Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Детство, опалённое воиной




страница3/27
Дата05.07.2017
Размер4.84 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

РУССКАЯ ДУША

Поезд с эвакуированными остановился на маленькой станции и стоял, пыхтя и отдуваясь, отдыхая после длительного подъёма в предгорьях Урала. Станция и водокачка были, по-видимому, единственными каменными сооружениями в посёлке, широко раскинувшемся по берегам большого овального озера, окружённого невысокими не густо поросшими кустарником горами. Дома посёлка напоминали стадо овец, рассыпавшееся по альпийскому лугу. С озера дул холодный пронизывающий ветер, принося запахи гниющих водорослей, смолёных лодок и рыбы.

Пассажиры единственного крытого вагона в товарном составе не спешили открывать двери. Хотя в промёрзшем насквозь вагоне по углам и щелям виднелся иней, он всё же защищал от ледяного ветра. В вагоне были старики, женщины и дети. Весь остальной состав – открытые платформы с эвакуированным из Ленинграда заводским оборудованием. Начальник эшелона – мужчина средних лет интеллигентного вида, проходя вдоль эшелона, громко объявил: " Приехали на место, здесь будем выгружаться и строить завод!"

После недолгих сборов пассажиры покинули насиженное место. Более двух месяцев этот вагон был их домом. Вытащив свой небогатый скарб: узлы и чемоданы, они, одетые по-ленинградски, совсем не по здешнему климату, тесной кучкой толпились возле него. Молодая женщина и мальчик лет шести стояли несколько в стороне. У них не было вещей. Их подобрали по дороге. Они отстали от своего эшелона. Женщина в лёгком пальто и мальчик в курточке вызывали особое сочувствие. Мальчик прижался к матери и она, стоя спиной к озеру, прикрывала его своим телом от ветра.

Показались подводы, гремящие по замёрзшей дороге, запряжённые низкорослыми, изработанными колхозными лошадями и вездесущие мальчишки, бегущие рядом. Они кричали: " Кувырянных, кувырянных опять привезли!" и с любопытством рассматривали измученных дорогой, бомбёжками и недоеданием замёрзших людей. Возницами в телегах сидели женщины в шерстяных платках, полушубках и валенках. Передняя подвода остановилась рядом с отчуждённой женщиной с сыном.


  • Да ты совсем замёрзла и мальца заморозила! Полезай скорей в телегу! Да вещи-то, вещи-то не забудь! – на специфическом уральским наречии заторопила её возница.

  • Нет у меня вещей, пропали!

  • Ну и не печалься, молодая, новые наживёшь! Больше, небось, потеряли. Откуда сама-то?

  • Из Пушкина! Это под Ленинградом! Там уже немцы!

  • Дааа…, - только и могла сказать возница.

  • Этих я к себе возьму! Сейчас и вернусь! – крикнула она своему председателю и погнала лошадь.

Ехали не долго. Улица была пустынна, только в отдельных окнах виднелись любопытные лица.

Остановив лошадь около невзрачного, покосившегося дома, хозяйка скомандовала:



  • А ну вылезай, робята, да бегите в избу греться! Я скоро вернусь, только помогу развезти остальных!

Изба состояла из одной тёплой комнаты, чуть ли не половину которой занимала русская печь с полатями. Железная кровать с горкой подушек, застеленная одеялом из лоскутков различного цвета, лавки по стенам, шкаф-горка с посудой, стол у окна, выходящего на улицу, божница в переднем углу с тёмными ликами святых, чугунки, крынки и горшки на полке возле печки – обычное скромное крестьянское жилище.

Из летней (холодной) половины избы показалась старуха:



  • Откель будете-то?

  • Из Ленинграда!

  • Ой, вы, мои горемычные! - запричитала старуха и несколько раз перекрестилась на иконы. - Вражина, порази его, Святой Георгий, изгнал вас из родного гнезда! Ничего, поживёте пока у нас. Мы – русские не бросаем в беде!

  • Спасибо, бабушка, - тихо, опустив голову, промолвила женщина.

Мальчик молчал и только смотрел своими большими васильковыми глазами.

  • Как зовут-то? – спросила старуха.

  • Валентиной!

  • А мальца?

  • Васенькой!

  • Он у тебя действительно похож на василёк! Ишь, глазищи-то каковы! Меня всю жисть Надеждой кликали, а теперича просто бабкой! Муж-то на фронте, поди?

  • Там!

Вернулась хозяйка и представилась:

  • Любовью меня зовут. С бабкой, моей матерью, вы уже, должно, познакомились. Ну, а дети придут из школы, ещё познакомитесь! У меня их трое. Мужика на фронт забрали! Так и живём!

Она достала из печки чугун со щами, другой – с варёной "в мундирах" картошкой и стала кормить беженцев.

Мальчик спешил и проливал щи на стол.



  • Не торопись, не отнимут! Ишь как изголодался! – проговорила, жалостливо глядя на него, хозяйка.

  • Чем заниматься-то у нас будешь? – обратилась она к женщине.

  • Работать на стройку пойду!

  • Робить! Какая из тебя подсобница?! – выразила сомнение хозяйка, оглядев её изящную фигуру и изнеженные руки с длинными пальцами.

  • Специальность-то, поди, есть?

  • Я учительница.

  • Вот и пойди к председателю, просись в школу!

Председатель поселкового совета, однорукий инвалид гражданской, принял её между делом.

  • Я учитель, - робко сказала женщина. – Окончила университет и имею опыт работы в школе.

Председатель на минуту задумался:

- Здесь у нас учителей в избытке, из ранее приехавших. А вот в … (он назвал дальнее село), там учителей не хватает. С ближайшей оказией отправлю туда.

Женщина не успела поблагодарить. Председатель тут же переключился на разговор с представителем завода, и они оживлённо заговорили о нуждах стройки.

Ударили сильные уральские морозы, сопровождаемые ветрами предгорий. Выпал снег, и в течение нескольких дней наступила настоящая зима. Женщина, одетая хозяйкой в полушубок и валенки мужа и преобразившаяся до неузнаваемости, каждое утро уходила вместе с ней на стройку, дети – в школу; бабушка болела и, не вставая, лежала и охала на печи. А мальчик целыми днями смотрел в разукрашенное морозом причудливыми узорами окно и вспоминал прежнюю жизнь: милый тёплый и зелёный Пушкин, папу и своих дворовых друзей. О событиях последних месяцев он вспоминать боялся. Иногда он своим дыханием согревал замёрзшее стекло, и тогда в нём появлялось прозрачное пятно и становилось видно занесённые чуть ли не до крыш снегом дома на противоположной стороне улицы, дорогу посередине и траншею – тропинку, на которой изредка появлялись прохожие. Из снега была видна только их верхняя половина. Они двигались чудно, как бы плыли по снегу, не имея под собой ног.

Однажды неожиданно среди дня пришли мама с тётей Любой, и мама сказала:


  • Собираемся и уезжаем! Сейчас подойдёт машина!

Собирать-то, собственно, было и нечего. Хозяйка насыпала в тряпицу варёной картошки, соли - в спичечный коробок и отрезала ломоть хлеба.

  • Председатель там деловой, устроит и поможет, - сказала она.

Под окном уже тарахтела мотором газогенераторная трехтонка. Из её котла валил дым. Он сильно клубился. Мороз был серьёзный.

Прибежали из школы дети, их брови и выбившиеся из под шапок волосы были покрыты инеем.



  • Быстро раздевайся и отдай шубейку и пимы Васе! – тоном, не допускающим возражений, сказала хозяйка дочери.

  • А я в чём завтра в школу пойду?

  • В отцовском походишь, не прынцесса! Да бабкины пимы и шубу принеси, ей некуда ходить!

  • Ещё рогожку возьми, - обратилась она к женщине, - да в солому поглубже заройтесь!

Отъезжающие одевались, а шофёр часто гудел. Он спешил.

Вышли на мороз. Хозяйка помогла постояльцам забраться в кузов, и машина тронулась.

По щекам женщины, сразу замерзая на ресницах, текли слёзы. Мальчик не плакал, он ещё не знал слёз благодарности.

На дороге стояла Любовь и осеняла удаляющуюся машину крестным знамением: "Помоги им, Господи!"




УРОКИ ЗАКОНА БОЖИЯ
Бабушкины уроки Закона Божия в продуваемом, промокаемом и промерзаемом насквозь челябинском бараке военного времени, особо остро врезались в мою тогда ещё младенческую память. Примитивное строение, служившее временным жильём во время Великой Отечественной войны очень многим людям, заслужило того, чтобы сказать о нём несколько слов.

Барак – это одноэтажное, длинное, приземистое шлакоблочное либо бревенчатое сооружение, более напоминающее сарай или склад с множеством окон, нежели жилое помещение; с коридором посередине и множеством маленьких комнатушек по обе его стороны. Они строились наспех, чтобы хоть как-то укрыть от непогоды эвакуированные из родных мест семьи рабочих военных заводов, возведённых на востоке страны в кратчайшие сроки, либо перемещённых сюда из европейской части СССР, оккупированной немцами. В каждой комнате - плита для обогрева и приготовления пищи, деревянные топчаны на козлах – постели, грубо сколоченные столы, скамьи. Многоместный дощатый туалет и ручная колонка для набора воды – во дворе. Впрочем, для неотложных нужд детей в углу каждой комнаты непременно имелось ведро, закрытое крышкой. Думается, что через подобные бараки и землянки во время Великой Отечественной войны 1941-1945гг. прошли миллионы советских людей! Пришлось прикоснуться к ним в детстве и мне.

Стояла уральская ветреная, холодная и голодная зима 1943 – 1944 года.

Закончив свои неотложные дела, а, возможно, просто устав от них, либо, считая воспитание внуков в духе высокой христианской морали особо важной своей задачей (Кто знает, спросить теперь её об этом не представляется возможным); бабушка, как курица цыплят, собирает нас - троих своих маленьких внуков на топчане с тощим одеялом поверх соломенного матраса; укрывает стареньким зимним ленинградским пальто, от которого так приятно пахнет её бесконечной добротой, мягкостью, нежностью и чем-то ещё, почти забытым, счастливым, довоенным; надевает на нос очки с верёвочкой вместо одной дужки, раскрывает сильно потрёпанную книжку и читает.

За окном завывает ветер, шипит и гудит уголь в топке плиты, что-то булькает в кастрюлях, из коридора и из-за тонких боковых стен явственно слышны шум детских игр, плачь и голоса, но она умеет хоть и не надолго сосредоточить наше детское внимание.

- Кто есть Бог? – торжественно и значимо произносит бабушка. – И отвечает: Бог есть Дух вечный, всеблагий, всеведущий, всеправедный, всемогущий, вездесущий, вседовольный, всеблаженный. Он сотворил всё видимое и невидимое, всё содержит в своей власти и всем управляет.



  • Значит он самый главный? Главнее самого Сталина? – спрашиваю я. – Почему же он тогда не прогонит проклятых фашистов из Ленинграда?

Бабушка на некоторое время задумывается, а затем продолжает, не обращая внимания на мою реплику:

  • Почему Бог называется Духом?

  • Потому что он не имеет тела и его нельзя видеть!

  • Значит, у него нет, ни глаз, ни ушей, ни рук, ни ног, - опять прерываю я.

- Ему не нужны глаза, он всё видит и без них. Он даже видит, например, что ты не хочешь учиться и балуешься. И может наказать тебя за это!

Я с тревогой осматриваюсь: откуда может последовать наказание, но ничего угрожающего не замечаю, а она продолжает:



  • Почему Бог называется Духом вечным?

  • Потому что он всегда был, есть и будет!

  • И он никогда не умрёт?

  • Никогда! – твёрдо отвечает бабушка.

- Бог называется всеблагим потому, что он щедр и милостив и всегда готов дать нам всякое благо и заботиться о нас, как о своих детях.

  • А как он позаботился о нас? – спрашиваю опять я.

  • Всё что ты видишь здесь, всё от Бога! Всё это он дал нам! - И она показывает вокруг на невзрачную, грубую, самодельную мебель, нищенские постели, изношенную одежду, мятые кастрюли на плите, кучку угля рядом.

У меня возникает сомнение. Я не видел, чтобы всё это давал нам кто-то посторонний, но я верю своей всезнающей и мудрой бабушке.

  • Слово «вездесущий», - продолжает она, - означает всёзнающий. Бог называется так потому, что он знает всё о том, что было, что есть и что будет. Он знает всё не только то, о чём мы говорим, но и о чём мы думаем!

Бабушка долго на множестве примеров объясняет, что даже за наши греховные, неугодные Богу, злые мысли он может наказать; что и в мыслях человек должен быть правдив, честен и добр.

Кокочка во время урока, что-то говорит сам с собой на только ему понятном языке - ему всего один год – и забавляется своей соской. Лёвочка крутит ангельской, кудрявой, абсолютно белой, похожей на одуванчик, головкой и всё норовит высвободиться из под пальто и слезть на пол. Ему около четырёх лет и терпение его уже иссякло. Вопросов он не задаёт – ему, по-видимому, ничего не понятно. Я самый старший. Мне около семи лет и смысл урока, да и то только отчасти, доходит до одного меня, но бабушка пока удовлетворена и этим.

Наконец, урок окончен, и мы обретаем такую желанную свободу! Я тотчас бегу в коридор, где толпа ребятишек играет в пятнашки и присоединяюсь к ним. Лёвочка, наконец, слезает на пол. Он пытается бежать за мной, но бабушка уже в дверях ловит его за рубашонку – там можно простудиться. Кокочка невозмутимо продолжает своё бормотание и игру с соской.

На тех очень давних уроках, как интересную сказку, слушал я историю сотворения мира. В то время мне не нужно было никаких доказательств, не возникало никаких сомнений. Это, видимо, и была истинная вера!



  • Сначала, - читает свою книжку бабушка, - кроме Бога ничего не было. Потом он из ничего, одним своим Словом, сотворил, и небо, и землю, и всё видимое и невидимое.

  • А что такое «невидимое», - спрашиваю я.

  • Невидимы, например, ангелы. Это бестелесные духи. Они служат Богу вестниками для передачи людям своих указаний. Их могут увидеть только святые, безгрешные люди. Но один из ангелов перестал подчиняться Богу и стал злым духом, дьяволом.

Бабушка, боясь накликать беду, никогда не употребляла слово «чёрт», заменяя его в разговоре синонимами: «чёк», «лукавый», «рогатый».

  • А ангелов много?

  • Много! У каждого человека есть свой ангел – хранитель. Он учит человека всему хорошему и охраняет от всякого зла.

Первая моя молитва, которую выучил я тогда по настоянию бабушки, была обращена к ангелу – хранителю: «Ангел – хранитель, спаси, сохрани и помилуй младенца Владимира!»

  • Эту молитву в течение дня можно повторять многократно, но обязательно её нужно читать на ночь, - поучала моя наставница. – Ночью с человеком случается большинство неприятностей. В это время чёк под покровом темноты творит своё зло.

На бабушкиных уроках я впервые услышал историю грехопадения, историю Каина и Авеля, Всемирного потопа, Вавилонской башни. Рассказывая обо всём этом, бабушка воспитывала во мне правильное понимание Добра и Зла, учила различать: «что такое хорошо и что такое плохо». Прошло много лет, но моё отношение к Добру и Злу не изменилось. Мораль, заложенная в человека в самом раннем детстве, трудно поддаётся влиянию времени и обстоятельств. Моя бабушка не была высокообразованным человеком, но она успешно передала своим детям и внукам традиционный опыт воспитания детей в русских православных семьях. Да не забудет Господь её доброго дела!

Что необходимо человеку для того, чтобы угодить Богу и получить вечное спасение, - спрашивала бабушка и отвечала: вера, молитва и богоугодная жизнь.

Символ веры на церковнославянском языке давался мне очень трудно. Но бабушка умела излагать его доступно моему детскому разуму, и через некоторое время я научился рассказывать его своими словами. Так в бабушкиной трактовке я и запомнил его на всю жизнь.

Особо частой темой наших уроков была молитва.



  • Что ещё кроме искренней веры нужно человеку, чтобы угодить Богу и получить вечное спасение? – вопрошала моя духовная наставница и отвечала членораздельно, твёрдо и внятно: молитва и добрая богоугодная жизнь! А затем продолжала:

  • Молитва есть благоговейное обращение ума и сердца нашего к Богу, которого мы при этом просим о чём-либо, благодарим или прославляем. Кроме самого Господа молиться можно ангелам и святым угодникам. Молиться нужно всегда и везде, но лучше всего в храме.

Храмов вблизи нашего посёлка не было, а дальние мы посещали очень редко. Время было военное, не было подходящей одежды и обуви!

- При молитвенном обращении к Богу кроме слов употребляются ещё и крестное знамение, поклоны и коленопреклонения, - учила бабушка и показывала: как складываются в щепоть пальцы правой руки, какова последовательность крещения и как следует кланяться. Глядя на бабушку, мы с Лёвочкой повторяли её движения. Это было несложно, и мы быстро усвоили урок.

Значительно сложнее было запоминание молитв, произносимых на непонятном нам языке. Начинала бабушка с самого простого.


  • Чтобы привлечь на помощь в любом начинаемом тобой хорошем деле Бога, прочитай молитву Пресвятой Троице: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь».

  • И перед едой, и перед игрой, и перед прогулкой тоже? - спрашивает маленький Лёвочка.

  • Непременно! – подтверждает бабушка. Господь поможет тебе удовлетворяться малым! «Вот хорошо! - думаю я. Часто, вставая из-за стола, я не чувствую насыщения. - Теперь обязательно буду молиться Пресвятой Троице!»

  • Хотя Бог и един, но он троичен в лицах: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой, - пытается толковать нам эту молитву наша учительница. Но, видя на наших лицах полное недоумение, оставляет эти попытки.

  • Потом когда-нибудь поймёте! – говорит она. – Главное выучить молитву и почаще повторять её. Господь поможет и вразумит! Славить и благодарить Господа нужно не только в случае, если ты добился успеха в деле, но даже, если не получил всего чего хотелось, нужно тоже отдать хвалу Господу – без его помощи ты не достиг бы и этого! Неблагодарность вообще – самое отвратительное качество человека! Тем паче, неблагодарность Богу!

  • Почаще молитесь: «Слава тебе, Господи, слава тебе!», осеняя себя крестным знамением, он услышит и поможет!

Постепенно, многократно повторяя пройденное, за зиму я освоил основные молитвы: Пресвятой Троице, Иисусу Христу, Святому Духу, Пресвятой Богородице, Молитву Господню. Последнюю мы учили особенно усердно и долго, читая наизусть бесчисленное число раз и своими словами пересказывая её смысл, и она лучше других впечаталась в мою память.

Конечно, не обходилось и без курьёзов. Сложные, непонятные слова молитв мы с Лёвочкой частенько коверкали до неузнаваемости. При этом некоторое время бабушка спокойно и терпеливо учила нас произносить их правильно, когда же терпение её кончалось, она стучала костяшкой согнутого указательного пальца правой руки нерадивому и бестолковому ученику по лбу со словами: «Господи, вразуми грешного младенца, а мне, будь так милостив, дай долготерпения!»

Хорошо помню один случай. Изучали мы песнопение к празднику Пасхи. Дело было уже к весне.

Бабушка нараспев произносит: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ и сущих во гробе живот даровав!»

Смысл этой фразы не очевиден для многих взрослых людей, а что уж говорить о маленьких детях! Как можно отдать кому-либо часть своего тела - живот, никак не доходит до Лёвочки. Что означает «даровать» ему тоже не понятно. Бабушка уже с десяток раз повторила молитву, а он упорно вместо слова «даровать» произносит слово «дрова»! Бабушка и уговаривает его, и пугает божьим наказанием, и стучит по лбу – всё безрезультатно, Лёвочка неумолим! Он упорно стоит на своём: дрова и всё! Урок заканчивается горькой обидой учительницы на нерадивого ученика и не менее горькими слезами Лёвочки. В конце концов, плачут оба!

Мы не раз, уже став взрослыми, вспоминали этот случай вместе с бабушкой, восхищаясь её долготерпением и трудом, который она вложила в наше воспитание. Мы и сейчас с моими братьями до слёз смеёмся, вспоминая эти злосчастные дрова.



  • Как угодно Богу, чтобы жил человек? – спрашивала на своих уроках моя бабушка, - и отвечала: по его Заповедям!

Христианские Заповеди в толковании бабушки были уже тогда вполне понятны и доступны моему разуму. Но сегодня я свёл бы их все к одной единственной фразе: «Поступай с людьми так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой!» В этом призыве, по сути, вся высокая общечеловеческая и христианская мораль! Как всё просто и, вместе с тем, как сложно! Увы, не хотят люди жить по законам этой морали и, к сожалению, по мере развития нынешней цивилизации всё больше удаляются от неё!

С той военной зимы 1943 – 1944 года прошло шестьдесят лет. Прошла целая жизнь: яркая, интересная, полная самых неординарных событий. Но бабушкины уроки Закона Божия даже на их фоне остались необычайно памятными, значимыми, впечатляющими!

Помяни, Господи, усопшую рабу твою Марию, прости ей все её согрешения вольные или невольные и даруй ей Царствие Небесное!

ОТЕЦ
Своим неравнодушием, любовью к природе, к охоте во многом я обязан своему отцу – страстному охотнику и рыболову.

Я родился за четыре года до начала Великой Отечественной войны в Ленинграде. Мои ранние детские воспоминания связаны исключительно с нежным, любовным и заботливым отношением ко мне моих родителей.

Потом была война, эвакуация на Урал в эшелоне с оборудованием Ижорского завода, бомбёжки по дороге; коммунальная комната, в которой жили, как теперь говорят, три неполных семьи; бесконечные игры в войну запертых в комнате матерями детей, вооружённых кроме ненависти к фашистам, кусками хлеба, холодным кипятком, солью и ночными горшками; промёрзшая школа, чернильницы из медицинских пузырьков с протравой или сажей вместо чернил; самодельные тетради, сшитые из старых синек чертежей; первые стихи в стенгазете, посвящённые выборам в Верховный Совет СССР в сорок шестом году; возвращение из эвакуации в Ленинград, нелегальная жизнь у родственников в восемнадцатикомнатной коммунальной квартире на 8-й Красноармейской улице, учёба вольным слушателем в четвёртом и пятом классах средней школы и, наконец, обустройство-стабилизация – своя комната в Пушкине в конце сорок восьмого года. Таким образом, с отцом регулярно общаться я начал в отроческом возрасте.

Наверное, редкость общения с наставниками имеет и свою положительную сторону: получаемые уроки лучше запоминаются и больше ценятся.

Помню Новый, 1949-й, год. Я лежу больной на большом деревянном ящике, называемом тогда сундуком, на котором я ночью спал, а днём делал уроки и играл. Он же служил в качестве обеденного стола. Мы недавно въехали в свою комнату и ещё не успели обжиться. В головах у меня ёлка, украшенная самодельными бумажными игрушками: цепями, зверушками, солдатиками, танками, самолётами и клочками ваты. Игрушки раскрашены цветными карандашами и кажутся мне прекрасными. У меня температура и болит горло. Чтобы скрасить потерянный для меня праздник, отец из библиотеки приносит мне книгу и читает вслух. Книга называлась «Лесная школа». Автора я не помню, но речь в ней шла о детях, которые жили, по-видимому, в детском доме и учителя рассказывали им о лесе и его обитателях. Учили различать породы деревьев, узнавать птиц и зверей по их внешнему виду, повадкам и следам на снегу. При этом я с огорчением узнал, что около меня стоит вовсе не ёлка, а сосна. Позже я никогда не встречал эту книгу, но она произвела на меня сильное впечатление.

Вторую книгу, которую читал мне тогда отец, я перечитывал не раз и позже. Это «Животные герои» С. Томпсона. Бесстрашный и самоотверженный фокстерьер, хитрый и умный лис, преданный дому почтовый голубь – стали для меня настоящими героями. В дальнейшем ( в школьной и городской библиотеках, а часто и в читальных залах ) я уже сам брал и с жадностью поглощал книги о природе, путешествиях и приключениях; о сильных и смелых охотниках, без страха идущих один на один с медведем или тигром; о метких сибирских стрелках, бьющих из малопульки белку в глаз, а во время войны ставших отличными снайперами и разведчиками. Моими кумирами кроме рыцарей стали персонажи Дж. Лондона, Ф. Купера, Н. Смирнова, а также Аксакова, Арсеньева, Куприна, Пермитина, Соколова-Микитова, Зворыкина и Ливеровского. Тогда я мечтал стать и биологом, и охотоведом, и путешественником как Арсеньев, Пржевальский или Семёнов-Тяньшанский. Но моей мечте не было суждено осуществиться,

Отец своими рассказами об охоте, животных и птицах подогревал во мне это увлечение. Однажды он рассказал, что в детстве занимался ловлей певчих птиц и их приручением, что у него тогда жил чиж, который к удивлению взрослых, садился на обеденный стол и смело прыгал между столовыми приборами. По моей просьбе он вместе со мной соорудил клетку-хлопушку, и мы с её помощью поймали за окном нашей комнаты большую синицу. Правда из-за моего нетерпения ( я часто и подолгу смотрел на неё, снимая закрывающее клетку покрывало ), она сильно разбилась о проволочные прутья и её пришлось отпустить.

Затем отец рассказал о ловле певчих птиц сетями и показал, как вяжутся сети. Я и сегодня, при желании, могу вспомнить, как это делается. Я заинтересовал ловлей птиц знакомых ребят, и мы года два с увлечением предавались этому занятию. В то время клетками с птицами: чижами, щеглами, снегирями, чечётками к большому удовольствию отца и неудовольствию мамы были увешаны все стены нашей комнаты. С рассветом птицы своим пением поднимали такой гам, что спать под этот аккомпанемент мог только я, тогда ещё своим безмятежным детским сном. Но родители мирились с этим.

Чтобы птицы не засиделись, я выпускал их полетать по комнате. Они пачкали абажур и карниз и не слишком аккуратно рылись в цветочных горшках на подоконнике. Мама терпеливо убирала за ними, а я помогал ей в этом

С помощью отца я научился приручать певчих птиц. Они по моему желанию садились мне на ладонь и я с гордостью демонстрировал это гостям. Особенно хорошо приручались и пели чижи. Они пели даже сидя на моей руке под музыку, льющуюся из репродуктора. Чижи поют даже ночью, стоит им только услышать громкую музыку.

От увлечения певчими птицами, как-то незаметно я перешёл к голубям. В то время любителей-голубятников было много не только среди молодёжи, голубями занимались и взрослые. Голубей продавали на барахолке у «Воздушки». Мы с друзьями ездили туда полюбоваться: красавцами белыми голубями с маленьким носиком, большими восковицами, с зачёсами на голове, бантами на груди и мохнами на лапах, «чайками», «плёкими», «крытыми», «сороками». Денег у нас не было и своих голубей, чаще всего обычных «сизаков», в лучшем случае «мазарей», добывали нелегальной ловлей у церквей. Однажды богомольная старушка чуть не оторвала мне ухо, поймав с поличным с «сизаком» в сумке.

Голубей вначале приучали к своей голубятне, любовались их полётом. Особенно эффектен полёт «турманов», кувыркающихся в голубом небе. Чем больше оборотов мог делать «турман», тем выше он ценился. Голубей на спор подбрасывали в чужие стаи. Если голубь улетал в свою голубятню, ты выигрывал спор и в награду получал голубя, на которого спорил с хозяином стаи. В противном случае –жертвовал своим голубем. Естественно взрослые голубятники и парни часто дурачили нас, подростков, даже отбирали понравившихся им голубей, нашу примитивную голубятню не раз грабили, сваливали на нас свои грехи перед домоуправлением – хождение голубятников по крышам и чердакам вызывало неудовольствие и жалобы жильцов. Мой отец не раз ходил в домоуправление выслушивать выговоры за моё детское увлечение.

Интерес к певчим птицам и голубям способствовал более глубокому ознакомлению с животным миром вообще по книгам Брэма и Сабанеева.

Незадолго до этого закончившаяся война наложила свой отпечаток и на нас, подростков. Практически всеобщим было увлечение оружием. Его было предостаточно на местах ожесточённых боёв под Ленинградом. Мы, пушкинские подростки, ходили трофейничать под Пулково и под Колпино. В полуразрушенных землянках, блиндажах и траншеях можно было найти винтовки, автоматы, пулемёты, огромное количество боеприпасов – снарядов, патронов, мин. Конечно, голубой мечтой каждого трофейщика было найти пистолет. Но они попадались значительно реже. У нас, малолеток, не утерпевших и похваставших кому-то о находке, их тут же под разными предлогами отбирали старшие ребята.

Из мальчишеской лихости и бездумности мы отвинчивали взрыватели у снарядов и мин, чтобы добыть порох; таскали в карманах эти взрыватели и запалы от гранат, а порой и сами гранаты. Их мы применяли для глушения рыбы в Ижоре. Из боевых винтовок мы делали обрезы и оценивали их пробивную силу, стреляя в каски, железные балки на развалинах домов, в кирпичные стены. Мы собирали боеприпасы, обкладывали их дровами и поджигали. Нам было интересно наблюдать взрывы. Сколько подростков по своей глупости тогда погибло или стало калеками!

Возможно, для того, чтобы отвлечь меня от этих занятий и направить тягу к оружию в разумное русло, возможно, видя, моё неравнодушие к «братьям нашим меньшим», спросить теперь об этом уже некого, отец стал брать меня с собой на охоту. Сам он, по его рассказам, с юности был заядлым охотником и рыболовом. Это подтверждается сохранившимися старыми фотокарточками и репродукциями картин на охотничью тематику, всегда висевшими на стенах нашей комнаты. Особенно запомнился мне сюжет картины Кившенко «Охота на тетеревов»: легавая собака в стойке, взлетающие птицы и стреляющий охотник.

В начале войны отец, как и все охотники, сдал своё ружьё на государственный приёмный пункт под расписку о возвращении его после войны. Но этого не произошло, и в сорок седьмом году он купил у своего товарища привезенную из Австрии в качестве трофея двустволку. Это было ружьё двадцатого калибра, Тульского завода, предвоенного выпуска, сделанное на экспорт. В придачу он получил с полсотни австрийских патронов, снаряженных разной дробью и пулями. Я потихоньку от отца показывал ружьё и патроны дворовым ребятам и очень гордился ими.

На охоту мы выезжали на Карельский перешеек, в район станции Лосево ( тогда она называлась Кивиниеми ), или на юг – в Сусанино, Красницы. В те годы это были безлюдные места. Мы бродили по лесам и болотам, поднимали тетеревов, рябчиков, уток и зайцев, собирали грибы и ягоды. Отец учил меня манить рябчиков и тетеревов, рассказывал о прежних охотах, учил серьёзно относиться к оружию. В назидание он показал и дал мне пощупать отметины от дроби на своей правой руке. Под кожей у него катались свинцовые шарики. Когда-то в юности он лез на дерево за застрявшей в ветвях битой куницей, а товарищ с земли попытался стряхнуть её выстрелом и, не разглядев отца, зацепил дробью его руку.

Отец увлекательно рассказывал об охоте по тетеревиным выводкам с ирландским сеттером, которого держал до революции семнадцатого года его старший брат. Восторженные отзывы об этой породе запали мне в душу. Через много лет, когда вырос уже мой сын, я рассказал об этой собаке ему, и он подарил мне щенка. Теперь в нашем доме, рядом со мной живёт это исключительно умное, ласковое, красивое и преданное животное.

Первоначально на охоте отец меня самого использовал в качестве собаки. Я по его просьбе должен был обежать и пугнуть в его сторону сидящих на берёзе тетеревов, или обойти озерцо и, если на нём сидели утки, поднять их на крыло, или, обойдя участок бурьяна, выгнать, возможно, лежащего в нём зайца. Надо сказать, что я без обид и даже с удовольствием по мере сил исполнял его поручения, ощущая при этом свою причастность к результатам охоты.

Однажды я удачно выгнал зайца, и отец убил его. На берегу лесной речки мы освежевали тушку, выпотрошили, выбросив всё лишнее. При этом я получил урок разделки зверя. В другой раз, подстрелив тетерева, отец показал, как сохранить птицу в жаркое время с помощью хвои. Он специально подстрелил белку, чтобы показать мне, как сделать чучело из её шкурки.

Отец научил меня разводить костёр в любую погоду, готовить мясо дичи на углях, ориентироваться на местности и многому, многому другому. Но самое главное – он научил меня любить нашу неброскую северную русскую природу и не быть её бездумным, алчным потребителем! Он не был выдающимся стрелком. Во всяком случае, на моих глазах он не сделал ни одного красивого, впечатляющего выстрела. Но в любительской охоте выстрел и не самое главное!

Мне ешё не исполнилось четырнадцать лет, когда отец подарил мне ружьё и официально оформил моё увлечение, сделав меня «юным охотником». Меня приняли в общество и выдали охотничий билет. Юный охотник не имел права находиться в охотничьих угодьях самостоятельно, без наставника. Во всём остальном я стал полноправным охотником. Первым моим ружьём была одностволка 20-го калибра, лёгкая и удобная для моего возраста и комплекции. Я был так счастлив этим подарком, что готов был не расставаться с ним даже во сне. Ружьё вызывало естественную зависть и желание у моих дворовых друзей и отец не отказывался и их брать с собой на охоту, приобщая таким образом к этому занятию, развивая в них любовь к родной природе и Родине. Я точно знаю, что некоторые из тех ребят через всю жизнь с благодарностью пронесли это разбуженное в них моим отцом увлечение.

Хорошо помню яркий, солнечный зимний день. Мы с отцом на обычных солдатских лыжах с мягкими креплениями, одетыми на валенки, глубоко проваливаясь в снег, идём по опушке леса в надежде под прикрытием елей подкрасться к кормящимся на берёзе тетеревам. Снег толстым, пушистым слоем лежит на лапах елей и густо осыпается при прикосновении. Лес сказочно красив. Чёрные лирохвостые косачи кажутся тоже прилетевшими из сказки. Их блестящее оперение отсвечивает на солнце. Балансируя на тонких ветвях, они взмахивают крыльями, и тогда их белые подкрылья ярко контрастируют с чёрным верхом. Я любуюсь ими из-за толстого ствола ели, но отец жестами показывает мне: обходи! Стараясь изо всех сил, я, тем не менее, спугиваю стаю и получаю за это выговор. Он кажется мне несправедливым, и я обижен. Некоторое время мы идём не разговаривая. Но окружающая красота зимнего леса быстро гасит возникшее между нами неудовольствие и вот мы, уже скинув лыжи, ползём рядом по снегу к другой кормящейся стае.

Ещё случай: весна, 30-е апреля, Пасха. День необычно тёплый для наших мест. Мы долго шли по лесной речке, слушая перекличку рябчиков, высматривая нерестящихся щук и сидящих на разливах уток, оба устали и, найдя высокое сухое место на берегу, останавливаемся отдохнуть и перекусить. С большим аппетитом едим приготовленные мамой бутерброды с котлетой и солёным огурцом и запиваем холодным сладким чаем из бутылки. Разогревшись, на солнечном припёке, мы раздеваемся и лезем в воду. Но она ледяная и, окунувшись, мгновенно выскакиваем из неё. Одевшись, бодрыми и жизнерадостными мы продолжаем свой путь вдоль той безымянной речки: отец впереди, я метрах в ста сзади.

Осень: серо и сыро. Моросит мелкий противный дождь. На ветвях висят холодные капли, которые падают на лицо, руки, за воротник ватника, когда продираешься через мелколесье. Мы промокшие, озябшие, усталые и пустые; убившие, как говорил в таких случаях отец, только собственные ноги, бредём по просёлочной дороге к железнодорожной станции. Ноги вязнут в жидкой грязи, не хватает сил их вытаскивать. Ружьё кажется пудовым. Видя моё состояние, отец весело смеётся и забирает у меня ружьё. «Эх ты, охотничек, на сухопутную дичь ощупью!». Это была его любимая поговорка. Я унижен, оскорблён, раздосадован: не хочу отдавать ружьё, лягу костьми, но понесу сам! Однако в конце концов, соглашаюсь, я выдохся и медленно бреду за отцом по грязи, стараясь попасть след в след, а он умеряет свой ход.

Летом, в межсезонье, отец брал меня с собой на рыбалку. Он был таким же страстным рыболовом, как и охотником. Он учил меня ловить рыбу на удочку, на жерлицу, на дорожку. Спиннингов тогда практически не было, исключая трофейные. Рассказывал о повадках различных пород рыб, об образе их жизни, местах обитания, способах ловли, наживках. Но безмолвие, тишина, пассивность этого вида охоты меня в те годы не устраивали. Тогда я ещё не был склонен к размышлениям, не пришло время. Страстным рыболовом я так и не стал, хотя заниматься этим в жизни мне тоже приходилось. Отец же сломленный болезнью сердца, вынужден был оставить охоту ещё совсем не старым. Но рыболовом он оставался до конца своих дней. Вечная ему память! Я бесконечно благодарен ему за приобщение меня к охоте, за первые его уроки.

Не долгим оказался период моего ученичества. Может быть, мы и охотились-то вместе всего два-три сезона, может быть на охоте с отцом я и был-то всего пять-шесть раз, этого я уже не помню, но первый толчок был дан, «процесс пошёл», как говорил небезызвестный, отмеченный печатью дьявола политик наших дней.

В те послевоенные годы дети рано взрослели. Не всем ребятам так повезло как мне. У большинства моих сверстников отцов не было: их отняла война. Дети рано начинали понимать трудности жизни, необходимость выхода на самостоятельную дорогу. Обычным явлением было, когда после седьмого, даже шестого, класса школы ребята уходили в ремесленное училище или прямо в заводские ученики, реже в техникумы, поскольку многие из них, уже в этом возрасте, вынуждены были помогать своим матерям, кормить младших братьев и сестёр. Та же судьба была уготована и мне. Мне было пятнадцать лет, когда стал полным инвалидом отец, мама же не имела ни образования, ни определённой специальности.

Как-то, вернувшись, в очередной раз, из больницы, отец подозвал меня и завёл разговор о моей судьбе. Смысл той беседы я хорошо помню и сейчас. «Учись, сынок, постарайся получить образование. Жив буду – помогу, в противном случае не взыщи. Ты уже большой, определяйся в жизни сам», – примерно так сказал тогда отец.

Мой дядя, токарь Кировского завода, предложил мне пойти к нему в ученики, обещая сделать из меня хорошего рабочего. Кстати в те годы это было не только не унизительно, но даже почётно. Только счастливое стечение обстоятельств (благотворное влияние на меня старой образованной женщины из соседней квартиры) удержало меня от того, чтобы бросить школу и начать самостоятельную жизнь с Кировского завода.

Я окончил среднюю школу и, чтобы далее не быть обузой родителям, в семнадцать лет поступил в военное училище. Таким образом,своим образованием, интересной научной и преподавательской работой, общением с незаурядными людьми, духовно богатой жизнью, я обязан Советской Армии!

И здесь не обошлось без влияния отца. Именно он и сложившиеся обстоятельства научили меня самостоятельности, не позволили впасть в инфантилизм, который широко распространился особенно среди детей моих сверстников.

Мне всегда ближе отца, как и для большинства людей, была мама, и я не могу не сказать о ней доброго слова за её душевное тепло, ласку и заботу, которые она проявляла обо мне до конца своих дней. Наверное, так и должно быть. Ведь женщины по природе своей более мягки, сентиментальны, по житейски добрее, более склонны к всепрощению, менее – к насилию в вопросах воспитания. Моя мама, как и все матери, старалась оградить меня от житейских трудностей, от самостоятельных решений, отец же приучал к ним. Мою судьбу, безусловно, определил он. К сожалению, я слишком поздно понял это и не успел по достоинству отблагодарить его.

Большинство моих дворовых друзей, окончив семь классов и получив неполное среднее образование, что подтверждалось тогда специальным свидетельством, в восьмой уже не пришли. Они стали самостоятельными, рабочими людьми, получающими свою заслуженную зарплату. Кое-кто из них приобрёл ружьё и стал охотником. В дальнейшем мои охоты в юные годы были связаны с ними. Отец на охоту уже больше никогда не ходил. Свою двустволку он, как эстафету, передал мне.

Я твёрдо верю, что социальное начало в человеке значительно важнее биологического, генетического. В человеке никогда не разовьётся та или иная черта характера, природная склонность, если его не окружают люди, разделяющие те же ценности, что и он.

Человек, одарённый от природы художественным вкусом никогда не станет художником, если его не окружают люди понимающие, неравнодушные к этому дару, умеющие оценить его. Любитель словесности не станет литератором, если его некому выслушать и оценить: похвалить или покритиковать. Любознательный человек не станет учёным, если он находится в среде неспособной оценить его стремления к познанию тайн мира, его эрудиции и склонностей к анализу и синтезу.

То же можно сказать и об охотнике. Человек, одарённый природой душевной близостью к ней, любовью к ней и её пониманием, охотничьими задатками, может всю жизнь носить в себе эти чувства, так и не проявив их. Ему тоже нужно попасть в среду себе подобных, чтобы это тлеющее в нём чувство превратилось в страсть, в горение. Как художник острее чувствует гамму цветов, как музыкант наделён особо тонким слухом, так и настоящий охотник одарён более глубоким пониманием природы, её фауны и флоры. Охотничья страсть – тоже дар свыше, как и всякий дар, он, безусловно, обогащает человека.

Социальная среда, в которой приходится жить охотнику, может изменяться. При этом его страсть может затихать и понижаться до тления и может в соответствующих условиях разгораться ярким пламенем. Я это испытал на себе.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27