то чтобы неверны, они недостаточны. Васильев, чуждаясь патетики и удобных, но бессильных заполнить эстетическую пустоту, риторических фигур, избегая эффектных и, в то же время, бестактных экскурсий в душевный мир героя, показывает его в действии, где в чрезвычайной ситуации, в деле, раскрывается подлинное человеческое величие обыкновенного старшины «курортного» 171-го разъезда. Там-то именно и обнаруживается, какой действительно редкий, удивительный «исполнитель» Васков, не потому, однако, что он все делает механически, согласно чужой воле, а напротив — как человек, безупречно овладевший сложным и всегда по-особому трудным искусством войны. «Война — это ведь не просто, кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает. Устав для того и создан, чтобы голову тебе освободить, чтоб ты вдаль думать мог, по ту сторону, за противника» — таков сформулированный одновременно от автора и героя один из вечных законов войны.

Нет, Васков не марионетка, и сравнение его с передаточной шестерней лишь отчасти справедливо и передает одну и, пожалуй, внешнюю сторону натуры старшины. Васков — человек высокой ответственности, понимающий, какой огромной важности дело выпало на его долю, знающий, что от его действий тоже зависит судьба России, и черпающий силы в этой великой вере. Даже, точнее, не знающий, а всем существом чувствующий, так как одного знания тут мало. «И такое чувство у него было, словно именно за его спиной вся Россия сошлась, словно он, Федот Евграфыч Васков, был сейчас ее последним сынком и защитником. И не было во всем мире больше никого — лишь он, враг да Россия».

Васков с честью выполнил свой долг перед Родиной. Все, что в его силах, сделал он и для того, чтобы уберечь от смерти своих насмешливых юных красноармейцев, с которыми он за время опаснейшей военной экспедиции сросся душой и сердцем, исполняя и командирские и отцовские обязанности. Вот только тщетными оказались все его усилия, энергия, огромный жизненный опыт. Одна за другой гибнут девушки-зенитчицы. Гибнут и по своей вине, и по воле случая, царствующего на войне, и в обстоятельствах безнадежных, в которых уцелеть почти немыслимо, равнозначно чуду. «Они жили единой жизнью, но смерть у каждого была своя»,— размышляет Васильев в романе «В списках не значился», и эти слова еще больше уместны в повести о старшине Васкове и пяти девушках-зенитчицах, где каждая смерть воспринимается не просто как утрата — как непоправимое, чудовищное и противоестественное событие. Ведь гибнут девушки, у которых еще только началась жизнь, рожденные для мира.

Сотрясается от ужаса и отвращения Женя Комелькова, убившая фашиста. Васков не вмешивается, не утешает, умудрено и тактично безмолвствует, испытывая чувство горечи и сострадания, понимая, что происшедшее кошмарно, хотя нет тут ни малейшей вины ни его, ни девушки. «Он не трогал Комелькову, не окликал, по себе зная, что первая рукопашная всегда ломает человека, преступив через естественный, как жизнь, закон — «не убий». Тут привыкнуть надо, душой зачерстветь, и не такие бойцы, как Евгения, а здоровенные мужики тяжело и мучительно страдали, пока на новый лад перекраивалась их совесть. А тут ведь женщина по живой голове прикладом била, баба, мать будущая, в которой самой природой ненависть к убийству заложена».

Многое знает старшина. Знает и то, что не передать ему свое знание девушкам, к которым он просто не может относиться как командир к бойцам, поступившим в его распоряжение. Вот отчего, совсем не по уставу действует старшина, жалея, как малолетнего и перепуганного ребенка, Галю Четвертак, спасая ее от комсомольского суда. Поступок нелогичный и удивительный, так как совершает его обстрелянный и опытный солдат, знающий цену уступкам и «гуманным» порывам на войне, безукоризненный службист, для которого устав — закон. Не единственный, однако, закон, и пусть жалость и сострадание не спасли девушку и чуть не погубили старшину, явно ухудшили и без того тяжелое положение отряда — иначе он поступить не мог. Поэтому Васков не раскаивается в содеянном и сознательно говорит неправду, причисляя Галю Четвертак к погибшим храброй смертью товарищам. Святая ложь, и абсолютно понятно, почему Васков скрыл от оставшихся в живых (ненадолго!) истину. Он видит в Гале не бойца, а ребенка, которого он не смог уберечь,— еще одна маленькая ниточка «в бесконечной пряже человечества, перерезанная ножом...». Еще одна сестричка. А Васкову все они равно дороги, и ответственность у него тяжкая, двойная — перед Родиной и вверенными ему дочерьми войны.

Этот много повидавший и испытавший человек, привыкший к любым ситуациям на войне, горько обиженный в мирной жизни, в сущности, обособившийся и замкнувшийся, позабывший, что такое жизнерадостный смех и безнадежные слезы, бессильно плачет, впервые глубоко и лично осознав и прочувствовав всю чудовищную античеловечность войны. Ничего, кроме великого горя и сжигающей ненависти к врагам, не ощущает старшина Васков,— слишком большой ценой заплачено за победу. Наука ненависти, стократно усиленная наукой любви и неотделимая от нее.

Гуманистическое начало повести «А зори здесь тихие...», безусловно, самое главное и ценное в ней. Война здесь показана не с героической, а с обыденно-трагической стороны. Васильеву удалось создать яркие, запоминающиеся образы старшины Васкова и пяти бойцов его полувзвода. Безупречно вошли в ткань повести биографии девушек — своего рода некрологи, предшествующие их смерти. Психологический ряд повести искусно переплетен с событийным. С неослабевающим вниманием следишь за всеми подробностями необычайной военной операции. Повесть кажется написанной на едином дыхании. Захватывает душевная и скорбная интонация, достигающая трагической кульминации и финале повести. И, пожалуй, только назидательный эпилог, прямолинейно устанавливающий связь времен, представляется излишним. Но, собственно, это уже не повесть, а небольшое прибавление к ней - невинная уступка вкусу читателя.
* * *

Роман «В списках не значился» — взволнованное и патетическое повествование о подвиге одного из защитников Брестской крепости. О героях Бреста написано немало, и, конечно, всем памятна талантливая документальная книга С. С. Смирнова. Роман Васильева также имеет документальную основу — писатель рассказал в эпилоге, из каких реальных брестских впечатлений возник замысел книги. Но реальные впечатления лишь фундамент романа. Быль здесь тесно переплелась с народной легендой о герое, имя которого — Николай и воинское звание — лейтенант, фамилия же осталась неизвестной. Роман написан в ином стилистическом ключе, чем повесть «А зори здесь тихие...», что вполне понятно и закономерно, так как его герой — личность легендарная, последний защитник так и не склонившей головы крепости.

Смерть героя — апофеоз свободы и бессмертия. Патетический финал — венок мужественному сыну непокоренной Родины, история, возведенная на уровень легенды.

Борис Васильев обычно предпочитает ситуации крайние, необыкновенные, на пороге жизни и смерти, мира и войны, сюжеты динамичные и усложненные, резкие психологические контрасты. Подготовка к действию, введение или экспозиция отличаются краткостью. Не исключение и роман «В списках не значился». О прошлом лейтенанта Плужникова сказано скупо и не без легкой иронии. Николай Плужников очень молод, и его эмоции и мечты, соответственно, очень молоды, как молодо и потому наивно, ясно, безоблачно отношение к жизни.

Война в один миг дочиста выветрила как прежние настроения, так и вполне понятное, естественное тщеславие молодого командира Красной Армии. Николаю очень скоро пришлось узнать, что командир он еще плохой, а его первые действия на войне совершенно справедливо квалифицируются как преступление, за которое по армейским законам полагается расстрел. Наступает время беспощадного суда над собой. Юный лейтенант Плужников умер в первый же день войны, сразу став человеком без возраста, молодость которого сгорела без остатка в страшном и безжалостно уничтожающем иллюзии огне. Плужников, сполна уже заплатив по счету войны, равнодушно отворачивается от своей новой командирской шинели, как от ушедшего прошлого. «Он сидел на полу, не шевелясь, угрюмо думая, что совершил самое страшное — предал товарищей. Он не искал оправданий, не жалея себя — он стремился понять, почему это произошло. „Нет, я струсил не сейчас,— думал он.— Я струсил во вчерашней атаке. После нее я потерял себя, упустил из рук командование. Я думал о том, что буду рассказывать. Не о том, как буду воевать, а что буду рассказывать...».

Николай Плужников стал бойцом невидимой армии ночных мстителей Бреста — неуловимых и, казалось, заговоренных от смерти. «Израненные, опаленные, измотанные жаждой и боями скелеты в лохмотьях поднимались из-под кирпичей, выползали из подвалов и в штыковых атаках уничтожали тех, кто рисковал остаться на ночь. И немцы боялись ночей».

Герои Бреста «умирали, не срамя», приближая в страшные первые месяцы войны очень тогда далекий день победы. Они знали, что обречены, но продолжали сражаться, бросая вызов смерти. Умирали непобежденными. «Человека нельзя победить, если он этого не хочет. Убить можно, а победить нельзя»,— говорит Плужников. Эти слова — не красивая фраза, не патетическая декламация, они — героическая формула Брестской эпопеи, А также — пророческое предвидение лейтенантом Плужниковым собственной судьбы. «Он упал на спину, навзничь, широко раскинув руки, подставив солнцу невидящие, широко открытые глаза. Упал свободным и после жизни, смертию смерть поправ».

Политрук, фельдшер, старшина Семишный, завещавший Плужникову перед смертью знамя полка,— звенья единой, прочной и вечной цепи. Николай с отчаянием кричит в первый день войны: «Пустите! Я в полк должен! В полк! Я же в списках еще не значусь!» Не суждено было Плужникову найти свой полк и быть зачисленным в списки. В апрельские дни 1942 года, после десяти месяцев немыслимых испытаний, великих потерь и побед, он уже не думает ни о списках, ни о личной славе. Не сожалеет и о том, что его имя затеряется в бесконечном мартирологе безымянных героев, неизвестных солдат. «Он уже не ощущал своего «я», он ощущал нечто большее — свою личность... И спокойно сознавал, что никому и никогда не будет важно, как именно знали эту личность, где и как она жила, кого любила и как погибла. Важным было одно — важным было, что звено, связывающее прошлое и будущее в единую цепь времени, было прочным».

Лейтенант Николай Плужников имел высшее, подвигом данное право так думать. Но в одном он ошибся — потомкам вовсе не безразлично, как жили и как погибли героические защитники Родины.

Последние месяцы жизни лейтенанта Плужникова — каждодневный подвиг человека, продолжающего сражаться несмотря ни на что, в одиночку. Героическая эпопея, символизирующая великую нравственную победу советского воина.
* * *

Роман «Не стреляйте в белых лебедей» — одна из частей своеобразной трилогии Б. Васильева о современной жизни; ему предшествовали повести «Иванов катер» и «Самый последний день». Повести и роман объединяет одна общая главная тема — извечный конфликт между силами добра и зла, но повернутый различными сторонами, исследованный в разных плоскостях и ситуациях. Конфликт выявлен резко, без полутонов и коварных психологических сложностей. Прямо и по всем пунктам противопоставлены полярные мироощущения и нравственные позиции, персонифицированные и четко психологически разграниченные: Иван Трофимович и Сергей Прасолов («Иванов катер»), Ковалев и Валера («Самый последний день»), Егор Полушкин и Федор Бурьянов («Не стреляйте в белых лебедей»). Везде «вопрос совести» равнозначен «вопросу жизни», контраст доведен до предела, до последней черты, мир и компромисс исключены.

Егор Полушкин, о мытарствах, поражениях, победах и трагической смерти которого с любовью и трепетом рассказал Васильев в романе «Не стреляйте в белых лебедей», психологически и нравственно близок Ивану Трофимовичу и Ковалеву. Правдоискатель и поэт, теснейшими узами связанный с родной почвой, Егор — неудачник и бедолага, блаженный и юродивый в глазах большинства своих земляков. Природная деликатность, нравственная чистота Егора не находят отклика в окружающей среде. «Он всегда жил тихо и застенчиво: все озирался, не мешает ли кому, не застит ли солнышко, не путается ли в ногах. За это бы от всей души спасибо ему сказать, но спасибо никто ему не говорил. Никто». Парадоксально, но именно открытый, мягкий, поэтичный характер Егора — источник всех его несчастий и неудач. Он живет по законам сердца и совести, воспринимая мир эстетически и по-своему исключительно глубоко. Никакого раздвоения личности: Егор цельный и, несомненно, духовно сильный человек, абсолютно ясный, безукоризненно честный и искренний. «Егор был единым, потому что всегда оставался самим собой. Он не умел и не пытался казаться иным — не лучше, не хуже. И поступал не по соображениям ума, не с прицелом, не для одобрения свыше, а так, как велела совесть».

Воинственное противопоставление духовного и рационального, прозаического и поэтического, ума и совести, альтруизма и хищничества, свойственное всем произведениям Васильева о послевоенной жизни, достигает кульминации в романе «Не стреляйте в белых лебедей». Борьба сил добра и зла здесь символически подчеркнута, переведена в предсмертном сне героя в мифологическую плоскость. «А Егор опять закрыл глаза, и опять мир широко раздвинулся перед ним, и Егор перешагнул боль, печаль и тоску. И увидел мокрый от росы луг и красного коня на этом лугу. И конь узнал его и заржал призывно, приглашая сесть и скакать туда, где идет нескончаемый бой и где черная тварь, извиваясь, все еще изрыгает зло».

Так состоялось во сне превращение Егора-бедоносца в Георгия Победоносца. И хотя это сон и ни в какой бой Егору уже не придется скакать, дело правдоискателя и поэта не осталось без надежных и стойких последователей. Живет память в народе о Егоре Полушкине. Никогда не забыть ни заветов отца, ни его трагической смерти сыну Коле. Так входит в роман старинная тема русской классической литературы — «отцов и детей».

Противостоят — и непримиримо — не только герои, но и семьи, различные, если так можно выразиться, генетические традиции. Достойного преемника взрастил и Федор Ипатович Бурьянов — сына Вовку, отрока с хищническими и садистскими наклонностями, по всем статьям антипода «чистоглазого» Коли. Потребительская философия жизни Бурьяновых проста и однозначна, пронизана мелочным рациональным практицизмом, холодной жестокостью. Бурьянов расправляется с Егором с такой же звериной бесчувственностью, с какой он методично избавляется от состарившихся собак. Слезы Бурьянова после встречи с умирающим Егором — скорее всего чистейший акт лицедейства. Во всяком случае, ни в каком исправлении и нравственном преображении приобретателя и убийцы не может быть и речи. Васильев четко выдерживает психологический рисунок характера Бурьянова, вскользь упоминая в эпилоге, что Пальму, несмотря на просьбу Егора, все-таки Федор Ипатович пристрелил. Не мог не пристрелить. Слишком ненавистна стала Бурьянову собака — зловещим напоминанием о совершенном им преступлении.

В сущности, Бурьянов примитивен, в чем, кстати, его сила и необыкновенная живучесть. Его обыденный, расчетливый цинизм не нуждается в демагогической защите, в риторических завитушках. Он — человек "дела", и нажива является единственной и естественной целью — равно и причиной — всех его преступных действий. Другое дело — внутренний мир Егора-бедоносца. Многократно берет слово автор, защищая героя, разъясняя его духовную суть. Сердцевиной романа стали философско-лирические монологи Егора. Поэтому просто невозможно поверить автору, утверждающему, что Полушкину «слов сроду не хватало: видно, при рождении обделили», тем более, что после этих слов «поэт» и «сказитель» увлеченно рассуждает о земле-матушке, лесе-батюшке, речке-сестричке, травке-муравке, солнышке и мягком дождичке, заключая монолог апофегмой: «Для радости да для веселия души человек труд свой производить должен».

Речи Егора о труде, природе, условиях человеческого существования дороги и близки автору, совпадают с его мироощущением, чем, видимо, и объясняется то, что писатель забыл о косноязычии, «обделенности» словом героя. Он им, напротив, наделен, и с избытком.

Слово Егора — заветное, мудрое. Оно как бы парит над повествованием, главенствуя над другими словами, и энергично утверждается.

Непрактичность Егора, атрофия пресловутых «деловых» качеств много раз иллюстрируются эпизодами из жизни «бедоносца» — комическими и драматическими. У Егора Полушкина постоянные нелады с трудовой деятельностью, презрительно комментируемые хорошим добытчиком и хозяином Бурьяновым, дающим ему бесполезные житейские советы. Не понимает Егора и Яков Сазанов, убежденный, что всегда надо поступать «как положено», как общепринято, не вольнодумствуя, не фантазируя и не выделяясь. С точки зрения Сазанова, Егор — личность подозрительная, никчемная. Уважительно к нему он не может относиться,— ведь общественная репутация Егора весьма незавидна. Но у Егора есть отдушина — сын. К нему и обращена его педагогическая, исповедальная речь о работе: «По сердцу она — человек горы свернет. А уж коли так-то, за ради хлебушка, то и не липнет она к рукам-то. Не дается, сынок, утекает куда-то. И руки тогда — как крюки, и голова - это пустой чугунок. И не дай тебе господи, сынок, в месте своем ошибиться. Поэтому место все определяет для сердца-то. А я тут, видать, не к месту пришелся: не лежит душа, топорщится... И выходит, Коля, выходит, что я себя маленько потерял. И как найти — не удумаю, не умыслю. Никак не удумаю — вот главное. А что смеются, так пусть себе смеются в полное здравие. На людей, сынок, обижаться не надо. Последнее это дело — на людей обиду держать. Самое последнее».

В словах Егора остро звучит многолетняя грусть человека, которому не удалось найти своего места в жизни, работы по душе. Он понимает, что тут есть доля и его вины, что грех взваливать на других ответственность за неустроенную и нелепо сложившуюся жизнь, обижаться на насмешки людей. И, безусловно, прав, исповедуясь перед сыном, мягко предостерегая его — молодого и горячего, болезненно переживающего обидный, колющий людской смех. Сын жалеет отца, чутким сердцем ловит его слова, но не может примириться с таким фаталистическим приятием жизни. Юродство отца, унизившего себя и жестоко, прилюдно оскорбившего его, болезненно сказалось на их отношениях. Отчаявшийся Егор Полушкин, кажется, окончательно сломился. Он порывает последние — общественные и семейные — связи: «Егор поставил жирный крест на всех работах разом. Перестал он верить в собственное везенье, в труд свой и в свои возможности, перестал биться и за себя и за семью».

Фактически от самоубийства спасли Егора хорошие люди — лесничий Юрий Петрович Чувалов и учительница Нонна Юрьевна. Люди они, что и говорить, чуткие и добрые, но, пожалуй, и самые бесцветные герои романа. Они появляются, чтобы помочь Егору обрести утраченную веру в себя, а он в свой черед выступает их доброхотным сватом и, так сказать, крестным отцом. Они исчезают после преображения героя. Похоже, что автор и удалил их для того, чтобы создать идеальные условия для трагической смерти Егора, гибнущего на посту, как положено «старшему сыну» природы, защищая дело всей жизни, о котором он просто и задушевно говорил на столичном совещании: «А природа, она все покуда терпит. Она молчком умирает, долголетно. И никакой человек не царь ей, природе-то. Не царь, вредно это — царем-то зваться. Сын он ее, старший сыночек. Так разумным же будь, не вгоняй в гроб маменьку».Егор с болью видит неблагополучие, трагедию края, он душой страдает, замечая на каждом шагу, как оторвался человек от родной природы, в каких неестественных и враждебных отношениях находится с ней. И еще — Егор знает, что надо делать. Не только знает, но и делает, оберегая и приближая природу к людям, так как глубоко уверен, что бессмысленна и пуста жизнь без поэзии, красоты, радости. Егору свойственно — и было бы данью наивному утилитаризму осуждать или превозносить его за это — уникальное, идущее от натуры отвращение к насилию, несправедливости, фальши, ячеству. Он поразительно чуток, деликатен и более всего, как и Иван Трофимович Бурлаков, боится как-либо обидеть людей. Егор — человек тихий: все грубое, резкое, бестактное ему претит, и в жизни он главным образом ценит «спокой» и благодать. Он вовсе не боец и воитель, больше склонен к самоуничижению и самоустранению, немного фаталист — в том смысле, что никого не осуждает и не винит. Естественно, что Егор прощает убийцу, но прощает как человек, наделенный большой силой, подающий милостыню слабому и презренному существу. «Не знал бы — казнил... А знаю — и милую»,— говорит он перед смертью.

Егор встречает смерть с улыбкой, радуясь тому, что не затаил ни на кого зла в душе, спокойно, как человек, которому не в чем себя упрекнуть, а потому — счастливец. «И, улыбаясь так, он как-то очень просто, тихо подумал, что прожил свою жизнь в добре, что никого не обидел и что помереть ему будет легко. Совсем легко — как уснуть». Еще лет двадцать назад иной читатель или критик возмутился бы, привел афоризм о добре с кулаками и, может быть, даже воскликнул, что именно такие вот блаженные Егоры, милующие своих врагов, и составляют идеальную среду для Бурьяновых. Вряд ли, однако, так вскинется современный читатель, умудренный опытом и хорошо знающий, с какой легкостью перерождается порой добро, вооруженное кулаками, в разновидность зла, как сложно перепутано все в жизни человеческого общества и — особенно — как велика цена даже единичного, но истинно доброго дела. Ну а помимо этого существует логика характера, и согласно ей Егор не мог не простить Бурьянова. Иначе ведь он перестал бы быть Егором. Васильев убедительно и сильно завершил роман. Вот тут бы следовало поставить точку. Но, видно, таков уж фатум писателя, непременно заключающего произведение прямым авторским послесловием. На этот раз Васильев перенес читателя в городскую квартиру, украшенную шедевром Егора, вокруг которого осторожно обносит свой большой живот хороший человек — «училка» Нонна Юрьевна, необыкновенно счастливая в браке с другим хорошим человеком — лесничим Чуваловым. Здесь чувство меры изменило писателю — досадный диссонанс, особенно режущий слух после сильного описания смерти Егора Полушкина.
* * *

Гибнет Егор Полушкин, как и пять девушек-зенитчиц, и легендарный защитник Брестской крепости Николай Плужников, и лейтенант милиции Ковалев. Гибнут на войне и в мирное время. Мало кто из героев Васильева умирает в своей постели. Смерть настигает их на посту — будь то дело защиты Родины или будничная служба милиционера и лесничего. Объяснять такое пристрастие Васильева к трагическим развязкам «жестокостью» таланта писателя было бы в высшей степени несправедливо. Но он действительно не щадит чувств читателя и иронизирует в рассказе «Старая „Олимпия"» над «оптимистическим» и «жизнеутверждающим» финалом («как и положено в кино») фильма по сценарию «мистера Тутса». На экране — счастье и благополучие, а в зале — одинокая, плачущая, оскорбленная «Тутсом» женщина. Обвинительный вердикт фальшивому и лживому искусству.

Такое «творчество» глубоко враждебно Васильеву. Более того — оно античеловечно, в какие бы ни рядилось конъюнктурно оптимистические одежды. Профессиональный и человеческий долг повелевает Васильеву оставаться верным суровой прозе жизни, правде, сколь бы ни была она трагична.

Васильев воспел в романе «В списках не значился» легендарный подвиг защитников Брестской крепости, которую так и не удалось взять: «Она просто истекла кровью...» Этот роман патетическая симфония, резко выделяющаяся в будничной, бытовой военной прозе Васильева. Чаще всего писатель обращается к «другой» войне, к нелегендарным событиям, рисуя незаметный, повседневный труд тех, кто не был на передовой, и мало что понимал в военной «стратегии». Но без труда которых не обойтись на войне.

О скромных труженицах войны, бойцах банно-прачечного отряда — сильный, впечатляющий рассказ писателя «Ветеран». Алевтина Ивановна Коникова, героиня рассказа, читает мемуары и не находит в них «своей» войны, в которой не было ни побед, ни поражений, а только один бесконечный тяжелый труд с рассвета и до темна и жуткие обыденностью впечатления, сложившиеся в ее памяти в образ войны, в яркую и страшную картину. «Алевтина Ивановна вспомнила усталость, от которой тошнило во сне, вшей на мертвых и на живых, тяжкий запах переполненных братских могил, вспомнила обугленных танкистов в сгоревших танках, двадцатилетних лейтенантов с седыми прядями в аккуратных прическах, надсадный вой пикирующих бомбардировщиков и искалеченные молодые тела — мужские и женские. Изодранные осколками, пробитые пулями, изрезанные кинжалами. И еще — своего «командующего» — сорокалетнего техника-лейтенанта с дергающейся головой и дрожащими, как у старика, руками». Война без прикрас и легенд. Вечное напоминание о том, какой ценой далась победа, о всенародном подвиге, о войне, в которой не было передовых и тыла. Не было и «негероических должностей».

С чувством боли и сострадания пишет Б. Васильев о женщинах на войне, их загубленной или опаленной юности. Все они по-особому дороги писателю: Лиза Бричкииа, Женька Комелькова, Рита Осянина, Соня Гурвич, Галка Четвертак («А зори здесь тихие...»), Мирра («В списках не значился»), героини повести «Встречный бой», рассказов «Пятница», «Старая „Олимпия"», «Ветеран». Рассказать о них, дочерях, сестрах, невестах войны, для писателя Васильева — исполнить священный долг. Вопрос совести, а значит, и жизни.

В одном литературном диалоге Васильев сказал, что задачу искусства он «видит в стремлении помочь человеку жить, а не устрашать его или будить в нем какие-то низменные инстинкты». Искусство, по глубокому убеждению писателя, «должно делать добро», «оно должно светить, оно должно греть и оно должно объединять» [1] Собственно, таков девиз Васильева-художника и нравственно-психологический фундамент его творчества. И в этом, на наш взгляд, разгадка популярности и широкой читательской среде доброго искусства Бориса Васильева.
[1] «Литературная газета», 1970, 17 ноября. Диалог Б. Васильева и М. Ульянова.

  • . Еще одна сестричка. А Васкову все они равно дороги, и ответственность у него тяжкая, двойная — перед Родиной и вверенными ему дочерьми войны.
  • необычайной военной операции. Повесть кажется написанной на едином дыхании. Захватыва
  • Васильева также имеет документальную основу — писатель рассказал в эпилоге, из каких реальных брестских впечатлений возник замысел книги. Но реальные впечатления лишь фундамент