Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Дискурсивные трансформации медиапространства Драмы идей «диалогизма»




страница1/6
Дата07.07.2017
Размер1.07 Mb.
  1   2   3   4   5   6

Глава 4
Дискурсивные трансформации медиапространства

Драмы идей «диалогизма»


Медиапрактика XX столетия до предела заострила проблему возможностей и границ авторского самовыражения в отношении собственного произведения, с одной стороны, и публики (читателя, зрителя) — с другой. И в этом контексте проблема диалога культур, пользуясь терминологией позднего Бахтина, «обрастает дополнительными смыслами».

Тема субъектно-объектных отношений в медиакультуре XX века актуализировалась не случайно. Конечно, медиакультура — не единственная сфера преломления всех идеологий и мироощущений XX века, включая и «волю к власти». Но медиакультура как объект и субъект ее реализации, как «набросок бытия» и как сублимация идеологий и мироощущений оказалась наиболее наглядным и отчетливым воплощением духа эпохи.

Печать, кинематограф, радио, телевидение, видео — все эти феномены XX века наряду с традиционными видами искусства (архитектура, живопись, музыка, литература, театр) продемонстрировали трансформацию медиа в авторскую медиакультуру.

В этой связи возникает целый блок вопросов. Такой ли уж бесконфликтной оказалась судьба диалога культур во всех его проявлениях? Каковы вообще его возможности, границы и перспективы? В чем заключается роль «другого» в расширяющемся медиапространстве? Проявляется ли дихотомия «элиты — массы» в медиакультуре? Каковы коллизии письменной и аудиовизуальной культур? В чем суть процесса перехода медиакультуры из эпохи модернизма в эпоху постмодернизма?

Попробуем рассмотреть их в соответствующей последовательности.

Как известно, многие проблемы философии, эстетики и культуры пересеклись в учении М. М. Бахтина, суть которого определил В. С. Библер. Все размышления Бахтина о культуре имеют единый смысл (идею). Этот смысл — диалог. Все размышления Бахтина о диалоге имеют один смысл (идею). Этот смысл — культура.

Это диалогизм в контексте культуры «бытия культуры… встречи культур… взаимопонимания культур».1

С точки зрения драмы «диалогизма» мы и попробуем начать размышления о дискурсивных трансформациях медиапространства в XX веке. О проблемах текстологических мы уже говорили, обратившись к его работам «Проблемы поэтики Достоевского» и «Франсуа Рабле и смеховая культура».

Для начала вернемся к трем основным параметрам учения Бахтина, на которые ссылается и В. Библер.

1. О всеобщности диалога как основы человеческого сознания. «Диалогические отношения... это — почти универсальное явление, пронизывающее всю человеческую речь и все отношения и проявления человеческой жизни, вообще все, что имеет смысл и значение... Где начинается сознание, там... начинается и диалог».2 «Все в жизни диалог, то есть диалогическая противоположность».3

2. О всеобщности диалога как основы всех речевых жанров. О невместимости понятия «диалог» в понятие «спор».

Бахтин возражает против «узкого понимания диалогизма как спора, полемики, пародии». Он утверждает: «Это внешне наиболее очевидные, но грубые формы диалогизма. Доверие к чужому слову, благоговейное приятие (авторитетное слово), ученичество, поиски… глубинного смысла, согласие, его бесконечные градации и оттенки (но не логические ограничения и не чисто предметные оговорки), наслаивания смысла на смысл, голоса на голос, усиление путем слияния (но не отождествления), сочетание многих голосов (коридор голосов), дополняющее понимание, выход за пределы понимаемого и т. п. Эти особые отношения нельзя свести ни к чисто логическим, ни к чисто предметным. Здесь встречаются целостные позиции, целостные личности...»4 Но понятие диалогизма здесь не случайно. В основе всех этих форм отношения между «репликами» находится именно «диалог» в самом остром и понятном смысле: наличие личностных позиций, отделение «высказываний», «диалогическое» ожидание ответа или вопроса и т. д.

3. О нетождественности бахтинского понимания «всеобщности диалога» с прямым обобщением; об исторической и духовной особенности, уникальности диалогизма Бахтина.

Теория диалогической всеобщности Бахтина свидетельствует о том, что диалогизм уникален. Тем заметнее и драматичнее выглядит социокультурная ситуация вокруг сферы «диалога культур».

Как отмечает Е. А. Богатырева,5 «невозможно не обратить внимание на любопытный факт: при определенном сходстве некоторых философских установок и посылок бахтинского творчества, с одной стороны, и произведений Ортеги-и-Гассета — с другой, их эстетические пристрастия и оценки прямо противоположны. Ортега, обращаясь в «Дегуманизации искусства» к проблеме взаимоотношения художника со своим произведением, констатирует освобождение нового искусства от «всего человеческого». Бахтин, рассматривая диалог автора-художника со своим героем, как бы совершенно отвлекается от опытов новой художественной практики и говорит о воплощении человека как вневременном назначении искусства. Была ли эта полемика осознанной? Очевидно, что нет: ведь основные эстетические работы Бахтина были написаны до 1925 г. — даты выхода в свет знаменитого произведения Ортеги.6 Однако концентрация бахтинского внимания на проблеме субъект-субъектных отношений как основной теме искусства далеко не случайна и продиктована не только внутренней логикой развития его концепции».

Специфически эстетическим оправданием у Бахтина оказывается, по существу, нейтрализация героя. А функция диалогической активности автора предполагает, в числе прочего, и подавление героя, превращение его в объект. Что вызывает закономерный вопрос: а так ли уж далека дегуманизация Ортеги от бахтинской нейтрализации? Даже пусть и «любовной» нейтрализации, но делающей героя пассивным, парализующей его активность и переводящей его в иной ценностный план, целиком сконструированный формирующей энергией автора? Правда, у Бахтина эта нейтрализация имеет отношение только к герою. В художественном произведении кристаллизуется авторская ценностно-волевая активность, причем в своей обращенности к другому. В отличие от Ортеги, Бахтин исследует модернистскую стратегию, как бы пытаясь скорректировать ее с помощью категорий классической эстетики. Он стремится ограничить своего автора определенными правилами, ответственностью, наконец, долгом. Но несимметричность диалога7 ведет к тому, что герой оказывается лишен права выбора. Он не может быть оценен с точки зрения этических норм: субъектом этического поступка является только автор. Он и герой вообще находятся в разных ценностных плоскостях. Отсюда и разнонаправленность этического и эстетического векторов в концепции Бахтина, что вновь подводит к определенной аналогии с Ортегой.

Любопытный факт и характерная деталь в культурно-художественной жизни тех лет. B 1970-e гг. были популярны так называемые «литературные суды». Нам они известны в основном по художественной литературе: например, «суд над Евгением Онегиным» из знаменитых «Двух капитанов» В. Каверина. Оказалось, что и Бахтин в свою бытность в Витебске неоднократно участвовал в подобных процессах-перформансах, выступая, как правило, в роли адвоката.

Кто реальный адресат бахтинских предписаний? К кому обращено это настойчивое подчеркивание роли индивидуального волевого усилия? Очевидно, все к тому же автору-персонажу, имитирующему ответственный поступок.

Бахтинская трактовка долга как сознательного волевого усилия в целом выдержана в духе просвещенческо-классических представлений. Хотя, как представитель философии XX века в ее экзистенциально-персоналистских ориентациях, Бахтин связывает нравственную необходимость с необходимостью индивидуальной самореализации. Здесь уместно было бы оговорить, что понятие «необходимо» по отношению к бахтинской интерпретации долга применено не совсем корректно. В терминологии Бахтина ему соответствует термин «нудительно», значение которого близко к немецкому модальному глаголу «mussen», что значит «долженствование». С аналогичной концепцией долга можно встретиться в работах И. Канта, пишущего о том, что «... человек со всей ясностью осознает, что обязан (solle) исполнить свой долг бескорыстно и должен (musse) полностью обособлять свое стремление к счастью от понятия долга ...».8

На какое же искусство ориентировался Бахтин? В своих письменных сочинениях он почти не затрагивает современность. Но сохранились лекции, в которых философ анализирует современный ему художественный опыт, чутко реагируя на разнообразные синтаксические и стилистические новации, привнесенные литературой XX века. Особенно показателен анализ Бахтиным творчества Вяч. Иванова, которого автор выделяет из символист­ской традиции, рассматривая как поэта наименее современного, наименее модернизированного, пронизанного духом античности, средневековья и Возрождения.

То есть Бахтин демонстративно отказывается от модернизма, от авангардистской художественной практики, противопоставляя ей иной путь, предполагающий работу с готовыми (а не формирующимися) культурными сферами.

В одной из статей по вопросам постмодернизма

Н. С. Автономова предложила (а точнее — углубила) любопытную модель развития художественной культуры XX века. Суть ее состоит в том, что течения, аналогичные модернизму и постмодернизму, практически в каждую эпоху представляли собой противоположные по смыслу реакции на господствующий в культуре стиль, «два главных способа отталкивания от собственного культурного прошлого».9

По отношению к русскому символизму модернист­ской реакцией стал футуризм, а постмодернистской — акмеизм. Футуризм в свою очередь вызвал «в качестве авангардистской (модернистской) альтернативы — социалистический реализм». Так считает Н. Автономова.10

Любимая идея Бахтина об «интеллектуальном уюте» обжитого тысячелетнею мыслью мира находится в полном диссонансе с историей медиакультуры XX века, усугубляя драму диалогизма.

Неудивительно поэтому, что идеи Бахтина актуализировались лишь в конце XX в. Но в его творчестве просматриваются и другие тенденции — те, что можно было бы отнести к модернистской парадигме: апелляция к конструирующей произведение авторской активности, подчеркивание творческой роли авторской самореализации. Не случайно Бахтина считали «своим» и представители этой парадигмы. Хотя уже в раннем варианте бахтинская эстетика была погранична: она как бы стремилась совместить и примирить обе тенденции, обе установки. Особенно явно эта интенция проявится в поздних произведениях философа. Пафос исходных философских установок со временем «расшатает» самодостаточный эстетический объект, и в эстетике молодого Бахтина найдется место движению развития.

Если интерпретация бахтинского автора может вызвать разночтения, то проблема героя в его эстетике представляется еще более неопределенной. Кого имеет в виду Бахтин под «героем»? Человек в его философии обладает минимумом чувственных характеристик. Можно даже сказать, что он практически лишен чувств, кроме сознательности и чувства долга. Долг подвигает человека (автора) к признанию и осуществлению ответственным поступком объективно существующего, онтологически укорененного отношения к другому. Поступок осуществляется при этом как бы автоматически (долг и состоит в осознании ответственности данного шага). Лишенный же чувственных характеристик, словно запрограммированный и автоматизированный субъект очень напоминает того урбанизированного человека, каким он предстает в творчестве футуристов.11

Футуристический облик действительно проглядывает в бахтинском человеке, причем именно в герое. В роли автора, как мы помним, выступает скорее модернистский художник. Можно предположить, что под «автором» и «героем» у Бахтина фигурируют разные образы человека: образы, рожденные в рамках определенных культурных парадигм. А диалог автора и героя олицетворяет собой диалог (или борьбу?) модернистской (как более широкой) и авангардистской установок. И еще. Машинизированный человек в контексте теории Бахтина — это то, что дано. Это мир человека, переживающего кризис. А Бахтин предлагает проекты его преодоления. Реализация его теории состоит прежде всего в признании каждым человеком своей неповторимой индивидуальности. То есть предполагает осознание любого индивидуального действия как ответственного. Поэтому автор у Бахтина тотально сознателен. В этом и заключается бахтинское требование к человеку — стать автором. Автором своих поступков, своей жизни.

Исследуя культуру сквозь призму проблемы слова и рассматривая поступок человека как «потенциальный текст», Бахтин предвосхитит многое из того, что станет темой философских исканий последних лет. Произведения данного цикла сближают его построения с герменевтической проблематикой, с теорией языка

Г. Г. Шпета, социологически ориентированной лингвистикой, а также структурно-семиотическими теориями (включая и пост­структурализм). И в то же время Бахтин остается продолжателем классической традиции в философии языка.

Ключевым в учении Бахтина стало понятие «полифонии», суть которого он дал в «Проблемах поэтики Достоевского».

«Полифония», означающая в музыке вид многоголосия, основанного на равноправии голосов, определена Бахтиным как «множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознаний» и как «сочетание нескольких индивидуальных воль», «принципиальный выход за пределы одной воли». В понятии «полифонии» Бахтин закрепил основное онтологическое положение своей теории — архитектоническую двуплановость мира, его расщепление на «я» и «другого», точнее, на «я» и всех «других». Строго говоря, «Проблемы поэтики Достоевского» — единственное произведение, в котором взаимоотношения автора и героев Бахтин рассматривает как равноправное сосуществование и взаимодействие различных голосов. Причем если в ранних трудах Бахтина «я» и «другой» представали как архитектонические структуры сознания, то в данной работе акцент перенесен на внешний план — онтологическое многоголосие, выступающее как сосуществование различных сознаний и воль, как реально существующая полифония. Ее-то и воплощает в себе роман. Только этот жанр, с точки зрения Бахтина, способен передать многообразие голосов запечатленной эпохи (не случайно в эру звукового кино во всем мире будет популярен жанр киноромана, успех которого превзойдет все ожидания и определит развитие киноискусства на долгие годы; точкой отсчета здесь является фильм «Унесенные ветром» — киноклассика США).

Интересно в этой связи и отношение бахтинской концепции к реализму. Бахтин не занимался специально анализом того или иного художественного движения или творческого метода — он обсуждал возможность конструирования автором мира в ситуации, когда мир стал романным. Романная реальность и реальная действительность в его концепции находятся в отношении подобия: не случайно бахтинское замечание об имманентной социологичности всякого произведения.

И можно согласиться с Е. А. Богатыревой, что процесс «идеологического становления» в терминологии Бахтина есть не что иное, как «процесс приобщения к культуре, освоения заданных культурных матриц, который одновременно должен означать и факт самореализации личности».12

Но что означает — приобщаться к культуре? По Бахтину это значит вступить в диалог социальных языков. Тех самых, что концепировали предметный мир и предопределили внутреннюю жизнь сознания. При этом он проводит различие между словами, принадлежащими субъекту («чужими словами»), представляющими другие индивидуальные сознания, и словами, оседающими в предмете — теми точками зрения, мнениями, суждениями, которыми предмет «опутан» как сетью. Вступить в диалог — значит сказать слово и тем самым вступить в отношение ко всему, что уже было «сказано». То есть стать причастным к этому «оговоренному чужими словами» миру.13

Драматизм бахтинской философии языка, как и теория диалогизма, заключается в стремлении вписать индивидуальность в координаты современной культуры в той разноречивой ситуации, которую он пытается корректировать с модернистских позиций.

Другими словами, он пытался спасти личность от деиндивидуализации, усреднения, от превращения ее в человека «толпы», человека «массы» (по определению Ортеги-и-Гассета). Или человека безмолвствующего, если иметь в виду общественную ситуацию, сложившуюся в СССР в 1930 е годы. Вот почему на первый план в его философии языка выходит слово, без которого нет диалога. Драматизм судьбы самого Бахтина, практически выключенного из научной жизни своего времени, — это и драма диалогизма.

Поставленные Бахтиным проблемы — «языка культуры», «диалога культур», «человека и культуры» — это проблемы всего XX века. Не случайна перекличка бахтинских идей с идеями известных исследователей, таких как В. Библер, Л. Выготский, М. Каган, Л. Коган, Ю. Лотман, Ю. Кристева и др.

И сегодняшний интерес к творчеству Бахтина, когда мир с помощью медиакультуры ищет новые способы общения, вполне объясним. Привлекательна и апелляция Бахтина к волевому аспекту сознания: главное — не раствориться в бытии, сконцентрировать индивидуальное начало путем волевого усилия. В этом ощущаются отголоски С. Кьеркегора: «человек только тогда становится личностью, когда совершает выбор, перестает плыть по течению».14

Но Бахтин предполагал другую альтернативу: бессознательное и осознанное. Первое означает уход от ответственности, а значит, и от своей индивидуальности. И лишь второе соответствует собственному «я».

Вот почему признать, по Бахтину, это значит «осознать», сделать нечто «осознанным». То есть сделать осознанным то, что позднее структурализм, например, опустит в бессознательное: культурные языковые матрицы, тяготеющие над индивидуальным сознанием «общие места». Согласно такой точке зрения, ответственность — это состояние напряженной осознанности, предполагающее... осознание бессознательного, удержание его в сознании. Ответственность состоит как бы в переводе бессознательного в осознанное, другими словами — в осознании чужого слова во мне как слова чужого... И в этом — первая инициатива индивидуальной активности. В переводе на обыденный язык это требование к индивиду означало бы не принимать на веру, не «заглатывать» все, что могут предложить языки культуры, а попытаться сделать свой осознанный выбор. Так, ориентируясь в мире чужих слов, конкретное языковое сознание оказывается «перед необходимостью выбора языка».15

Бахтинская концепция «своего» слова оказалась свое­образной метафорой постановки проблемы «авторской позиции» в ситуации «художник (личность) и власть».

Позиция самого Бахтина и его рецепт вполне определенны: ответственное осознание чужого слова, размежевание и отказ от слов авторитарных... Другими словами, даже в рамках организованного разноречия человек, по убеждению Бахтина, имеет шанс обрести свободу. Причем для героя бахтинской философии этот шанс является единственной возможностью не потерять свое «я». Поэтому вывод Бахтина о необходимости выбора языка оказался не столько лингвистической, сколько этической проблемой. Введение в теорию языка этического измерения привело философа к следующему заключению: простое воспроизведение авторитетного медиума избавляет поступок от ответственности, делая случайным его результат — созданное произведение.

При этом Бахтин не упоминает ни социокультурную ситуацию 1930 х годов, ни нового художественного метода — социалистического реализма. Понятие «соцреализм», как явление XX века, укоренилось в культуре, и обойти его нельзя. Родоначальником этой теории считается М. Горький. Однако вопреки традиционной точке зрения Горький ориентировался скорее на ницшеанско-экзистенционально-персоналистские направления в философии, чем на марксизм.16 И не случайно, определяя суть нового творческого метода на Первом Съезде советских писателей, Горький особо отметил, что социалистический реализм «утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы…»17

Интересно проследить в этой связи взаимоотношения соцреализма с одним из ведущих направлений в философии XX века — экзистенциализмом.

При всем их кажущемся несходстве можно принять точку зрения Е. А. Богатыревой,18 что соцреализм с экзистенциализмом роднит интерес к «пограничным ситуациям», так как при всем своем оптимизме жанр «оптимистической трагедии» стал характерным для соцреализма. Достаточно вспомнить в этой связи не только одноименную пьесу В. Вишневского или «Любовь Яровую» К. Тренева, но и «Жизнь Клима Самгина» М. Горького, романы

М. Шолохова «Тихий Дон» и «Поднятая целина», «Разгром» А. Фадеева и «Доктор Живаго» Б. Пастернака, произведения Ф. Абрамова, В. Распутина, В. Шукшина и др. Сближает их и обращение к волевому аспекту сознания.

Для работ по теории соцреализма характерны проблемы героя, героического, типического, авторская позиция в произведении. Несмотря на определенную простоту и незамысловатость соцреалистических текстов и высказываний, представление о человеке в рамках этой теории более сложно и проблематизировано, чем это может показаться на первый взгляд. Несмотря на декларируемую приверженность классической эстетике, в трактовке проблемы автора соцреализм продолжил постромантические традиции, вписавшись в характерную для первой половины нашего столетия парадигму. В соответствии с установками социологической школы соцреализм признает, что художественное произведение — это проекция его автора со всеми особенностями и противоречиями внутренней жизни последнего.

В соответствии с теорией Бахтина можно сказать, что автор как бы превосходит собственную ситуацию (и диктуемую этой ситуацией «ограниченность») волевым усилием, основанием для которого должна служить авторская же ответственность. В этом отношении соцреалистическую концепцию авторства вполне можно соотнести с экзистенциалистской теорией ангажированности Ж. -П. Сартра, в которой особенно явно обнаруживает себя экзистенциалистская трактовка человека. В теории ангажированности речь идет не только о стратегии внешнего поведения автора, то есть не только о том, что писатель должен занять определенную позицию, но и об определенной технологии внутреннего самонастроя. Теория ангажированности задействует весь арсенал экзистенциалистских представлений о человеке: акт творчества, как и любой другой поступок, связан с проблемой выбора — основной характеристикой присутствия человека в мире. Кроме того, человек, по Сартру, «это такое существо, которое не способно просто созерцать ситуацию, не изменяя ее, поскольку сам взгляд его укрепляет, разрушает, лепит либо, подобно вечности, изменяет объект как таковой».19

Это изменение осуществляется и в соответствии с определенной идеологической позицией: западной философии искусства ничуть не чужда мысль о политической ангажированности художника. Хотя ангажированность — понятие более широкое, означающее принципиальную включенность, вовлеченность автора в бытие. Художник «должен полностью ангажироваться в своих произведениях, воплощая в них не свою жалкую пассивность, когда выставляют напоказ пороки, несчастья и слабости, но твердую волю, выбор и то тотальное предприятие, которое называется жизнью и которое совершает каждый из нас…».20 Осознание языка как формы власти с неизбежностью вывело проблему присутствия (или отсутствия) автора в идеологический контекст.

Как бы там ни было, но бахтинская теория диалога за последние 10 — 15 лет, что называется, «на слуху», а спектр представлений о том, что такое «диалог», настолько широк, что включает в себя порой полярные представления. От точки зрения известного французского философа П. Рикера, который, по словам Н. С. Автономовой, «выразил свое несентиментальное отношение к диалогу, на который очень часто возлагают явно преувеличенные надежды сторонники субъект-субъектных отношений», в то время как структура диалога «в принципе конфликтна, несимметрична, включает в себя возможность насилия, а значит, и зла»,21 до точки зрения B. C. Библера, рассматривающего диалог как способ бытия культуры.22

Отношение к диалогу в теории культуры сегодня самое разное. О нем говорят как об «исходном феномене философствования», как «идеализированной позиции», поскольку в общении разных культур зачастую складывается «ситуация непонимания». Это свидетельство дальнейшего развития теории диалогизма, ее многозначности и полифункциональности.

В медиакультуре второй половины XX века особенность «диалогических отношений» между автором и публикой, с восприятием «чужого» превращается не в конфликт и отторжение, а во вполне осознанный и отрефлексированный прием.

Всевозможные манипуляции с цитатами, обыгрывание известных, перешедших в разряд штампов хрестоматийных фраз и выражений, которые, оказавшись в новом контексте, как и предполагал Бахтин, «обрастают дополнительными смыслами», разыгрывающие цитирования — все это еще недавно было не просто самым популярным приемом практически во всех видах искусства, но как бы признаком хорошего тона. Демонстративным свидетельством коллективной принадлежности к той самой «постмодернистской реакции», которая характеризует определенный способ взаимоотношений с традицией, предполагающий вовлечение иных «культурных контекстов» в современную ситуацию. Но вовлечение своеобразное, в котором автор все же находит возможность и для передачи собственных индивидуальных интенций.

И все же диалог — это взаимодействие разных языков, разных культур, взаимодействие категорий «я» и «другой» как реализация ценностных установок, как особый взгляд на мир.

И если вспомнить контекст, в котором вызревала бахтинская теория диалогизма, то это был период письменной и аудийной (в жизнь вошло массовое радиовещание) культуры, когда кино еще было немым, когда не было ТВ, видео и других современных средств массовых коммуникаций. Да и само существование человека как «винтика системы» не давало возможности для «диалогизма».

«Полифония» бахтинской концепции стала возможной лишь в условиях трансформации современного медиапространства, когда возникла потребность в креативном человеке, готовом к диалогу.

«Вместе с М. М. Бахтиным, — отмечает В. С. Библер, — мы прошли трудный путь. Теперь возможно осознать: вот что означает понимать текст культуры, участвовать в самосознании культуры, взаимопонимании культур или, чтобы быть точным, — участвовать в самой жизни культуры. Ведь культура, понимаемая в идее диалога, и есть развиваемое в веках, отстраненное и транслированное в образах культуры самосознание индивида, эпохи, эпох… Главное — чтобы не разменять Бахтина на частности… и органичнее включиться в живой спор реальных культур».23

Тем более что Бахтин через «традиционную» и «модернистскую» культуру сумел, по сути, «раскодировать» весь XX век, расшифровывая и анализируя эволюцию «форм видения» действительности, роль слова и диалога в культуре как главных факторов коммуникации. Не удивительно, что идеи и труды Бахтина стали особенно востребованными в конце XX века, когда рухнул «железный занавес», Берлинская «стена», когда в полном смысле слова стал возможен «диалог культур» в политическом, этическом и эстетическом аспектах. Когда появилась потребность в медиакультуре как посреднике между властью и обществом, между государством и социумом.

  1   2   3   4   5   6