Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Джон Ячменное Зерно глава первая




страница1/11
Дата27.06.2017
Размер2.17 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11
Библиотека

Джек Лондон


Джон - Ячменное Зерно
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Эта мысль созрела у меня однажды в день выборов. В послеполуденный час

я спустился с фермы по Лунной долине в маленькое селение, чтобы сказать

свое "да" или "нет" по поводу разных поправок к конституции штата

Калифорния. Было жарко, и я выпил несколько рюмок перед тем, как опустить

свой бюллетень, и две-три после. Покончив с делами, я верхом поехал

обратно горной тропой вдоль наших виноградников и пастбищ. К себе на ферму

я прибыл к вечеру и успел еще разок выпить перед ужином.

- Ты голосовал за женское равноправие или против? - осведомилась

Чармиан.

- За!


Она издала возглас удивления, ибо должен признаться, что в дни

молодости я, несмотря на свой пылкий демократизм, был противником женского

равноправия. С годами я выработал в себе известную терпимость, поняв, хотя

и без восторга, общественную неизбежность этой реформы.

- Все-таки объясни, почему ты голосовал за? - допытывалась Чармиан.

Я принялся объяснять многословно и сердито. И чем больше говорил, тем

сильнее злился. (Нет, я не был пьян. Ведь я ехал на Разбойнике. Интересно

знать, какой пьяный усидел бы на этой лошади!)

Пьян не пьян, но возбужден я был изрядно, в голове приятно шумело, в

общем, я чувствовал себя в ударе.

- Как только женщины добьются избирательного права, они потребуют

сухого закона, - сказал я. - Тогда тебе крышка, Джон - Ячменное Зерно! Уж

они-то, жены, сестры, матери, угробят тебя наверняка!

- А мне ведь казалось, что Джон - Ячменное Зерно - твой друг, -

заметила Чармиан.

- Да, друг. Нет, нет, какое там! Никогда он мне не был другом. Когда я

с ним, мне чудится, что мы друзья, но тут-то я меньше всего ему предан. Он

король обманщиков. Он правдивейший из правдивых. Он окрыляет человека. Но

он в союзе и с Курносой. Путь, который он указывает, ведет к обнаженной

правде и к гибели. От него и прозрение и безумие. Он враг жизни, он учит

мудрости, но мудрости потусторонней. Он кровавый убийца, губитель молодых

жизней.


Чармиан глядела на меня с недоумением.

А я уже не мог остановиться. Да, действительно я был в ударе!

Мозг работал четко. Каждая мысль сидела в своей клетке, готовая

вырваться наружу, словно узник, ждущий в глухую полночь сигнала к побегу.

И каждая мысль была, как откровение, точная, четкая, образная. Алкоголь

озарил мой мозг ярким светом. Джон - Ячменное Зерно пожелал излить свою

душу и выбалтывал сокровенные тайны моими устами. Картины прошлого

воскресали у меня в голове, сменяясь ряд за рядом, точно войска на параде.

Я был властен отбирать их в любом порядке. Я полностью владел своими

мыслями, распоряжался словами, подкреплял их примерами из своего богатого

жизненного опыта. В этом и есть колдовская сила Джона - Ячменное зерно: он

изощряет ум, нашептывает роковые истины, освещает серость жизни багряными

лучами прозрения.

Я бегло обрисовал Чармиан свое прошлое, коснулся главных черт своей

натуры. Я не потомственный алкоголик. Никакого органического влечения к

алкоголю у меня нет. В этом смысле я рос нормальным человеком. Привычка к

алкоголю у меня благоприобретенная, и я немало выстрадал, пока привык

пить. Вначале меня тошнило от спиртного хуже, чем от лекарств. Я до сих

пор ненавижу его вкус. Я пью только ради того, чтобы быть "под хмельком",

а в возрасте от пяти до двадцати пяти меня и это не привлекало.

Потребовалось двадцать лет насилия над организмом, чтобы преодолеть

отвращение к алкоголю и создать к нему привычку.

Я рассказал Чармиан, как познакомился с алкоголем, как болел после

каждой выпивки, и привык к нему лишь потому, что он оказывался всегда под

рукой. Под рукой - это даже не то слово. Все увлечения в период

формирования моей личности толкали меня к алкоголю. Мальчишкой, продавая

газеты, в годы юности, плавая матросом, работая рудокопом и просто

странствуя в чужих краях, я всегда видел, что где бы ни сходились мужчины

- обменяться мыслями, пошутить, покуражиться, похвастать, отдохнуть от

вечного отупляющего труда и забыться, - на столе непременно появлялась

бутылка. Местом сборищ был кабак. Люди собирались там за бутылкой, как

собирались в седой древности их первобытные предки вокруг кочевого костра.

Я напомнил Чармиан про лодочные домики на южных островах Тихого океана,

куда ее не допускали. Курчавые туземцы пировали и пьянствовали там без жен

- для них это была святая святых, для женщин - табу, нарушение которого

каралось смертью.

Кабак помог мне в юношеские годы уйти от мелочной женской опеки, открыв

передо мной широкий свободный мужской мир. Все пути вели в кабак. Тысячи

неведомых дорог сходились там и расходились оттуда по всему свету.

- Привычка к алкоголю создалась у меня из-за того, что он был доступен,

- вот где корень зла, - заключил я свой рассказ. - Мне он совсем не

нравился. Я смеялся над ним. А в конце концов стал пьяницей. Двадцать лет

я прививал себе вкус к крепким напиткам, потом еще десять лет заставлял

себя их полюбить. И никогда мне это не доставляло радости. По натуре я

человек простодушный, жизнерадостный. Но когда со мной Джон - Ячменное

Зерно, я становлюсь мрачным пессимистом и испытываю все муки ада.

Впрочем, нужно отдать ему должное, - поспешил я добавить, как привык

это делать всегда. - Джон - Ячменное Зерно режет правду в глаза. Вот в чем

его сила. Так называемая житейская правда - вовсе не правда. Это та

непременная ложь, которая поддерживает жизненные устои, а Джон - Ячменное

Зерно не оставляет от нее камня на камне.

- И вряд ли этим оказывает большую услугу жизни! - вставила Чармиан.

- Ты права, - согласился я. - В этом-то вся трагедия. Если на то пошло,

он скорее играет на руку смерти. Вот почему я нынче голосовал за женское

равноправие. Вспомнил всю свою жизнь и понял, что стал пьяницей оттого,

что алкоголь был всегда слишком доступен. Поверь, не так уж много людей

рождаются алкоголиками. К слову сказать, само это понятие требует разъясне

ния. Алкоголик - это тот, кто органически не может существовать без вина и

бессилен бороться со своей страстью. А большинство пьющих - вовсе не

прирожденные алкоголики. Ни первая, ни двадцатая, ни даже сотая рюмка не

доставила им удовольствия. Пить они приучились так же, как приучаются

курить, хотя, впрочем, второе куда проще. Причина одна - доступность

алкоголя. Женщины это знают. Расплачиваться за все приходится им,

бедняжкам, - женам, матерям, сестрам. Зато когда их допустят к урнам, они

потребуют запрещения спиртных напитков.

И это будет очень полезно: избавит молодое поколение от многих бед. Не

видя вина, не питая к нему слабости, люди не станут даже вспоминать о нем.

В результате жизнь подростков и юношей сделается содержательнее. И жизнь

девушек, их будущих подруг, тоже.

- Почему бы тебе не написать об этом на благо грядущих поколений? -

сказала Чармиан. - Чтобы жены, сестры и матери поняли, за что им следует

голосовать.

- Воспоминания алкоголика? - поморщился я, - вернее, не я, а Джон -

Ячменное Зерно: ведь он уже сидел во мне и слышал мою

покровительственно-благодушную болтовню. Только он, Ячменное Зерно,

способен вдруг превратить улыбку в презрительную гримасу.

- Нет, - сказала Чармиан, привыкшая по-женски не обращать внимания на

его грубые выпады. - Ты ведь доказываешь, что ты не алкоголик, не запойный

пьяница, а свел дружбу с бутылкой лишь потому, что она была всегда излишне

доступна. Вот об этом и напиши и назови свою книгу "Воспоминания об

алкоголе".

ГЛАВА ВТОРАЯ


Итак, я приступаю. Прошу читателя выслушать меня сочувственно,

постараться понять меня и других, о ком я здесь пишу, разобраться в

обстановке, которая нас окружала. Прежде всего надо сказать, что я пьяница

со стажем, хотя врожденной склонности к спиртным напиткам никогда за собой

не замечал. Я не глуп. Я не скотина. По части выпивки прошел всю науку,

какая есть, и всегда знаю меру. Меня никогда не приходится укладывать

спать. И не надо поддерживать, чтобы я не упал. Короче говоря, я

нормальный, обыкновенный человек и пью, как все.

Об этом я и намерен написать: о влиянии алкоголя на нормального,

обыкновенного человека. Не буду касаться поведения запойных пьяниц и не

намерен их защищать; такие экземпляры составляют ничтожное меньшинство.

Все пьющие делятся, в общем, на два типа. Первый хорошо известен всем:

это глупое, тупое существо, всегда в дурмане, ходит широко расставляя

ноги, словно в качку матрос, часто валяется в канавах, а уж когда

нахлещется, видит синих мышей и розовых слонов. Это тот самый забулдыга,

который дает юмористам неисчерпаемый материал для карикатур.

Пьяница второго типа наделен воображением и проницательностью. Даже

когда в голове у него шумит, он сохраняет привычную устойчивость - не

пишет вензеля на мостовой, не валится с ног, хорошо знает, где он и что с

ним происходит. Власть алкоголя распространяется лишь на его мозг, но не

на тело. Такой человек бывает блестящим, остроумным, душою общества.

Бывает и провидцем в космических масштабах, с железной логикой, нередко

облеченной в форму силлогизмов. Алкоголь рассеял все иллюзии, раскрыл ему

горькую правду о том, что душа его скована железным обручем долга. В этот

час Джон - Ячменное Зерно коварно показывает свое могущество. В канаве

валяться - дело не хитрое. Но удержаться и не пасть - мучительнейшая

пытка, если ты прозрел и понял, что тебе дано одно только право -

покончить с собой. В этот час прозрения становится очевидной истина, что

познаваемы только законы жизни, но смысл ее - никогда. И это страшный час!

Сам о том не догадываясь, ты ступаешь на смертную стезю.

Ослепительный свет вдруг пронизывает все. Бессмертия не существует -

это небылица, плод душевного смятения, посеянного страхом смерти и

усугубленного воображением, будь оно трижды проклято! Человек лишен

инстинкта смерти: когда настает последний час, у него не хватает воли

умереть. И потому он тешит себя обманом, будто ему удастся перехитрить

судьбу и вырвать у нее вторую жизнь - за гробом; истлевать во тьме могил,

испепеляться в печах крематория - это удел других! Зато уж тот, кому Джон

- Ячменное Зерно сорвал повязку с глаз, постиг всю правду. Всех ждет один

конец. Под луной ничто не ново, в том числе и миф о бессмертии, это -

утеха малодушных. А ты, ты крепко стоишь на земле, ты знаешь, что и как.

Плоть, вино, блеск ума, солнечные лучи, звездная пыль - вот из чего

сработан на краткий срок непрочный механизм, и сколько ни будут стараться

ученые богословы и медики, все равно конец один - на свалке.

Разумеется, такие приступы меланхолии не что иное, как душевное

заболевание, которым человек с воображением расплачивается за дружбу с

Ячменным Зерном. Дураку гораздо легче.

Он напивается до бесчувствия, спит одурманенный, и если видит сны, то

всегда сбивчивые. А человеку с головой Джон - Ячменное Зерно посылает

безжалостные и призрачные силлогизмы Белой Логики. И этот человек начинает

взирать на жизнь с ее суетой желчным взглядом немецкого

философа-пессимиста. Развенчивает все иллюзии. Переоценивает все ценности.

Добро - это зло, правда - обман, жизнь - не больше как шутка. В своем

маниакальном бреду, убежденный, как Бог, в собственной правоте, он видит

только дурное. Жена, дети, друзья в свете Белой Логики - лицемеры и

обманщики. Уверовав, что видит их насквозь, он замечает в них только

мелочность, ничтожество, скудоумие и нравственную нечистоплотность. Он их

раскусил и понял, что это убогие, маленькие себялюбцы, жалкие смертные,

чья жизнь быстротечнее, чем век мотылька. Они не распоряжаются своей

судьбой. Они рабы случая.

И он тоже. Он это понял. Но также понял, что он другой: он все видит,

все знает. Единственное право, которым он обладает, - право покончить с

собой. И это очень плохо. Ведь человек рождается на свет, чтобы жить,

любить и быть любимым. А Джон - Ячменное Зерно толкает его на самоубийство

- быстрое или медленное:

пустить пулю в лоб или шаг за шагом уходить из жизни на протяжении

многих лет. Кто свел с ним дружбу, тому не избежать этой роковой,

справедливой расплаты.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В первый раз я напился, когда мне было пять лет. День был жаркий, мой

отец пахал в поле за полмили от дома. Меня послали отнести ему пива. "Да

смотри, не расплескай по дороге!" - наказали мне на прощание.

Пиво было, помнится, в деревянном ведерке с широким верхом и без

крышки. Я нес его и плескал себе на ноги. Я шел и размышлял: почему это

пиво считается такой драгоценностью? Небось, вкусно! А то почему мне не

велят его пить? Ведь все, что родители запрещают, всегда очень вкусно.

Значит, и пиво тоже.

Уж эти взрослые понимают, что к чему! А тут, как назло, полное ведро.

Пиво выливается мне на ноги и на землю. Чего же зря добру пропадать? Никто

не узнает, пролил я или выпил?

Я был так мал, что пришлось сесть и поставить ведерко себе на колени,

чтобы отхлебнуть. Сперва я лизнул пену. Бог ты мой!

Где же этот дивный вкус? Значит, не в пене, уж слишком она противная.

Тут я вспомнил, что взрослые ее сдувают и только потом пьют. Я сунул нос в

ведро и принялся лакать густую жидкость. Ну и дрянь же! Все-таки я пил. Не

может быть, чтобы взрослые так ошибались! Трудно сказать, сколько я выпил

тогда:


я был карапуз, а ведро казалось огромным, а я все хлебал, не отрываясь,

погрузив лицо по самые уши в пену. Но глотал я, признаться, как лекарство:

меня тошнило, и хотелось скорее покончить с этим мучением

Наконец я встал, передергиваясь от отвращения, и пошел дальше.

Наверное, после все же будет приятно, думал я. По пути я прикладывался к

ведерку еще несколько раз, и вдруг заметил, что там изрядно недостает. Но

я вспомнил, что пиво размешивают, и, схватив палочку, принялся мешать,

пока пена не вздулась до краев.

Отец ничего не заметил. Ему очень хотелось пить, и, быстро осушив

ведерко, он снова взялся за плуг. Я попробовал пойти рядом, но, сделав

несколько шагов, упал под лошадь, едва не напоровшись на стальной лемех.

Отец так резко осадил назад, что лошади едва не растоптали меня. Потом

отец рассказывал, что я был на волосок от гибели. Смутно помню, как он нес

меня на край поля, где росли деревья, и все передо мной качалось и ходило

ходуном. Меня страшно тошнило и мучил страх, что я совершил дурной

поступок.

Я проспал под деревьями до вечера. На закате отец разбудил меня, и, с

трудом поднявшись, я побрел за ним. Я был еле жив: ноги казались

свинцовыми, резало в животе, к горлу подступала тошнота. Я чувствовал себя

отравленным. Собственно говоря, это и было самое настоящее отравление.

После этого случая у меня надолго пропал интерес к пиву, так же как к

кухонной плите, о которую я однажды обжегся.

Да, взрослые правы. Пиво не для маленьких. Взрослым что - они пьют, не

моргнув глазом! Да им и касторка нипочем, и разные пилюли! А я проживу и

без пива. И прожил бы всю жизнь, если бы не обстоятельства. В той среде,

где я рос, Джон - Ячменное Зерно манил к себе на каждом шагу. От него

невозможно было спрятаться. Все дороги вели к нему. И за двадцать лет

общения с ним, приветствуя его при встречах и восхваляя без всякой

искренности, я в конце концов привязался к этому негодяю.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Мой второй поединок с Джоном - Ячменное Зерно состоялся, когда мне

исполнилось семь лет. На сей раз меня подвело воображение: страх толкнул

меня к алкоголю. Наша семья, занимавшаяся сельским хозяйством, переехала

на новую ферму в округ Сан-Матео, к югу от Сан-Франциско, на пустынное,

голое побережье. В те времена это была совершенная глушь, и моя мать

частенько напоминала нам с гордостью, что мы коренные американцы, не то

что другие фермеры - разные ирландцы да итальянцы.

Однажды воскресным утром - не помню сейчас, по какому поводу, - я

очутился на ферме Морриси. Там собралась молодежь с окрестных ферм. Были и

люди постарше, которые начали пить еще спозаранку, а то и со вчерашнего

вечера. Все члены обширной семьи Морриси, многочисленные сыновья и

племянники, были как на подбор: крупные, здоровые, в тяжелых сапогах, с

зычными голосами и внушительными кулачищами.

Внезапно со двора раздались вопли девушек: "Караул! Дерутся!" Мужчины

выскочили из кухни и кинулись туда. Во дворе сцепились два полуседых

краснолицых великана. Один из них носил прозвище Черный Мэт - по слухам,

он убил когда-то двух человек. Женщины визжали, крестились и бормотали

молитвы, многие закрывали лица руками, хотя и поглядывали между пальцев.

Зато уж я смотрел во все глаза. Можно сказать без преувеличения, что я был

самым заинтересованным зрителем.

А вдруг мне повезет, и я увижу убийство! Или, по крайней мере, хотя бы

настоящую мужскую драку! Каково же было мое разочарование, когда

оказалось, что Черный Мэт и Том Морриси, обхватив друг друга за пояс и

поднимая ноги в огромных сапожищах, просто топчутся на месте, как пара

дрессированных слонов. Для хорошей драки они были слишком пьяны. Тут

подоспели миротворцы и увлекли их обратно на кухню, чтобы вспрыснуть

восстановление прежней дружбы.

Скоро все уже опять говорили разом, из богатырских глоток мужчин,

привыкших к труду на вольном воздухе, неслись веселые возгласы и смех.

Виски развязало языки этим обычно молчаливым фермерам. А я, готовый в

любой миг пуститься наутек, замирая от страха, заглядывал в открытую дверь

и дивился, что за непонятные люди эти взрослые. Чего это вдруг Черный Мэт

и Том Морриси уселись в обнимку, навалились грудью на стол и громко

всхлипывают?

Кухонный пир продолжался, и девушки во дворе забеспокоились. Они знали,

чем обычно кончаются такого рода пирушки, и с минуты на минуту ожидали

беды. Свидетелями быть никому не хотелось. И вот кто-то предложил

отправиться всей компанией на большую итальянскую ферму в четырех милях от

Морриси, где можно потанцевать. Долго не раздумывая, юноши и девушки

разделились на пары и двинулись по песчаной дороге. Я заметил, что каждый

юноша поспешил пристроиться к своей симпатии, - уж предоставьте

семилетнему всезнайке быть в курсе амурных дел своих соседей! И даже мне

доверили даму: маленькую ирландочку одних со мной лет. В этой

непринужденной компании, кроме нас, детей не было. Самой старшей паре было

от силы двадцать лет, а большинству мальчишек и девчонок - эдак

четырнадцать - шестнадцать. Мы же с ирландочкой представляли самый юный

возраст и шли, держась за руки, хотя время от времени, подзадориваемый

старшими, я обхватывал ее за талию. Но так идти было неудобно. Однако я

шествовал весьма горделиво, и в это солнечное воскресное утро дорога меж

песчаных холмов не казалась мне длинной и мрачной. Смотрите, и, у меня

есть подружка, я тоже теперь взрослый!

Итальянская ферма принадлежала холостякам. Нас встретили очень радушно.

Всех угостили красным вином и стали сдвигать мебель в просторной столовой,

освобождая место для танцев.

Ребята плясали с подружками под аккордеон. Мне эта музыка показалась

восхитительной, ничего лучше я никогда не слыхал. Молодой итальянец с

аккордеоном даже умудрялся вскакивать и танцевать, схватив в объятия свою

девушку и играя за ее спиной.

Сам я не участвовал в танцах, я сидел за столом и восхищенно таращил

глаза. Ведь я был еще малышом и новые впечатления впитывал с величайшей

жадностью. Время от времени наши ирландские ребята подходили к столу и

наливали себе вина; было весело, и у всех было хорошее настроение. Но вот

некоторые начали спотыкаться танцуя и даже падать, а один парень забился в

угол и там уснул. Их подружки обиделись и собрались уходить, но другие

беззаботно хихикали: мол, нам-то что, пускай!

Хозяева предложили и мне выпить за компанию, но я отказался. Я еще не

забыл истории с пивом и не собирался пополнять свой опыт. На беду, молодой

итальянец Питер, коварная душа, заметив, что я сижу один, вдруг воспылал

участием и протянул мне через стол полстонки вина. Я отказался. Лицо его

сразу приняло суровое выражение, и он еще настойчивее предложил мне

выпить. И тут на меня напал страх - причину я сейчас объясню.

У моей матери были свои теории. Во-первых, она была твердо убеждена,

что все черноволосые и черноглазые представители рода людского - лжецы.

Излишне говорить, что мать сама была блондинкой. Другим глубоким ее

убеждением являлось то, что черноглазые латинские народы безмерно

обидчивы, коварны и кровожадны. Перенимая жизненную мудрость из уст

матери, я накрепко запомнил ее слова, что если обидеть итальянца, пусть

даже из-за пустяка или совсем нечаянно, он тотчас схватится за нож.

"Всадит тебе нож в спину!" - говорила всегда мать.

И хотя только сегодня я горел желанием увидеть, как Черный Мэт будет

убивать Тома Морриси, меня куда меньше привлекала перспектива самому

доставить удовольствие танцующим видом ножа, торчащего у меня меж лопаток.

В то время я еще не научился понимать разницу между теориями и фактами. Я

слепо верил тому, что говорила мать об итальянцах, С другой стороны, у

меня имелись зачаточные представления о гом, что гостеприимство свято. Я

попал в гости к коварному, обидчивому и кровожадному итальянцу. Мне

внушили, что, если я его обижу, он даст мне ножом, как дает копытом

норовистая лошадь, если ты разозлил ее. Как на грех, у этого Питера были

те самые страшные черные глаза, о которых меня предупреждала мать. Они не

были похожи на глаза знакомых мне людей - голубые, серые и карие глаза

членов нашей семьи или на добродушные - цвета небесной лазури - глаза

ирландцев. Возможно, Питер был под хмельком. Во всяком случае, глаза его

блестели, как антрацит, искрились насмешкой. Но для меня их выражение было

загадочным - мог ли я в свои семь лет анализировать, понимать, что со мной

шутят? Во взгляде Питера я прочел свой смертный приговор и уже повторил

свой отказ менее решительно. Тогда глаза Питера стали еще страшнее. Сурово

и повелительно уставившись на меня, итальянец пододвинул ко мне вплотную

стопку с вином.

Что тут было делать? Впоследствии я встречался не раз лицом к лицу со

смертью, но такого леденящего ужаса, как тогда, я больше не испытал. Я

поднес стопку к губам. Взгляд Питера смягчился. Значит, он меня не убьет,

обрадовался я. На сердце стало поспокойнее, но в желудке творилось Бог

знает что. Вино было молодое, самых дешевых сортов, горькое, кислое,

изготовленное из бросового винограда и сцеженное со дна бочки. Еще

противнее, чем пиво! Есть один только способ пить лекарство: пить не

раздумывая. Этот способ я и применил: запрокинув голову назад, осушил

стопку. Потом судорожно глотнул, силясь удержать в себе этот яд, словно

огнем опаливший мое нутро.

Представляю себе, как поражен был Питер. Он снова налил полстопки и

поставил передо мной. Похолодев от ужаса, но понимая, что от судьбы не

уйдешь, я проглотил вторую порцию. Это показалось Питеру и вовсе

невероятным. Решив поделиться с другими своей интересной находкой, он

подозвал молодого усатого итальянца Доминика: посмотри, что за диво! Мне

налили полную стопку. На какие жертвы не идешь, спасая свою жизнь! Я

призвал себе на помощь все мужество, подавил тошноту и выпил.

Доминик заявил, что сроду не видывал такого храброго мальчишку. Он еще

два раза наполнил до краев мою стопку и следил, как я поглощаю вино. К

тому времени мой героизм привлек внимание и других. Меня обступили пожилые

батраки, итальянцы из Старого Света, которые не понимали по-английски и не

танцевали с ирландскими девчонками. Я видел темные жестокие лица, красные

рубахи, кожаные пояса и знал, что у каждого из этих людей, окруживших

меня, точно шайка пиратов, есть нож. А Питер и Доминик все требовали,

чтобы я демонстрировал свое умение пить.

Если бы не мое проклятое воображение, я бы отбрыкивался и со мной бы не

случилось такое происшествие. Но все наши ребята увлеклись танцами, и

некому было вызволить меня из беды. Не знаю, сколько этого страшного зелья

пришлось мне тогда влить себе в глотку. Мне запомнилось лишь ощущение

безграничного страха перед обступившей меня кровожадной сворой, стол из

грубых досок, залитый вином, да бесчисленные стопки с огненной жидкостью,

которую я все пил и пил. Как ни ужасно вино, получить смертельную рану еще

хуже; и я твердил себе, что должен выжить любой ценой.

Теперь, умудренный опытом, я понимаю, почему не лишился тогда чувств. Я

уже говорил, что был скован, парализован страхом и мог только машинально

поднимать руку, поднося ко рту стопку за стопкой. Окаменев, я стал

сосудом, в который вливалось вино. От страха мой желудок атрофировался.

Даже тошнить перестало. Неудивительно, что итальянцы сочли меня диковинным

ребенком, видя, как я с безразличием автомата поглощаю столько вина.

Утверждаю без хвастовства, что подобное зрелище им было в диковинку.

Настала пора уходить. Пьяные выходки ребят заставили наиболее

рассудительных девушек заторопиться домой. Я оказался за дверью подле

своей маленькой дамы. С ней не случилось такой беды, как со мной, ее никто

не пытался напоить. Она смотрела как зачарованная на фокусы, которые

выделывали наши ребята, старавшиеся сохранять равновесие, идя рядом со

своими подружками. Потом она стала их передразнивать. Мне это показалось

очень забавным, и я тоже пошел писать вензеля. Но она-то не пила ничего,

мне же от этих шалостей винные пары ударили в голову. Уже с первых шагов у

меня получалось правдоподобнее, чем у нее, а через несколько минут я

выделывал такие антраша, что сам себе удивлялся. Я заметил, как один

паренек, который, шатаясь, прошел шагов десять, остановился на краю

дороги, вперил мрачный взгляд в канаву и завершил свое глубокомысленное

созерцание тем, что свалился в нее. Это вышло смешно до чертиков, и,

подражая ему, я тоже направился к канаве, разумеется, без всякого

намерения падать. Очнулся я уже на дне канавы, откуда меня вытаскивали

перепуганные девчонки.

Мне вдруг надоело валять дурака. Шутливое настроение разом испарилось.

В глазах поплыло, стало трудно дышать, и я начал жадно ловить воздух. Две

девушки тащили меня под руки.

Ноги мои были точно налиты свинцом. В голове и в сердце стучало, как

молотом. Будь я слаб, я умер бы тогда наверняка. Даже при всей своей

выносливости я был близок к смерти, о чем не догадывались мои

встревоженные спутницы. Я слышал, как они спорили, кто виноват, некоторые

даже плакали, жалея себя, жалея меня и сетуя на своих кавалеров,

показавших себя в столь невыгодном свете. Но мне было все безразлично. Я

задыхался, мне не хватало воздуха. Каждый шаг был пыткой. До дому четыре

мили. Четыре мили! Как сквозь туман, я увидел переброшенный через ручей

мостик; помню, мне почудилось, что он очень далеко. А там и ста футов не

было! Дойдя до него, я опустился на землю и в изнеможении лег плашмя.

Девушки пытались поднять меня, но я был не в состоянии двинуться. Они

стали звать на помощь; к нам подошел подвыпивший семнадцатилетний Ларри и

принялся делать мне искусственное дыхание, прыгая у меня на груди Помню,

хотя и смутно, визг девушек, кинувшихся к Ларри и оттащивших его в

сторону. Больше я ничего не запомнил, но мне рассказывали потом, что Ларри

залез под мост, лег и проспал там до утра.

Когда я открыл глаза, было уже темно. Всю дорогу меня несли в

бессознательном состоянии и дома уложили в постель.

Я тяжко занемог и бредил. Пережитые ужасы, которые не укладывались в

мое детское сознание, вызвали мучительные галлюцинации. Кого-то убивали,

потом убийцы гнались за мной. Я кричал, буянил, отбивался. И страдал

невыносимо. Когда после приступа ко мне на некоторый срок возвращалось

сознание, я слышал голос матери: "Что ж это будет! Помешался ребенок!" И я

опять начинал бредить, задыхаясь от нового кошмара: я в желтом доме, меня

избивают надзиратели, а вокруг дико орут сумасшедшие.

Как-то раз я слышал и запомнил разговор взрослых о китайских притонах

Сан-Франциско. И вот в бреду мне стало казаться, что я попал в подземелье

и там, в тысяче притонов за коваными дверями, тысячу раз отбиваюсь от

смерти. Вдруг я вижу отца - он сидит за столом в одном из подземных

склепов и ведет с китайцами крупную игру на золото, разбросанное по столу.

Я разражался потоками страшной брани, вскакивал с постели, вырывался из

рук родных и ругал отца на чем свет стоит. Я повторял всю грубую брань,

которую безнадзорный ребенок слышит от деревенских мужчин, но в обычных

условиях никогда не осмелится произнести вслух. В бреду я ругал отца:

негодяй, сидит в подземелье и играет с китайцами, у которых длинные косы и

кривые когти!

Поражаюсь, как я тогда выжил. Едва ли артерии и нервные центры

семилетнего ребенка способны выдерживать такие чудовищные приступы белой

горячки. В ту ночь, когда я попал в лапы Джона - Ячменное Зерно, в нашем

деревянном домике никто не спал. А вот Ларри, ночевавший под мостом,

наверное, так не бредил. Спал себе небось мертвецким сном, поутру, может

быть, голова трещала с похмелья - вот и все. Если он сейчас жив, то вряд

ли помнит эту ночь - мало ли что бывало! А мне она врезалась в память на

всю жизнь. С тех пор минуло тридцать лет, но и сейчас, когда я пишу эти

строки, я помню кошмары, душившие меня, и заново испытываю муки, которые

пережил в ту ночь.

Я долго болел, и мать уже могла не напоминать мне о вреде пьянства. Она

была потрясена этим происшествием. Она считала, что я совершил дурной

поступок, очень дурной - разве этому она меня учила? А я, не смея

перечить, не зная даже слов, которые раскрыли бы ей причины моего

поведения, был не способен, конечно, объяснить, что как раз ее-то поучения

и оказались всему виной! Ведь если бы не ее теории насчет черных глаз и

итальянцев, я бы в рот не взял эту мерзкую кислятину! Только став

взрослым, я поведал ей, в чем была истинная подоплека этого позорного

происшествия.

Во время выздоровления я размышлял над разными вещами.

В те дни я многого еще не понимал, но кое-что стало мне совершенно

ясно. Я чувствовал, что провинился, но все-таки люди несправедливы. Ведь

не я же был виноват, хоть и поступил нехорошо!

Тем не менее я дал себе зарок никогда больше не пить. Бешеная собака

так не боится воды, как я тогда боялся вина!

И все же должен подчеркнуть: как ни тяжко дался мне этот опыт, он не

помешал моей дальнейшей дружбе с Джоном - Ячменное Зерно. Уже в то время

все вокруг толкало меня к нему.

Во-первых, взрослые, за исключением моей матери - женщины крайне

строгих взглядов, воспринимали это происшествие весьма добродушно. Чепуха!

Что за стыд! Во-вторых, свидетели моего позора - парни и девушки - со

смехом судачили о том, кто чем отличился в этот день, и вспоминали разные

забавные подробности: как Ларри прыгнул мне на грудь, а потом мертвецки

пьяный завалился под мост, как другой паренек провел ночь в дюнах, а

третий свалился в канаву. Итак, я понимал, что никто не считает это

постыдным. Наоборот, я совершил лихой подвиг, которым можно гордиться.

Окружающие восприняли это как яркое событие, скрасившее на миг унылые

будни мрачного побережья, вечно окутанного туманом.

Фермеры-ирландцы добродушно журили меня, похлопывая по плечу, и вскоре

я возомнил себя героем. Питер, Доминик и другие итальянцы хвалили меня за

доблесть. Общественная мораль не запрещала пить. Пили, кстати, все. В

нашей общине не было ни одного трезвенника. Даже убеленный сединами

пятидесятилетний учитель маленькой сельской школы в периоды запоя,

сраженный Ячменным Зерном, устраивал нам внеочередные каникулы.

Никаких нравственных запретов в этой области не существовало.

Мое отвращение к алкоголю носило чисто физиологический характер. Мне не

нравилось чертово зелье.


ГЛАВА ПЯТАЯ


Я так никогда и не сумел преодолеть в себе физическое отвращение к

алкоголю. Но я подавлял его. И поныне всякий раз подавляю. Мой вкус не

мирится с ним, а я знаю: полезно то, что вкусно. Но люди пьют, не думая о

пользе, им бы только одурманить мозг, а если тело страдает... что ж, тем

хуже для тела!

Однако, несмотря на мое физическое отвращение к алкоголю, самые светлые

детские воспоминания связаны у меня с питейными заведениями. Сидя на

телеге с картофелем, которую тащили, утопая в песке, наши лошади, я ежился

от сырости, не знал, как размять затекшие ноги, но дорога не казалась мне

длинной: я ехал и мечтал. Мечтал, что вот мой отец или другой, кто ведет

упряжку, сделает остановку возле кабака в Колме и зайдет выпить.

Забегу и я, погреюсь у громадной печки и получу коржик.

Скромный коржик казался мне сказочным лакомством. И от кабака, значит,

есть польза! Примостившись снова на телеге, я наслаждался коржиком целый

час. Осторожно откусывал микроскопические порции, боясь уронить даже

крошку, и так долго жевал каждый кусочек, что он под конец превращался в

жидкую кашицу, просто волшебную на вкус. Я старался не глотать ее, а

только смаковал, вертя на языке и засовывая то за одну щеку, то за другую,

пока она не таяла и капельками, струйками стекала мне в горло. Сам Хорас

Флетчер мог бы у меня поучиться!

Я любил кабаки. Особенно кабаки Сан-Франциско. Какие там бывали яства!

Диковинные булочки и печенья, сыр, колбасы, сардины - божественная снедь,

какой я сроду дома не видывал. Помню, один кабатчик как-то угостил меня

сладким напитком - содовой водой с сиропом. Отец не платил, кабатчик

угощал задаром и потому стал для меня воплощением доброты и щедрости.

Я мечтал о нем долго и запомнил на всю жизнь, хотя видел всего лишь

раз, когда мне было семь лет. Его заведение находилось в Сан-Франциско,

где-то к югу от Маркет-стрит. Слева от входа была стойка с напитками.

Справа тянулась другая стойка - с бесплатными закусками. Помещение было

узкое и длинное, в конце его, за пивными бочками, стояли круглые столики и

стулья. Кабатчик был голубоглазый блондин, светлые мягкие пряди волос

выбивались у него из-под черной шелковой ермолки. Хорошо помню, что он был

в коричневом вязаном жилете, и даже сейчас я мог бы показать то место

среди батареи бутылок, откуда он вытащил графин с красным сиропом. Он вел

долгую беседу с моим отцом, а я, глядя на него с обожанием, потягивал

сладкую водичку. По сей день у меня сохранилась о нем благодарная память.

Несмотря на опыт с алкоголем, столь трагически закончившийся оба раза,

Джон - Ячменное Зерно продолжал дразнить и притягивать меня своей

доступностью: до него всегда было рукой подать. Кабак действовал на мое

детское воображение пока еще косвенно, но уже довольно сильно. Ребенок,

только начинавший познавать мир, уже считал, что кабак - восхитительное

учреждение. Ни в магазинах, ни в общественных местах, ни в домах, где

живут люди, никто не раскрывал предо мной дверей, не приглашал погреться у

огня или отведать волшебный напиток с узенькой полки у стены. Все двери

были вечно на замке, и только двери кабака вечно распахнуты. Всегда и

повсюду - на шоссе и проселках, на оживленных улицах и в пустынных

переулках - я находил приветливый кабачок, теплый и ярко освещенный в

зимнюю стужу, темный и прохладный в летний зной. От него веяло

гостеприимством, если не сказать домашним уютом!

Когда мне исполнилось десять лет, наша семья рассталась с фермой и

переехала в город. Там я нанялся разносить по домам газеты. Почему?

Во-первых, семья нуждалась в деньгах, вовторых, мне необходимо было

движение и свежий воздух. Дело в том, что я узнал дорогу в бесплатную

библиотеку и зачитывался до одури. На фермах, где мы прежде жили, читать

было нечего.

Каким-то чудом мне удалось достать четыре книги, и я проглотил их с

жадностью. Первая была биография Гарфилда, вторая - "Путешествие в Африку"

Поля де Шейю, третья - роман Уйда, в котором не хватало последних сорока

страниц, и четвертая - "Альгамбра" Ирвинга. "Альгамбру" мне дала почитать

школьная учительница. Я был застенчивый мальчуган, - в отличие от Оливера

Твиста, у меня язык не повернулся попросить еще, хотя, возвращая Ирвинга,

я надеялся, что учительница предложит мне что-нибудь сама. Но она ничего

не предложила, видимо, сочла меня неблагодарным, и я проплакал от обиды

все три мили от школы до дома. Долго еще потом я ждал с замирающим

сердцем, что она даст мне какую-нибудь книжку. Не раз, бывало, совсем уже

решусь попросить, но в последнюю секунду у меня отнимался язык.

И вот я очутился в Окленде, где на полках бесплатной библиотеки

обнаружил огромный, неведомый доселе мне мир - тысячи книг, еще

увлекательнее, чем те четыре. В ту пору библиотеки не были рассчитаны на

малолетних читателей, и со мной случались занятные казусы. Помню, меня

привлекло в каталоге название "Приключения Перигрина Пикля". Я заполнил

требование, и библиотекарша выдала мне собрание сочинений Смоллета - в

одном пухлом томе, без намеков на цензурные сокращения. Я проглатывал все,

что мне давали, но особенно любил исторические романы и книги о

приключениях, а также воспоминания разных путешественников. Я читал утром,

днем и ночью.

Читал в постели, за едой, по дороге в школу и домой, читал на

переменах, когда другие ребята занимались играми. У меня начались нервные

подергивания. Кто бы ко мне ни подошел, я говорил: "Уйди! Не раздражай

меня!"

Итак, десяти лет я попал на улицу в качестве разносчика газет. Теперь



уже мне стало не до чтения. Я бегал по городу и попутно учился драться,

учился быть наглым, развязным, пускать пыль в глаза. Я был наделен

любознательностью и воображением и впитывал все, как губка. Наряду со всем

прочим меня интересовали питейные заведения. Я заглядывал во многие из

них. Весь квартал на восточной стороне Бродвея, между Шестой и Седьмой

улицами, сплошь занимали кабаки.

В этих местах царила особая жизнь. Мужчины разговаривали как-то

особенно громко, раскатисто хохотали; во всем ощущался размах, которого не

хватало в скучной повседневной жизни. Здесь бурлили страсти, подчас не на

шутку: пускались в ход тяжелые кулаки, лилась кровь, и здоровенные

полисмены, расталкивая толпу, спешили на место происшествия. Мальчишке,

чья голова была набита историями о схватках бесстрашных путешественников и

моряков, драка в кабаке представлялась увлекательным событием - за

отсутствием иных. Ведь никак не назовешь увлекательной ежедневную беготню

с газетами от одной двери к другой!

А здесь даже в горьких пьяницах, которые спали мертвецким сном, положив

голову на стол или развалясь на полу среди опилок, было нечто таинственное

и загадочное.

И еще одно: кабаки были узаконены. Отцы города санкционировали их,

выдавали на них патенты. Другие ребята, народ неопытный, считали, что

кабак - что-то ужасное. Может быть, возражал я, но в каком смысле? Ужасно

интересно! Ужасны и пираты, и кораблекрушения, и всякие битвы, но какой

мальчишка не рад пожертвовать жизнью, лишь бы все это испытать?

Нужно добавить, что в кабаках я встречал людей известных:

репортеров и редакторов, адвокатов и судей. Они накладывали на кабак

печать общественного одобрения. И это лишь разжигало мой интерес. Значит,

и для этих людей в кабаке есть нечто заманчивое, необыкновенное, о чем я

догадывался и что тоже искал. И я старался понять, что это такое - ведь не

зря же люди слетаются сюда, как мухи на мед! Мир казался мне светлым и

радостным, я еще не знал горя, потому и не понимал, что кабацкие

завсегдатаи глушат здесь усталость от каторжного труда и неистребимую

душевную горечь.

Не подумайте, что я тоже пил. До пятнадцати лет я редко касался рюмки,

хоть и общался с пьяницами и часто захаживал в злачные места. Не пил я

лишь потому, что мне это не нравилось.

За пять лет я несколько раз менял работу. Одно время служил на складе и

помогал развозить лед; затем поступил мальчиком в кегельбан, где был бар

со спиртными напитками; а потом уборщиком пивных павильонов в парке, где

устраивались воскресные гулянья.

Веселая толстуха Джози Харпер содержала пивную на углу Телеграф-авеню и

39-й улицы. Туда я целый год доставлял вечернюю газету, пока меня не

перевели в другой район Окленда, район доков, пользовавшийся дурной

славой. В конце первого месяца я явился к Джози Харпер за деньгами, и она

налила мне рюмку вина. Мне было неловко отказаться, и я выпил. Но уж потом

всегда старался застать не ее, а буфетчика.

В первый день моей работы в кегельбане буфетчик, по заведенному обычаю,

пригласил нас, мальчиков, во время перерыва выпить. Все спросили пива. Я -

лимонаду. Ребята захихикали, а буфетчик странно и недоверчиво поглядел на

меня. Но все же он откупорил бутылку. Потом, улучив минутку во время

работы, ребята объяснили мне, что я рассердил буфетчика. Бутылка лимонада

стоит гораздо дороже, чем кружка пива, значит, сам соображай: если не

хочешь остаться без работы, пей пиво.

Да и пиво же - вещь сытная! А в лимонаде что? После этого, если мне не

удавалось улизнуть от попойки, я пил пиво и каждый раз дивился, что в нем

находят хорошего. По-видимому, я чего-то не понимал.

Вот что я действительно любил, так это сласти. За пять центов можно

было купить пять громадных шоколадных бомб и наслаждаться ими до

бесконечности. Я умел растянуть такую бомбу на целый час. Любил и тягучую

коричневую нугу, которую продавал один мексиканец. За пятак он давал такой

кусище, что с ним, бывало, за три часяе не расправишься. Съев его, я

частенько обходился без обеда. И был сыт, а пивом - никогда.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Но жизнь готовила меня к новым схваткам с Ячменным Зерном. Мне

исполнилось четырнадцать лет. Начитавшись о мореплавателях, мечтая о

тропических островах и неведомых морских далях, я завел себе ялик с

выдвижным килем и бороздил на нем прибрежные воды залива Сан-Франциско и

Оклендской бухты.

Мне хотелось стать моряком. Хотелось уйти от скуки и однообразия. Я был

в расцвете юности, бредил необыкновенными приключениями и пиратской

вольницей, не подозревая, что у приключений и у вольницы одна основа -

алкоголь.

И вот однажды, когда я поднимал парус, ко мне подошел Скотти. Это был

рослый семнадцатилетний парень, служивший, по его словам, юнгой на

британском корабле и сбежавший оттуда во время стоянки в Австралии.

Устроившись на другой пароход, он добрался до Сан-Франциско и теперь

намерен поступить на китобойное судно. На рейде поблизости от китобойной

флотилии стоит большая яхта "Айдлер". Ее сторожит гарпунщик, который

собирается скоро уйти в рейс на китобойном судне "Бонанза".

Не соглашусь ли я подвезти его, Скотти, на моем ялике к этому

гарпунщику?

Соглашусь ли?! После того как я наслышался столько интересного об этой

яхте, возившей контрабандой опиум с Гавайских островов, и о сторожившем ее

гарпунщике! Я часто видел этого парня и завидовал его привольному житью:

он никогда не расстается с морем, даже спит на "Айдлере", я же обязан

ночевать всегда дома. Парню было всего девятнадцать лет (кстати, что он

гарпунщик, приходилось вершь на слово: других свидетельств не было), но

для меня он был личностью столь героической, что я никогда не посмел бы

даже заговорить с ним и всегда держался в почтительном отдалении от его

яхты. Так неужели я откажусь подвезти беглого морячка Скотти к нему на

яхту контрабандистов? Разве это мыслимо?

Услышав наш окрик, гарпунщик вышел на палубу и пригласил нас к себе. С

видом взрослого, опытного моряка я оттолкнул лодку, чтобы не оцарапать

беленькую яхту, и ловко прикрепил ее брошенным мне фалинем. Мы спустились

вниз. До этого мне никогда не приходилось бывать в каюте. От одежды,

висевшей на стенке, несло плесенью. Ну и что! Ведь эти кожаные куртки на

плисовой подкладке и синие штормовки носят моряки! И брезентовые шляпы

тоже, и резиновые сапоги, и клеенчатые плащи... В каюте был, по-видимому,

учтен каждый дюйм площади, вот почему сделали такие узенькие койки,

откидные столики, какие-то мудреные стенные шкафчики. Я увидел всеведущий

компас, фонарь в кардановом подвесе, в углу небрежно скатанные синей

стороной наверх морские карты, сигнальные флажки в алфавитном порядке и

календарь, приколотый к стенке остриями морского циркуля. Вот это жизнь!

Наконец-то я попал на борт судна и здесь, на яхте контрабандистов,

гарпунщик и беглый английский матрос, назвавший себя Скотти, разговаривают

со мной как с равным.

Девятнадцатилетний гарпунщик и семнадцатилетний матрос вели себя как

настоящие мужчины. Хозяин сразу же намекнул, что неплохо бы выпить, и

гость, порывшись в карманах, выудил какую-то мелочь. Гарпунщик взял фляжку

и отправился в тайный притон (пивных поблизости не было) раздобывать

виски. Мы пили дрянной самогон из маленьких стопок. Пусть не говорят, что

я слаб или спасовал! Эти двое - мужчины, видать по тому, как они пьют. Кто

умеет пить, тот мужчина. И я пил с ними стопку за стопкой, ничем не

разбавляя и не закусывая, хотя эту пакость не сравнить было ни с

мексиканской нугой, ни с божественной шоколадной бомбой. Меня

передергивало и тошнило от каждой рюмки, но я стойко скрывал свое

отвращение.

Не раз в этот вечер кто-нибудь из нас уходил с пустой фляжкой и

возвращался с полной. Я тоже принял участие в расходах, выложив, как

мужчина, все свое богатство - двадцать центов, не без тайного сожаления о

том, сколько конфет мог бы купить на эти деньги. От выпитого мы изрядно

захмелели. Гарпунщик рассказывал Скотти про штормы у мыса Горн и южные

штормы, про холодные ветры у Ла-Платы, высокие струи бризов и ураганы в

Беринговом море, про китобойные корабли, затертые во льдах Арктики.

- Там не очень-то наплаваешься: вода как лед, - доверительно сказал он,

обращаясь ко мне. - Вмиг сведет руки и ноги - и баста. Уж если кит

перевернет шлюпку, сразу ложись поперек весла, тогда даже при судорогах

удержишься на воде,

- Понятно! - Я благодарно кивнул, убежденный, что стану китобоем и меня

ждет катастрофа в Ледовитом океане. Я принял этот ценный совет вполне

серьезно и помню его по сей день.

Сам я на первых порах больше помалкивал. Господи, кто я такой по

сравнению с ними - четырнадцатилетний мальчишка, еще и не нюхавший океана!

Мне полагается только слушать, что говорят эти опытные морские волки, и,

не отставая, опрокидывать в горло стопку за стопкой. Пусть видят, что и я

как-никак мужчина!

Хмель давал себя знать. Мало-помалу исчезали тесные стены каюты, и

слова гарпунщика и Скотти врывались в мое сознание, будто дикие порывы

вольного ветра; меня качало на волнах фантазии, я уже мысленно переживал

морские приключения - великолепные, отчаянные, неистовые.

Мы пили за дружбу. Сдержанность исчезла, недоверие как рукой сняло. Нам

вдруг почудилось, что мы уже много лет знаем друг друга, и мы дали

торжественную клятву отныне ходить в плавание обязательно всей тройкой

Гарпунщик рассказал нам о своих неудачах и тайных грехах. Скотти плакал,

вспоминая оставленную им в Эдинбурге старушку мать, как он утверждал, даму

благородного происхождения, попавшую из-за него в стесненные

обстоятельства ей пришлось во всем себе отказывать, чтобы заплатить

пароходной компании за обучение сыночка морской специальности; заветной

мечтой матери было увидеть Скотти офицером торгового флота и джентльменом,

и она была убита горем, узнав, что ее любимчик сбежал с парохода в

Австралии и нанялся на другой простым матросом. В подтверждение своих

слов, Скотти вытащил из кармана последнее очень грустное письмо матери и,

плача, прочел его вслух. Мы с гарпунщиком тоже прослезились и поклялись,

что все вместе поступим на китобойное судно "Бонанза", а когда, кончив

плавание, получим кучу денег, явимся в Эдинбург и выложим все, что

заработали, доброй старушке в передник.

А хмель все пуще горячил мой мозг. Кто бы узнал во мне сейчас обычно

застенчивого и скромного малого? Теперь новоявленный двогшик - Джон -

Ячменное Зерно - владел моими устами и делал слышным мой голос: пусть

знают, что я тоже мужчина, бесстрашный искатель приключений! Я начал

хвастаться, как плаваю по заливу в своем ялике при самом бешеном

зюйдвесте, когда даже капитаны больших шхун не рискуют сняться с якоря.

Потом я (или мой двойник Джон - Ячменное Зерно - это одно и то же!) заявил

матросу Скотти, что он, может, и плавал на океанских кораблях и знает их

устройство, зато уж я собаку съел по части парусников; могу его кое-чему

поучить.

Кстати сказать, это не было ложью, хотя в обычное время моя природная

скромность не позволила бы мне громко оспаривать опытность Скотти. Но

такова особенность Ячменного Зерна:

он развязывает тебе язык, и ты выбалтываешь самые сокровенные мысли.

Скогти, которому тоже что-то нашептывал Джон - Ячменное Зерно,

естественно, обиделся Но я не отступал. Я ему покажу, этому беглому типу,

даром что ему семнадцать! Мы горячились и хорохорились, наскакивая друг на

друга, как драчливые петушки, но гарпунщик заставил нас помириться и

выпить по стоике. После этого мы нежно обнялись и стали клясться в вечной

дружбе. И тут мне вспомнилось далекое воскресенье, ферма в Сан-Матео и два

великана,Черный Мэт и Том Морриси, которые сперва подрались, а потом так

же, как мы, заключили мир. И это сравнение помогло мне почувствовать себя

совсем взрослым.

Вскоре началось пение. Скотти и гарпунщик горланили матросские песни, а

я подтягивал. На "Айдлере" я впервые услышал "Дуй, попутный ветер",

"Облако летит", "Виски, Джонни, виски". Я был наверху блаженства. Вот она,

настоящая жизнь! Не то что мое унылое прозябание: Оклендская бухта,

надоевшая беготня с газетами, доставка льда, возня с кеглями.

Весь мир становился сейчас моим, все дороги сходились у моих ног, -

Джон - Ячменное Зерно горячил мое воображение, рисуя будущее, полное

необыкновенных событий.

Мы уже были не простые смертные, а юные боги во хмелю, непостижимо

мудрые, великодушные и могущественные. Сейчас, став намного старше, я

понимаю, что если бы алкоголь всегда возносил на такую высоту, мне бы

никогда не хотелось быть трезвым.

Но в нашем мире расплата неизбежна. Существует железный закон: плати за

силу слабостью, за душевный взлет - упадком духа, за промелькнувший миг

мужества - пресмыканием в грязи. Если за долгий-долгий срок ты вырвешь для

себя минуту счастья, с тебя взыщется ростовщический процент: сократится

твоя жизнь!

Сила чувств и постоянство чувств, как огонь и вода, - извечные враги.

Сосуществовать они не могут. И даже сам чародей Джон - Ячменное Зерно -

такой же раб органической химии, как и мы, смертные. Мы платим за

марафонский бег своих нервов, и Джон - Ячменное Зерно не избавит нас от

расплаты. Он может вознести нас высоко, но вечно удерживать там не

властен, - иначе все люди стали бы его приверженцами. Зато уж если ты стал

на его путь, так ты и плати за его дьявольскую кадриль!

Однако все сказанное выше явилось плодом более зрелых размышлений.

Этого не понимал еще четырнадцатилетний мальчишка, который примостился в

каюте "Айдлера" между гарпунщиком и матросом, наслаждаясь ароматом

плесени, источаемым одеждой моряков, и подпевая новым товарищам: "Янки к

нам плывут на помощь".

В приливе пьяной откровенности мы кричали и говорили разом. У меня был

очень крепкий организм и желудок страуса, и я во всю силу продолжал

состязание, а вот Скотти, тот начал сдавать. Речь его становилась

бессвязной - то ли слов не находил, то ли язык заплетался. Отравленное

сознание меркло. Глаза утратили осмысленное выражение. Пьяный мозг

расслабил мышцы лица и тела (чтобы сидеть прямо, тоже ведь нужна воля).

Пропала способность управлять движениями. Скотти хотел подлить себе виски,

но бессильно выронил стопку на пол. К моему удивлению, он горько заплакал,

потом перекинул ноги на койку и через минуту уже храпел.

Посмеиваясь над незадачливым собутыльником, мы с гарпунщиком продолжали

допивать вдвоем последнюю фляжку под аккомпанемент тяжелого храпа Скотти.

Наконец и гарпунщик свалился, - на поле битвы остался я один.

Я был преисполнен гордости, и Джон - Ячменное Зерно тоже. Вот,

оказывается, какой я молодец! Перепил двоих! Они лежат мертвецки пьяные, а

я твердо стою на ногах! Сейчас даже выйду на палубу подышать свежим

воздухом. Эта попойка на "Айдлере" показала мне, что у меня луженый

желудок и я долго не пьянею. В молодости я очень гордился такими

качествами, но теперь понимаю, что в этом как раз и была моя беда. Лучше

опьянеть от двух-трех рюмок, и, наоборот, горе тому, кто способен пить без

конца, не хмелея.

Уже вечерело, когда я вышел на палубу. В каюте нашлось бы и для меня

место, но мне надо было домой. Кроме того, хотелось доказать самому себе,

что я стойкий парень. У борта покачивался мой ялик. Кончался отлив. Вода

уходила, борясь с напористым ветром, дувшим с океана со скоростью сорок

миль в час. Я видел крутые гребни волн и под ними струи отлива.

Я поднял парус, сел за румпель, выбрал шкоты и взял старт к берегу.

Лодка накренилась и бешено закачалась. Меня обдало фонтаном брызг. Я был в

восторженном настроении. Я плыл, распевая "Дуй, попутный ветер", и

чувствовал себя уже не мальчишкой, прозябающим в сонном Окленде, а

мужчиной, Богом, - сама природа покорялась мне, взнузданная моей волей.

Отлив кончился. Вода ушла на все сто ярдов от берега, обнажив мягкое,

илистое дно. Я выдвинул киль, врезался в тину, убрал парус и, став по

привычке на корме, принялся грести веслом. Тут-то я и начал терять

равновесие и, пошатнувшись, вывалился за борт, лицом прямо в липкую грязь.

Но что пьян, я смог понять, лишь когда встал на ноги, весь в тине,

расцарапанный до крови ракушками, облепившими киль. Ладно, пустяки!

Там, на рейде, два здоровенных моряка валяются на койках мертвецки

пьяные, кто,как не я, их перепил? Значит, я мужчина! Я же держусь на

ногах, хоть, правда, и по колени в грязи. Вернуться в лодку я счел ниже

своего достоинства. Я брел по тине, толкая впереди себя свой ялик и

горланя песню, - пусть все знают, что я мужчина.

Расплата не заставила себя ждать. Я расхворался на несколько дней, от

ракушечных царапин на руках образовались нарывы, и целую неделю я был как

без рук: даже рубашку не мог ни надеть, ни снять.

Я дал себе зарок больше не пить. Баста! Игра не стоит свеч.

Слишком дорога расплата. Угрызений совести я не испытывал, одно лишь

физическое отвращение. Мне казалось, что никакие веселые минуты не окупают

часов страданий и дурного настроения.

Возобновив прогулки на своем ялике, я обходил теперь "Айдлер" как можно

дальше. Скотти исчез. Гарпунщик был все там же, но я избегал его. Как-то

раз, заметив, что он высаживается на берег, я спрятался за склад. Я

боялся, что он опять предложит мне выпить, может, у него и фляжка

припасена.

И все же - в этом таятся чары Ячменного Зерна - выпивка на "Айдлере"

была ярким событием в моей монотонной жизни.

Я часто вспоминал о ней со всеми подробностями. Кстати, она мне

объяснила некоторые странности мужского поведения. Скотти при мне плакал,

что он никудышный парень, горевал о печальной судьбе оставленной им в

Эдинбурге матери - дамы благородного происхождения. Гарпупщик рассказал о

себе необыкновенно интересные вещи. Множество волнующих намеков о том,

какова жизнь за пределами моего узкого мирка, воспламенили мое

воображение, и я был убежден, что я не менее достоин ее, чем эти двое. Мне

открылись тайники мужской души, да и моей собственной тоже - я обнаружил в

ней такие способности и силы, о которых раньше не догадывался.

Да, тот день был день особенный. Он и поныне кажется мне таким. Память

о нем выжжена в моем мозгу. Но за него потребовалась расплата. Я отказался

платить и вернулся к моим "бомбам" и мексиканской нуге. На мое счастье,

мой здоровый организм не пускал меня к алкоголю. Мне было противно мерзкое

зелье. И все же обстоятельства снова и снова толкали меня на путь

пьянства. За много лет общения с Ячменным Зерном я привык к нему, стал

искать его везде, где только собирались мужчины, и восхвалял как друга и

благодетеля. И вместе с тем презирал и ненавидел его. Да, странный он

друг, этот Джон - Ячменное Зерно!


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11