Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Дмитрий Ищенко Териберка повесть




страница1/4
Дата23.06.2017
Размер0.58 Mb.
  1   2   3   4
Дмитрий Ищенко
Териберка
повесть

Есть такой поселок на берегу Баренцева моря – Териберка. Его даже можно найти на карте, если посмотреть на Кольский полуостров. По дороге – сто двадцать километров от областного центра Мурманска, а по жизни – все сто лет назад.


Над ним всегда дует ветер. Несется куда-то по кромке берега, по волнам и скалам. Куда торопится, не очень понятно. Рвется, мечется. Стремится прочь от этих мест. А где прибьется, неизвестно.
Живут в Териберке от силы полторы тысячи человек. Живут трудно. Из-за ветров и непогоды дорога в поселок закрыта месяца два в году. Не добраться туда никак – даже вертолетом, потому что всепогодных нет, а обычные с ураганным ветром не справляются.
Впрочем, в советские годы ветра были не меньше, но в поселке текла своя, полноценная по тогдашним меркам жизнь. Рыбакколхоз держал два десятка судов. Были свои плавмастерские и рыбопереработка. А еще коровы, хлебопекарня, две школы и медсанчасть, хорошая котельная и почта – что еще нужно для счастья в Териберке?
Сейчас от былой сытой жизни ничего не осталось. Колхоз обанкротился, мастерские закрылись, рыбзавод остановился… А самое главное, ушло то время, когда все эти блага могли вызывать безоговорочную любовь к родному очагу.
Кто смог, уехал из Териберки. Оставшиеся пристроились, как получилось, – у энергетиков, на причале, в пожарке. Почти все местные жители стали мелкими браконьерами. Ловили рыбу без разрешения, крабов таскали со дна морского, кабель пилили – каждый выкручивался, как мог. Жить-то надо. И даже пограничники с этим не спорили. Они ведь тоже не изверги – свои. Потому и закрывали глаза, если человек не наглел.
В общем, жили в Териберке, как везде. А может, даже чуть лучше, потому что пару лет назад неожиданно привалила умирающему поселку удача. Решили, что именно в это старинное поморское село придет Штокман.
Штокман – это вовсе не мифическое существо наподобие снежного человека, а Штокмановское газоконденсатное месторождение. За несколько десятков лет, прошедших с момента его открытия, оно так прочно вошло в сознание жителей севера, что из длинного сочетания слов про газ и конденсат превратилось в просто Штокман. Коротко и ясно – как фамилия далекого родственника за границей. Где-то он есть и даже, говорят, богат…
От рассказов об этом богатстве захватывало дух. Тонны арктического газа, километры суперпупертруб, проложенных по дну океана, ледостойкие платформы и технологии двадцать первого века – все это Штокман. Достаточно открыть любой рекламный буклет о нем, и увидишь идеальное будущее. Из сотен и даже тысяч отчетов, чертежей и расчетов он уже давно превратился в образ земного рая, намеченного к открытию недалеко от кромки льдов. И этот образ годами грел местных жителей не хуже самого газа. Так Штокман перестал быть просто Штокманом. А уж когда выяснилось, что та самая заветная труба с газом должна вынырнуть из арктического моря прямо в Териберке, то всем стало понятно, что поморскому поселку свезло несказанно.
Тут уж вспомнили, что Штокман – это еще и Путин, и французы с норвежцами. Они тоже потянулись в Арктику добывать те самые богатства. Без иностранцев туда все равно не добраться, да и газ потом разойдется чуть ли не по всему миру. И в центре всего – наша маленькая и забытая Териберка! Такое и представить-то трудно!
Одна проблема – до Штокмана еще дожить как-то надо. А когда он здесь появится, неизвестно.
Апрель в Териберке – странное время. Везде уже весна наступает. Даже в Мурманске кое-где асфальт из-под снега проглядывает. А в Териберке – сугробы выше крыши, дорога переметена, и в непогоду из дома выйти опасно. И с Большой землей никакой связи. Естественно, что именно в это время в Териберке приключается все самое неприятное.
Нынешний апрель не стал исключением: сгорела котельная. Запылала, как сухой стог, и всего через три часа превратилась в обугленные балки и каркасы, которые чернели на фоне заснеженных сопок. В считанные минуты ветер разметал запах гари над сопками и пеплом укрыл ложбинки между скал.
Пожарные в Териберке были. Точнее – один штатный пожарный и его добровольная дружина. Но они ничего сделать не смогли. Пламя шустро пробежало по ветхим деревянным перекрытиям допотопного строения, а уж когда огонь обнял цистерны, люди и вовсе благоразумно отошли подальше. Никто же не знает, сколько в них топлива. Может и рвануть.
Так и стояли пожарные рядом, отгоняли зевак и надеялись на чудо, что огонь не перекинется на соседние здания. И еще рассуждали, что пожар – это даже хорошо, ведь котельную все равно когда-нибудь предстояло сносить, а теперь и платить за это не надо.
В это время в соседней пятиэтажке происходила совсем другая история. Витька Михальчук мирно спал на диване в своей однокомнатной квартире, спокойно и беззаботно, словно младенец, довольный своей жизнью. Даже своей квартирой: странное и не всегда логичное сочетание коридоров, шкафов и жилых пространств нельзя было назвать ни “хрущевкой”, ни “брежневкой”, ни чем-то еще, но все равно считалось однокомнатной квартирой. Витька получил ее, когда приехал по распределению руководить местным хором народной самодеятельности. Была такая самодеятельность в советские годы в местном доме культуры.
Самодеятельность, в общем-то, осталась и сейчас. Териберский хор, в котором пели представительницы прекрасной половины Териберки от восьми до восьмидесяти, регулярно собирался каждую среду и субботу на репетиции. И даже иногда выезжал на гастроли в соседние села. Правда, здание дома культуры сильно обветшало: краска на стенах облупилась, крыша потекла, отопление стало условным, а половицы скрипели даже от дуновения ветра. Но он все равно продолжал оставаться очагом культуры.
Витька собирался уехать из Териберки, когда истекли положенные по распределению три года, но так и не сделал этого. К тому времени уже не было ни Советского Союза, ни возможности найти себе применение где-то на Большой земле. Так и остался он в Териберке с женой Людмилой, не сильно довольной выпавшим ей жребием, и родившимся сыном Мишкой.
Время шло, хормейстер все ближе подходил к возрасту, когда его следовало бы называть Виталием Петровичем, а он все оставался Витькой. И только на репетициях хора к нему неизменно обращались по имени-отчеству. Куда же от этого уедешь?
В тот день, когда приключился пожар, Витька был дома один. Сын уже несколько лет учился на судоводителя в морской академии и жил в Мурманске. В Териберку приезжал разве что на Новый год или летом. А сейчас и жена отправилась в город навестить ребенка.
Как это водится в Териберке, после отъезда жены Витька выпил. Не сильно, но тем не менее. Посидели с мужиками, поговорили о привычном: о том, что все плохо, что страну разворовали, что о людях никто не думает, да и разошлись мирно по своим квартирам.
Витька лег спать не раздеваясь, чтобы не тратить лишних времени и сил. Тем более, опять отключили горячую воду и теперь спать в одежде было еще и теплее.
Когда в три часа ночи загорелась стоявшая рядом с домом котельная, Витька тяжело оторвал голову от подушки, поднялся с кровати и подошел к окну. Под ним смутно дрожали языки пламени, и Витькины глаза наполнились ужасом. Сомнений быть не могло: горел их дом.
Не теряя времени, Витька распахнул окно:
– Горю! – почти пропел хормейстер в ночное небо. Ветер подхватил глас вопиющего и понес его над Териберкой. А Витька тем временем решительно забрался на подоконник и бесстрашно нырнул с пятого этажа.
Единственного штатного пожарного в Териберке звали Владимиром. Ему было пятьдесят с лишним лет, и никто никогда не спрашивал, как он оказался в Териберке. Казалось, он просто был ее частью, и все обращались к нему исключительно по отчеству – уважительно и по-свойски.
Когда горела котельная, Петрович как истинный профессионал находился в гуще событий. Он был захвачен видом огненной стихии и чувствовал, как в очередной раз его личная судьба и жизнь поселка сплетаются в тугой и прочный узел.
Тем острее резанул слух странный высокий крик, который диссонансом ворвался в эту почти эпическую картину сквозь треск огня и порывы ветра. Поначалу Петровичу даже показалось, что это вовсе не крик о помощи, а выражение универсальной радости от того, что в облике ветхой котельной сгорает старая жизнь.
Петрович оторвал взгляд от пламени и огляделся. Никто из стоявших рядом так голосить не мог. Главный пожарный чуть растерянно повернулся к домам. В этот же самый момент он увидел Витьку. Тот стоял в окне пятого этажа, широко расставив ноги и раскинув руки. Спустя мгновение Витька шагнул в открытый териберкский космос.
Сердце пожарного похолодело, и он рванул к точке Витькиного приземления. В едином порыве за ним устремилась вся его дружина.
Пьяному люду в нашем отечестве всегда везло. Об этом знали испокон веков, и за последнее тысячелетие на этой территории земного шара мало что изменилось. Витька благополучно приземлился в сугроб, наметенный под его домом за девять териберских зимних месяцев, и начал постепенно приходить в себя, принимая снежные ванны.
Только тут до него стало доходить, что, пожалуй, он погорячился, сиганув из окна собственной квартиры. Дом-то ведь не горел, как оно показалось сначала. Ну да ладно, зато проветрился, решил Витька и потянулся вверх, чтобы выбраться из сугроба, да не тут-то было. Острая боль укусила ноги и противно отозвалась по всему телу. Витька потерял сознание, так толком и не придя в него.
– Живой? – непонятно кого спросил Петрович, добежав со своею пожарной дружиной до Витьки.
– Разбился… – сказал кто-то из его спутников, разглядывая неподвижно лежавшего на снегу местного экстремала.
– Да нет… Живой. Вон, дышит…
– Точно дышит!..
– Тащи его!
Тут Витька застонал.
– Точно живой! – радостно произнес Петрович, словно в этом была его личная заслуга. – Но покалечился! Молодец! Куда ж его теперь?
– Давай к Семеновне, она вон там, на первом этаже.
– В пять утра? – попытался кто-то проявить деликатность.
– Так она все равно встает рано. К ней можно…
И пусть только кто-нибудь попробует сказать, что мы занимаемся не своим делом, размышлял Петрович, укладывая Витьку на доски, из которых сделали носилки. Человека спасаем!
И пожарная дружина потащила покалеченного человека к Семеновне мимо догорающей котельной. Хоть и не спасли котельную, успокаивал себя Петрович, зато Витька – единственный, кто пострадал на пожаре. Да и то – по своей же глупости.
В пять утра Семеновна уже была на ногах и быстро открыла дверь:
– А у меня еще не готово, – растерянно развела она руками, когда увидела на пороге целую толпу клиентов. – Я только поставила…
– Да мы не за самогоном, – проскрипели рассохшимися половицами мужики. – У нас Витька пострадал.
– Я тут ни при чем, – встала в оборонительную позу Семеновна. – Да, он вчера брал, но я сама проверяла качество. Вы же знаете: я что попало не гоню…
– Успокойся, – тихо и властно произнес Петрович. – И пропусти.
Казалось бы, бизнес Семеновны давно должен был приказать долго жить. Однако с приходом рынка самогоноварение в лету не кануло. Как объясняли мужики, Семеновна давала хорошее качество по правильной цене. Еще неизвестно, что там привезут в сельпо, а тут – гарантия в шаговой доступности.
Витьку положили на диван. И только тут заметили, что он прыгнул в окно в тапочках, которые странным образом так и остались при нем, несмотря на полет и приземление в сугроб. Семеновна бережно сняла их и поставила рядом с диваном.
– А теперь – за врачом, – окончательно вошел в роль старшего на рейде Петрович. – Она – в соседнем доме.
Сразу несколько человек рванули исполнять поручение начальника пожарной службы.
– Только живо! – бросил он им вслед и сел на стул рядом с изголовьем пострадавшего. Левой ладонью он подпер подбородок и положил локоть на стоявший рядом стол, живо напомнив этой позой картину Пикассо “Абсент”.
Семеновна заботливо подошла к Петровичу, чуть наклонилась к нему и доверительно спросила:
– Выпьешь? – В ее голосе звучало искреннее участие.
– Ты что! – возмутился Петрович и неопределенно махнул рукой в сторону. – У меня там пожар.
– Ну хотя бы чаю…
– Чаю давай.
Но до чая у них дело не дошло: в коридоре вновь раздался топот шумных ног. В комнату ворвалась добровольная пожарная дружина и с ходу выпалила:
– Врач уехала в Мурманск! Сдавать дела перед увольнением…
– А вместо нее кто? – со слабой надеждой и возмущением в голосе спросил Петрович.
– Никого! – бодро ответили гонцы. – И дорога переметена.
– И штормовое предупрежденье…
– И как же теперь Витька? – спросил кто-то из задних рядов дружины.
Вопрос так и повис в воздухе.
– Где этот гребаный Петрович?! – заглушая ветер, орал глава Териберки Ягайцев, когда наконец-то добрался до сгоревшей котельной. Глава жил в соседнем поселке, который назывался Старой Териберкой, а котельная стояла в Новой. Разделение это было условным и актуальным разве что для местных жителей. Впрочем, чтобы добраться из одной части Териберки в другую порою уходило больше часа, не говоря уже про непогоду. Ягайцев прибыл на место, когда, собственно, от котельной осталось одно пепелище.
Местный мэр был в тех краях небезызвестным рыбацким капитаном. Всю жизнь он ходил в море, однако несколько лет назад спалился на браконьерстве. Надел на трал “рубашку” – дополнительный мешок с более мелкой ячеей – и не успел обрубить концы, когда нагрянула рыбоохрана.
Хуже всего было то, что к нему на борт поднялись не российские, а норвежские инспекторы. А с ними уж точно не договоришься. И так и сяк попробовал Ягайцев, да ничего не получилось. И тогда он понял, что единственный способ выбраться из передряги – обычное бегство.
Для порядка он, конечно, предложил инспекторам покинуть судно, но те отказались, и Ягайцев с иностранцами на борту дал деру из норвежских вод в Мурманск.
Суд над браконьером тянулся несколько лет. В результате Ягайцев избежал наказания, но был лишен возможности работать в море. И тогда капитан-браконьер подался в политику. Так он стал мэром небольшого, но гордого поселка на конце газовой трубы, которая пока еще не появилась из пучин моря.
Осмотрев пепелище, Ягайцев понял, что теперь самое главное – определить крайнего. Того, кто будет отвечать за пожар и за то, что поселок зимой остался без тепла и горячей воды. Вот и закричал он что было мочи:
– Ну, где этот гребаный Петрович?! Фа-а-а?! – с повышающейся от ветра интонацией взывал к вечности человек, ответственный за очень малую ее часть в очень ограниченный период времени на крохотном пятачке, называемом Териберкой.
От Териберки до Мурманска – сто двадцать километров по автомобильной дороге. Когда она открыта, разумеется. По прямой – не больше семидесяти. Это если погода летная и есть вертолетная оказия. Что тоже бывает не часто. А вот для ветра таких ограничений нет. Для него погода всегда летная. И чем суровее шумит Баренцево море, чем строже бьются волны о скалистый берег, тем ему веселее. Тем быстрее он долетает от Териберки и до Мурманска, и до Норвегии, а это от Мурманска по прямой еще километров сто. И жизнь там совсем другая. Но ветер тот же самый…
Директор по маркетингу сети недорогих норвежских отелей Фруде Янсон сидел на кровати в шикарном номере мурманской гостиницы. Он заселился сюда неделю назад. Но, похоже, уже и сам не очень понимал, зачем. Дела, ради которых он приехал в Мурманск, стояли, как лед в Арктике, и вовсе не собирались таять, несмотря ни на какое глобальное потепление.
За последние семь дней, проведенные в номере мурманской гостиницы, Янсон не брился ни разу, не разговаривал ни с одним норвежцем и даже толком не знал, что происходит у него на родине. Его глаза опухли из-за поврежденного распорядка дня, накопившегося раздражения и опустошенного гостиничного бара.
Фруде привстал с кровати и открыл окно. В номер ворвался ветер, который, как ему показалось, был гораздо холоднее, чем в его Норвегии. А вместе с этим порывом в воздухе мелькнуло какое-то странное “Фа-а-а!”
И тут у Фруде возникло ощущение, что этот вечер почти один в один напоминает другой – тот, что он провел в очень похожем гостиничном номере в соседнем с российской границей норвежском городе Киркенесе три месяца назад.
Тогда он точно так же открыл окно и почти тут же закрыл его, когда в комнату ворвались крики потомков диких викингов, сидевших в соседнем баре. В тот день, как и сейчас, Фруде не был расположен к веселью.
Он отдавал себе отчет, что руководство его компании не случайно решило провести годовое собрание акционеров на самом севере Норвегии, в крохотном отеле, за который Фруде нес персональную ответственность. В минувшем году именно эта гостиница принесла компании наибольшие убытки. И уже вскоре виновным за это корпоративное преступление, судя по всему, будет назначен именно он.
Фруде грустно сел на диван перед разложенным на стеклянном журнальном столе годовым отчетом и тяжело вздохнул. Завтра от него ждали не только объяснения причин провала предложенной им “северной стратегии развития бизнеса”. Про мировой кризис и спад в экономике Севера Европы все знают и без него. Строго говоря, для этого совсем не обязательно быть директором по развитию сети гостиниц. От него ждали другого.
Фруде тоскливо перелистывал бумаги. Сначала справа налево, потом слева направо. От перемены мест слагаемых количество умных мыслей не прибавлялось. Не найдя в годовом отчете истины, он поднялся и дошаркал до ванной комнаты. В зеркало на него смотрел небритый мужчина средних лет с потухшим взором.
Мужчина Фруде не понравился.
Он сполоснул лицо и провел мокрыми руками по волосам. Оптимизма от этого не прибавилось. Не найдя в ванной успокоения и ни одной свежей мысли, Фруде вернулся в комнату. На стол он даже не взглянул.
Присев на корточки, он открыл бар и выудил оттуда банку пива. Потом выпрямился и обреченно сел, а потом и лег на застеленную кровать. Несколькими движениями он сгреб подушки в изголовье. Устроившись на них, Фруде принялся переключать телеканалы с помощью пульта. NRK-1, NRK-2, ВВС, Yulis-radio, закодированная эротика. Он опять вздохнул и посмотрел на годовой отчет, потом опять вернул взгляд на светящуюся табличку, требовавшую оплатить мирские радости.
Фруде отхлебнул пиво. На фоне годового отчета ничто его не вдохновляло, и Фруде продолжил бессмысленный поиск новых каналов: японский, шведский и даже китайский… А это, кажется, русский… В душе у директора шевельнулось недоумение. Русский канал? Странно. Он не мог вспомнить, когда было принято решение подключить его. И было ли оно вообще. Хотя в Киркенесе с его близостью к русской границе такой канал, может быть, и нужен… Но почему без его ведома?..
Ну ладно, единичка так единичка, подумал Фруде, увидев знакомую по родному телевидению передачу “Миллионер” в русском варианте. И устало решил, что все эти шоу на одно лицо по всему миру.
Наутро Фруде заставил себя почувствовать бодрость.
Он открыл окно, принял холодный душ, сходил на завтрак.
На родной территории отелей, которые он призван развивать, ему просто нельзя не источать энергию, говорил Фруде сам себе и потому сдержанно улыбался всем, демонстрируя спокойствие и уверенность.
За завтраком между бутербродом с икрой трески, яйцом и ломтиками бекона, он пролистал газету. Ничего нового. За чашкой кофе Фруде окончательно понял, что крах неизбежен, – у него не было никаких свежих идей.
Когда он вошел в конференц-зал, черные и серые пиджаки сидели за большим круглым столом. Они о чем-то тихо переговаривались друг с другом, пока не появился Фруде.
Все выжидательно и даже с сочувствием посмотрели в его сторону. Они знали, кто будет крайним.
Фруде сухо поздоровался со всеми.
Еще несколько томительных минут он выуживал из своего портфеля бесполезные бумаги, перекладывал их то слева от себя, то справа. Потом рылся в кожаных недрах в поисках ручек, карандашей… И так до бесконечности.
Большой босс вошел в зал медленно и тихо. Зато все остальные поднялись очень громко. Фруде – вместе со всеми. Правда, именно в этот момент ручки, которые лежали рядом с его блокнотом, покатились по столу и с шумом упали на пол. Что окончательно вселило в собравшихся уверенность, что дни Фруде Янсона на посту директора по развитию сочтены.
Большой босс был человек преклонного возраста – никак не меньше восьмидесяти. Он был старшим в компании, хотя и не вникал глубоко в ее управление. Для этого он держал свиту помощников, экспертов и консультантов. А сам лишь изредка появлялся на ответственных мероприятиях.
Сказать по правде, организаторы годового собрания не были убеждены, приедет ли босс сюда. Он мог делегировать свои полномочия кому-либо из собравшихся, что еще больше упростило бы принятие решения по Фруде. Но все-таки большой босс лично приехал в Киркенес, а это создавало дополнительную интригу.
Глава компании сел во главе стола и кивком головы дал понять, что можно начинать. Топ-клерки зашелестели бумагами. Это означало, что они начали работать.
В этот момент для Фруде все переменилось удивительным образом.
Он перестал вслушиваться в обилие звучавших фраз и неожиданно для себя погрузился в совершенно иную реальность.
Эта реальность открылась на той странице центральной газеты, до которой он так и не добрался за завтраком, но на которой свернул свежий номер его сосед.
Сосед пробежал глазами спорт, погоду и забыл про газету, положив ее под стопку бумаг, однако Фруде этого было достаточно. На краешке газетного листа, наискосок, в реальную жизнь прорывалось название старинной русской деревни – “Teriberka”.
Что-то смутное извлекал из своего сознания Фруде, повторяя его про себя: про Штокман, про газ, про французов и про норвежцев, которые хотят там работать… И неожиданно он почувствовал воодушевление в тот самый момент, когда ведущий объявил, что все готовы заслушать его – то есть Фруде – отчет.
Отчет был, прямо скажем, так себе. Неутешительным. На его фоне Фруде выглядел мальчиком для битья. И по окончании доклада его автора действительно собирались бить, задавая неудобные вопросы. Все карты спутал не вовремя проснувшийся большой босс.
Вместо того чтобы потоптаться на костях потерпевшего фиаско директора, он как-то сразу, неожиданно перешел к финалу:
– Ну и что ты предлагаешь? – спросил он Фруде на “ты”, потому что формы “вы” в норвежском языке просто нет.
– Знаешь, – ответил Фруде, естественно, тоже на “ты”, – я предлагаю построить норвежский отель в Териберке. Это будет первый европейский отель в будущей газовой столице России. И этот отель будет наш!
Все озадаченно посмотрели на Фруде, пытаясь оценить его наглость, но он вовсе не выглядел смущенным.
– Там будет газ, придет “Статойл”, “Тоталь”, “Газпром”. Там – будущее! – спокойно заявлял Фруде, давая понять, что эти аргументы не единственные в его багаже.
– Неплохо, неплохо, – кивал в ответ большой босс. – Очень неплохо…
Потом большой босс ненадолго задумался.
Всем казалось, что бегут не секунды, а минуты, а для Фруде и вовсе – часы! Если бы в Норвегии в это время года жила хотя бы одна муха, ее можно было бы услышать аж за сотню миль. Но мух здесь не водилось, и только Фруде показалось, что откуда-то издалека прилетел странный выдох “Фа-а-а!” Он нервно посмотрел в окно. Оно действительно было чуть приоткрыто: норвежцы помешаны на свежем воздухе.
– Ну вот ты этим и займешься, – сказал большой босс и кивнул Фруде, словно сообщая, что он свободен, а экзекуция окончена.
Так Фруде оказался в Мурманске.
Несколько месяцев Фруде вел переговоры с русскими партнерами по телефону. Параллельно оформлял бумаги, запрашивал визы и разрешения. И вот когда, казалось, все формальности были согласованы и даже выплачены предварительные взятки, сама природа встала на его пути. Он приехал в Мурманск, но ураган замел перед ним дорогу в Териберку. И сейчас Фруде вновь находился на грани отчаяния. Оно становилось еще глубже оттого, что завтра в Мурманск ни с того, ни с сего решил приехать большой босс. Он пожелал лично осмотреть объекты в Териберке, которые предлагает купить его подчиненный Фруде Янсон.
Про непогоду в Териберке босс, конечно, поймет, рассуждал Фруде. Но второй раз сюда уже не приедет. И одному Оддину известно, чем такое стечение обстоятельств грозит карьере Фруде. Так что он вновь пребывал в не свойственной норвежцам тоске…
  1   2   3   4