Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Десять бездн Паскаля




Скачать 269.48 Kb.
Дата21.06.2017
Размер269.48 Kb.

Десять бездн Паскаля


«Последнее действие разума в том, чтобы отречься от себя».

Паскаль
«Какой великий ум и какой странный человек!»

Мольер


Бездна познания

Мало у кого из просветленных внутренний переворот происходил столь мучительно, столь не в один день, как у Блеза Паскаля (1623 – 1662), сына Этьена Паскаля, образованного важного чиновника в городке Клермон, переехавшего в Париж ради детей, когда Блезу было восемь лет. И одной из причин мучительности прорыва из обольщений социумной капсулы был высочайший интеллект Паскаля, обнаружившийся уже в детстве. Очень рано Блез Паскаль буквально увяз в своей славе вундеркинда, а затем всеевропейски знаменитого ученого, который делал открытия, словно щелкал орехи. Соперником в научных изысканиях пятнадцатилетнего Блеза был сам Декарт, который, как считали иные из современников, даже втайне завидовал блестящему уму юноши. Великий математик Гассенди называл его “чудным отроком”, да и сам царственный Лейбниц восхищался им.

Как можно было вдруг отказаться от преимуществ столь выдающегося интеллекта? Как можно было добровольно, вопреки общему мнению и общему славословию, “наступить на горло собственной песне” и прервать свою блестящую научную карьеру? Как можно было вдруг суметь посмотреть на интеллект СВЕРХУ, с иных высот и ппросто 6 5 понять, что дар гениального ученого погружает душу в пучину, где властвует похоть знания и с этой похоти он стрижет все большие и большие купоны сладострастия превосходства над другими (“воля к властиьшие купоны сладострастия превосходства над другими (у, где властвует похоть знания и с этой похоти он стрижет все большие и бо”, воспетая позднее Ницше) и что душа его вот-вот окончательно погрузится в это омраченье, в этот сладкий морок… Не только это следовало ему понять и остро почувствовать, оперевшись на глубинную свою интуицию, но и понять, быть может, самое трудное: то, что рассудок, счетная машина интеллекта, научного познания заводят человека в бесконечный тупик, бесплодно высасывая его энергию внимания к сущему. Но к Сути, к Сущему, к Бытию, к Сердцу мира, к Центру природы, как выражался Бёме, интеллект не приблизит человека никогда.

Ко всей этой сумме понимания Блезу Паскалю следовало прорываться сквозь стену всеобщих дифирамбов его научной гениальности. И это тем сложнее было сделать, что вектор развития цивилизации был интеллектуалистическим. В семнадцатом веке еще мало кто догадывался о весьма коварной природе той власти, которую взял над людьми их рассудок – великий обольститель и демагог, тщеславный и лживый нарцисс, придумывавший бесчисленные убийственные для человека изобретения от предметов развлечения до пулеметов, атомных бомб, миллиардов вонючих машин и генных методик, алчно домогающихся бессмертия плоти. Во времена Паскаля счетная машина интеллекта могла еще казаться сиятельно невинной, и нужна была исключительная интуитивность, чтобы почувствовать самое важное: обожествление интеллекта намертво перетягивает светящуюся энергетическую пуповинную нить духа, связующую человека с Сущим. У человека есть (сознательный или бессознательный) выбор, возможность задать себе вопрос: во что ты вкладываешь свою душу – в интеллектуальный или в духовный подход к миру? Чем ты желаешь прикасаться к невидимому, тонкому плану? Что для тебя священно?

В своей главной книге, которую он собирался назвать “Апологией христианства” и которая вышла после его смерти под названием “Мысли”, Паскаль приоткрыл нам пути своих сомнений и своих итогов.

Однажды он понял, что ни одной проблемы жизни невозможно решить интеллектуально: болтливый речевой аппарат, обольщая остроумием, уводит человека в бесконечность лабиринта. Проблемы жизни можно рассматривать лишь, как сказали бы сегодня, экзистенциально. «Сколько времени потратил я на отвлеченное знание, пока оно мне, наконец, не опротивело, когда я понял, что почти ничего не узнал; когда же я начал изучать людей, то увидел, что отвлеченное знание человеку не свойственно и что я больше заблуждался в науке, чем другие в невежестве». (Здесь и далее переводы Д.Мережковского, М.Филиппова и О.Хомы).

Чтобы понять, какую битву с самим собой выдержал Паскаль, достаточно хотя бы напомнить такое его высказывание: «Люди думают, что жизнь человека начинается с рождения, а я думаю, что жизнь надо считать с того дня, когда человек начинает потрясаться разумом, что происходит не раньше двадцати лет; до того человек – дитя, а дети – не люди». Дети – это божьи существа. И взрослому Паскалю еще предстояло таким стать. Но в этом высказывании видно, насколько сам Паскаль был вначале потрясен своим разумом, как он был им пленен, восхищен и очарован.

Автор первой биографии Паскаля, его старшая сестра Жильберта Перье, вспоминала: «С детства он верил только очевидным доказательствам, и если ему их не приводили, то он сам их искал. Однажды кто-то за столом нечаянно ударил по фаянсовому блюду ножом, и мальчик заметил, что блюдо зазвучало, но, только что к нему прикоснулись рукой, звук прекратился. Чтобы узнать причину этого явления, он тотчас начал делать опыты и потом изложил их в трактате о звуках… В это время ему было одиннадцать лет, а в двенадцать обнаружился его геометрический гений в необыкновенном происшествии… Часто просил он отца учить его математике, но тот всё отказывал, обещая ему это как награду, когда он выучится древним языкам. Видя это сопротивление, мальчик спросил его однажды, что такое геометрия, и тот ответил ему кратко, что это способ чертить правильные фигуры и находить между ними пропорции, и запретил об этом говорить и даже думать. Но, мучимый любопытством, только что он один оставался в комнате, где обыкновенно, отдыхая от занятий, развлекался играми, он начинал чертить углем геометрические фигуры, стараясь сделать их как можно более правильней. Но даже имени их не зная, прямые называл “палочками”, а круги “колечками”, и, находя между ними пропорции, дошел, наконец, до тридцать второй теоремы первой книги Евклида (сумма углов в треугольнике)… Как-то раз отец вошел в комнату так тихо, что мальчик, погруженный в игры свои, не слышал его и долго не замечал…» Так отец обнаружил, что маленький его сын, в сущности, заново самостоятельно открыл геометрию Евклида! Дм. Мережковский предположил, что Паскаль, имея тонкую стенку между сознанием своей нынешней жизни и жизнью прежней, просто “вспомнил” геометрию, которую хорошо знал в прошлых своих инкарнациях.

Во всяком случае пятнадцатилетнему Блезу очень нравилось, что его называют “великим математиком”. Еще бы: он пишет “Опыт о конических сечениях”, которому рукоплещет ученый мир. Несколько лет спустя он изобретает счетную машинку, чтобы помочь отцу вычислять налоги. И спешит, говоря современным языком, запатентовать свое детище. Проводя опыты по гидростатике, он изобретает гидравлический пресс, и снова спешит его обнародовать. «Я это делаю, - признается он, - потому что, употребив на это открытие столько времени, трудов и денег, я боюсь, чтобы кто-нибудь не похитил его у меня».

Продвигаясь по пути христианской веры, он вновь и вновь скатывается вниз, терзаемый приступами интеллектуальной алчности, в часы и дни особо сильных физических страданий обращаясь не к молитвам, а к научному творчеству. Так, уже в зрелом возрасте, мучимый ко всему прочему тяжелейшей зубной болью, он пишет исследование о циклоиде, приближаясь к открытию дифференциального исчисления.

Ему еще далеко до того состояния почти святости, которое придет к нему со временем. После смерти отца в 1652 году (Блезу – 29 лет) любимая его младшая сестра Жаккелина уходит в монастырь Пор-Руаяль, и в это самое время Паскаль начинает с ней тяжбу из-за отцова наследства. Только что став послушницей, потрясенная тем, что брат готов даже судиться, Жаккелина пишет письмо, где демонстративно отказывается от своей доли в пользу брата и старшей сестры. А Блез в эти годы ведет рассеянно-светский образ жизни, он вновь язычник, завсегдатай салонов “золотой молодежи” и прочая и прочая. Эти метания между миром и Богом у него крайне напряжены еще и тем, что он был необычайно слаб здоровьем от рождения. «Не было у меня, с восемнадцати лет, ни одного дня без страданий», - признавался он в конце жизни. Он страдает желудочными и сильнейшими головными болями, временами ему совершенно отказывает нижняя половина тела и он передвигается на костылях. Временами резко падает температура тела. Нескончаемые приступы слабости и полуобморочных состояний, что напоминает нам о феномене Гоголя или датского Киркегора, считавшего, что “жало в плоть” дается Господом для того, чтобы воспрепятствовать человеку жить обыкновенной жизнью.1

Сухость сердца

Прорывы или, как говорят биографы Паскаля, его “обращения” были трехступенчатыми. Три события, по возрастающей, помогли ему увидеть Реальность как она есть. Первое событие случилось в 1646 году зимой, когда Блезу было двадцать три года. Однажды его отец, отправившись в гололед к своим друзьям, чтобы расстроить намечавшуюся между ними дуэль, поскользнулся и сильно повредил бедро. Пригласили двух костоправов, братьев Дешан, которые, исполнив свой медицинский долг, еще целых три месяца продолжали жить в доме Паскалей: все семейство, особенно Блез, оказались увлечены пламенным христианством этих людей, притом “новой Евангельской веры”, ибо они чтили взгляды святого Августина и его последователя Янсения. А последователем Янсения был основатель Пор-Руаяльского монастыря, куда позднее ушла сестра Блеза.

Молодой человек, до того исполнявший католические ритуалы формально, механически, “как все”, впервые глубоко погрузился в интеллектуальную проблематику христианства, потрясенный тем, что там таятся вопросы, перед которыми самый блестящий человеческий ум чувствует себя глупее маленького желтенького цыпленка. «Последним выводом разума должно быть признание, что существует бесчисленное множество вещей, его превосходящих. Слаб тот разум, который не доходит до этого сознания. Если столько естественных вещей превышают пределы его понимания, то что сказать о вещах сверхъестественных? Нужно где следует сомневаться, где следует утверждать и где следует подчиняться…»

«Некоторые говорят: “Если бы я увидел чудо, я бы уверовал”. Как могут эти люди уверять, что сделают то, чего они не знают? Они воображают, что вера заключается в поклонении Богу, который как будто делает из этого предмет торговли, и как будто веровать и поклоняться Богу следует так, как они воображают. Уверовать в Бога значит признавать себя ничтожеством перед этим вечным Существом, которого гнев мы столько раз на себя навлекли и которое, по всей справедливости, может каждую минуту нас уничтожить; необходимо сознаться, что без Него мы бессильны, что, кроме немилости Его, мы ничего от него не заслужили. Вера состоит в признании, что между нами и Богом существует непреодолимое препятствие, которое без посредника устранено быть не может».

Здесь особенно важны подчеркнутые мною слова. Непреодолимое препятствие между человеком и Богом – это первородный грех, сделавший человека раздвоенным, внутренне конфликтным, циничным и рассудочным. И без “посредника”, актом своей личной воли прорвать пелену этого сна, этого обморока, которым охвачено все человечество, индивиду не под силу: нужна хотя бы маленькая поддержка Свыше, некая толика благодатной эманации сверху.

Уже в это первое свое “обращение” Паскаль почувствовал всю неблагодатность попыток головных прорывов, мозговых штурмов. Восемь лет подряд он будет пытаться пройти к Сущему путями разума, вновь и вновь отбрасываемый на прежние позиции, восемь лет подряд пытаясь подключить к прорыву свое сердце, но безуспешно. Часто навещая сестру в монастыре, он завидует чистоте и простодушию ее искренней веры, ее внутренней гармонии. Периодически его охватывает отчаяние. Слушая как-то звуки монастырского колокола, он чувствует внезапную панику, словно Господь прощается с ним. Осенью 1654 года он прибегает к помощи сестры, исповедуясь в сокрушительном кризисе при ужасающем напряжении “сухости сердца”, которое жаждет влаги. «Он признался мне, что вдруг почувствовал великое презрение к миру и почти невыносимое отвращение к людям, живущим в миру… Муки совести никогда еще с такой силой не побуждали его отречься от мира… Но вместе с тем он чувствовал, что так покинут Богом, что не испытывает к Нему никакого влечения и, хотя, изо всех сил стремится к Нему, но только по разуму,2 а не по действию Духа Божия… О, какими страшными цепями он должен быть прикован в миру, чтобы так противиться Богу!.. Все это он говорил мне так, что мне было жалко его».


Случай на мосту
Буквально через несколько дней после этого разговора Паскаль катался по Нейлинским рощам в компании со своим ближайшим другом герцогом Роаннезом, сестра которого Шарлотта через три года уйдет в монастырь под влиянием Паскаля. Они мчались в карете, запряженной четверкой молодых лошадей, как вдруг на высоком мосту пристяжные понесли и, проломив хрупкие перила, рухнули в реку, а карета чудом, накренившись над обрывом, осталась стоять, пошатываясь. Спасли ее от падения порвавшиеся постромки. Паскаль, хрупкость сложения и страх перед резкими движениями которого были общеизвестны, сидел потрясенный зрелищем явленной бездны небытия, отчетливо открывшейся ему. Рассказывают, что после этого случая на мосту Паскаль постоянно ощущал с левой стороны бездну, пропасть и частенько защищал себя от нее каким-нибудь предметом, например стулом, столом или клавесином. Аббат Буало вспоминал: «Этому великому уму постоянно чудилась с левой стороны бездна, и он ставил по левую руку стул, чтобы успокоить себя. Его друзья, его исповедник и духовник не раз увещевали его, что бояться нечего, что это не более чем призраки воображения, утомленного метафизическими размышлениями. Он со всеми соглашался, однако четверть часа спустя приставлял слева от себя какой-нибудь предмет».

Но бездна ли обрыва Нейлинского моста открывалась ему? Конечно же, нет. Пропасть пустотности мира. «В пропасть люди бесконечно бегут, что-нибудь держа перед глазами, чтобы не видеть пропасти».

«Мы подобны путешественникам на пустынном острове или же обремененным цепями преступникам, которые ежедневно с полным равнодушием смотрят на то, как убивают одного из их товарищей, зная, что придет и их черед. Что подумать о приговоренном к смерти, который, располагая лишь часом для подачи просьбы о помиловании и зная, что он наверное может добиться помилования, проведет этот час за игрою в пикет? Вот наш портрет. Кто может вывести нас из этого хаоса? Ни скептики, ни философы, ни догматики ничего не смогли сделать. Скептик не может сомневаться во всем; например, когда его колют или обжигают; наконец, он не может сомневаться в своем сомнении. Догматик строит башню до небес, но она обрушивается, и под ногами разверзается бездна. Разум, стало быть, бессилен. Только сердце, только вера и любовь могут вывести нас из этой пучины».

«Кто увидит себя между двумя безднами – небытия и бесконечности, - ужаснется».

«Видя ослепление и жалкое состояние человека (а равно обнаруживающиеся в его природе удивительные противоречия), видя, что Вселенная безмолвна, а человек лишен света, предоставлен самому себе, как бы заблудился в этом уголке мира, не зная, кто и для чего его привел сюда и что с ним будет по смерти, - видя всё это, я прихожу в ужас, подобно человеку, которого сонного перенесли на пустынный, дикий остров и который, проснувшись, не может понять, где он находится и как ему уйти с этого острова. Удивительно, как люди не приходят в отчаяние от такого ужасного положения! Я вижу других в состоянии, подобному моему, обращаюсь к ним с вопросом, больше ли меня они сведущи; они отвечают, что нет, а затем эти несчастные заблудившиеся, осмотревшись и заметив несколько привлекательных предметов, не замедлили им отдаться и привязались к ним. Что касается меня, я не мог удовольствоваться этим и, сообразив, что, по всей вероятности, есть многое, помимо видимого мной, начал искать, не оставил ли Бог, о котором говорит весь мир, каких-либо следов своего существования…»

Но все следы вели в сторону сердца самого Паскаля.

Во всяком случае, именно вскоре после этого потрясения на мосту, для заурядного человека оказавшегося бы, несомненно, сущим пустяком, с Паскалем случился окончательный переворот: в сердце его хлынула влага. Или, если воспользоваться нашей традиционной метафорой, Паскаль внезапно увидел Солнце, хлынувшее в его комнату ровно в полночь.

Амулет Паскаля

О ночной беседе с таинственным гостем 23 ноября 1654 года близко к полуночи Паскаль, если и рассказывал, то весьма немногим, так что сохранились лишь редкие, осторожные о том намеки. Когда мыслитель умер и готовились обмывать его тело, нашли в подкладе его одежды два листочка – один бумажный, другой пергаментный, на которых его рукой был написан следующий текст:

«Год милостью Божией 1654. Понедельник 23 ноября, в день св. Климента мученика и папы и других мучеников. Приблизительно от половины одиннадцатого вечера до половины первого ночи.

Огонь.

Бог Авраама, Исаака, Иакова, а не Бог ученых и философов.

Достоверность. Чувство. Радость. Покой. Бог Иисуса Христа. “Восхожу Я к Богу Моему и к Богу вашему”. Да будет Твой Бог моим Богом.

Забвение мира и всего кроме Бога. Бога нельзя найти иным путем кроме того, которому учит Евангелие. Величие души человеческой. “Отче праведный! Мир Тебя не познал, а Я познал Тебя”.

Радость, радость, радость; слезы Радости.

Я отделился от Него и “покинули меня источники вод живых”. Боже мой, Боже мой, зачем Ты оставил меня?! Да не буду оставлен навеки!

Сия есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа!

Иисус Христос, Иисус Христос.

Я от Него отделился, я бежал от Него, я распял Его, отрекся. Да не отделюсь от Него никогда!

Он сохраняется лишь путями, преподанными в Евангелии.

Отречение от мира полное и сладостное. Совершенная покорность Христу и духовнику моему.

Вечная радость за один только день земного испытания.

Да не забуду я слов Твоих, Боже мой. Аминь».

Одни называют это оберегом, амулетом против злых, бесовских сил. Другие – завещанием мыслителя. Третьи – священной для него памятной записью о пережитом религиозном откровении, продолжавшемся два часа. Некая Сила вошла в спальню Паскаля, он имел с этой Силой, с этим Таинственным Гостем реальное мистическое общение. Трансформация свершилась. Долго стучавшему в дверь – открылось. Первородный грех преодолен: разорванное воссоединилось. Реальное чувствование Христа вошло в Паскаля, или же наоборот: явилось ему, изнутри него проросши, как зерно, долго проращиваемое и поливаемое.

Паскаль отрекается от Бога философов и вообще всех умников, обращаясь в веру Бога Исаака, который, как известно, не поверял приказы Б-га своим тленным рассудком, но единственного любимого сына готов был принести в жертву, о чем замечательно перерассказано Киркегором. После переворота Паскаль писал своему другу по прежним занятиям, великому математику Ферма: «… Я и двух шагов не сделал бы сейчас для геометрии… Я так далек от нее, что едва помню, что она существует».

В книге над которой Паскаль целенаправленно работал последние годы, в главе “Размышления о Тайне Христовой”, есть прямые обращения к нему Иисуса.

«Я часто беседую с тобой, когда не может говорить с тобой твой духовник, ибо Я не хочу, чтобы ты был лишен назидания. И, может быть, Я делаю это по его молитвам, так что он невидимо руководит тобой. Ты бы не искал Меня, если бы Я не был в тебе; успокойся же». Мы ищем того, кто уже есть в нас, но он затерян в нас среди бесчисленных вещей и имен, к которым мы привязываем свое жадное, свое лихорадочно скачущее внимание. Но когда мы освобождаем свой внутренний дом от хлама, в котором истощается наше внимание, мы обнаруживаем то, что искали.

«Сравнивай себя не с другими, а со Мной. Когда не находишь Меня в тех, с которыми себя сравниваешь, значит сравниваешь себя с гнусными. Если же находишь, то сравнивай. Но кого ты будешь сравнивать? Себя ли самого или Меня в себе? Если себя, то это такая же скверна. Если Меня, то сравниваешь Меня со Мной же. Так, Я Бог во всем».

Христос – не отдельная в нас живущая вещь, или монада, или личность, или сила, а неотделимая от нас часть нас самих, божественная наша сущность, требующая обнаружения.

Однако реально ситуация Христа в мире, по Паскалю, ужасающая. «Иисус одинок на земле, которая не только не сочувствует и не разделяет Его страданий, но даже их не ведает: ведомо это лишь Небу и Ему Самому». Люди спят, очарованные дурнотствующим жизненным сном. Ведь даже Его ученики уснули в Гефсиманском саду, когда Он скорбел в предчувствии Креста и просил их бодрствовать. «Даже избранные друзья отказались пободрствовать с Ним».

«Иисус будет в агонии до конца мира, - пишет Паскаль, - нельзя спать в это время». И Паскаль решается бодрствовать оставшееся ему время жизни, разделяя страдальческую агонию с Христом.
Сонный морок
Тема сна, в который погружены люди, - одна из центральных у Паскаля. «Точно заколдованные какой-то могучей силою, погружены люди в сверхъестественный сон». Потому-то все в человеческом сознании перевернуто вверх дном. «Есть что-то непонятное и чудовищное в чувствительности людей к ничтожнейшим делам и в совершенной бесчувственности к делам величайшим…»

«Каждое человеческое “я” хотело бы поработить все остальные…»

«Все в мире есть похоть чувственности, похоть знания или похоть власти. Горе проклятой земле, которая этими тремя огненными реками не орошается, а воспламеняется!.. Эти реки текут и падают и увлекают всё…»

В чем же исток этого человеческого морока, страшной слепоты? В первородном грехе. «Удивительно между тем, что самая непостижимая для нашего разумения тайна – наследие первородного греха – и есть именно то, без чего мы никоим образом не можем познать самих себя! И действительно, ничто не шокирует так наш разум, как ответственность за грех первого человека, распространяющаяся на тех, кто, по-видимому, не мог соучаствовать в нем и не может нести вину за него. Эта наследственность вины кажется нам не только невозможной, но и крайне несправедливой; с нашим жалким правосудием никак не согласуется вечное осуждение безвольного ребенка за грех, в котором он принимал, по-видимому, так мало участия, ибо оно произошло за шесть тысяч лет до его появления на свет. Конечно, ничто не может оскорбить нас больше, чем это учение; тем не менее без этой тайны, самой таинственной из всех тайн, мы не будем понятны сами себе. В этой бездне… завязывается узел нашей участи; так что без этой тайны человек непонятен еще больше, чем сама эта тайна».

Якобу Бёме, как мы знаем, дано было путем “инсайтов”, видений-озарений созерцать последние тайны. Его кайрос был дан ему в двадцать пять лет, и лишь в тридцать семь он попытался описать данное ему в созерцаниях, записать для самого себя, дабы уложить увиденное в своем сознании в целостную картину. У Паскаля не было времени для медленного развития, в тридцать девять лет он уже умер. Бёме в его метафизических вневременных странствиях было дано знание о грехопадении как о гигантской космической катастрофе, случившейся первоначально с Люцифером - ангелом света, Озаренным. По собственной воле отпавший от Создателя, отказавшийся от Служения и избравший свободы ради свободы, Люцифер создал громадную космологическую трещину, отдавшуюся трещиной в существе человека. Целостный человек-андрогин, не знавший двойственности и какой-нибудь двусмысленности, познание осуществлявший мгновенно, сущностно, интуитивно-духовно, а рассудок (интеллект) использовавший лишь для служебно-бытовых целей, был расколот надвое, в буквальном смысле потеряв себя как блаженную Цельность, Целостность, Целомудрие. После разрыва, распавшийся на противопары во всем, человек вошел в хотение: в него вошли похоти, выражаясь словарем Паскаля.

И хотя Паскалю не дано было видение космогонической предыстории человечества, интуитивные догадки его посещали. Он понимал, от чего был оторван человек в момент грехопадения. «Человек, вопреки всем своим страданиям, хочет быть счастливым и не может не хотеть». (Здесь и далее перевод Дм. Мережковского). «Жажда счастья есть причина всех человеческих действий, даже и тогда, когда человек идет вешаться… О чем же нам говорит эта бессильная жажда, как не о том, что человек был некогда действительно счастлив и что теперь осталась у него от этого счастия только пустота… ненаполнимая ничем, кроме содержания бесконечного – т.е. Бога?»

Будучи некогда блаженным андрогином и вдруг разорванный надвое, человек являет собой сплошное противоречие. «Если человек создан не для Бога, то почему же он счастлив только в Боге? Если человек создан для Бога, то почему он противится Богу?»

«Вся природа такова, что всюду на ней видны знаки потерянного Бога». «В странную, для человеческих взоров непроницаемую тайну прячется Бог… Он таился под покровом природы до своего воплощения, а когда Ему должно было явиться, то скрылся еще более под покровом человечества. Легче было узнать Его, когда Он был невидим, чем когда Он явился… Все явления мира суть покрывала на Боге. Верующие должны узнавать Его во всем».

Паскаль гениально просто отвечает на роковой вопрос, почему Бог укрывает себя; разве не проще было бы явить себя человечеству со стопроцентной очевидностью для каждого? Христос явился для искупления Греха. Тем самым “дана возможность спасения искренне ищущим Его”. «Бог хотел дать таким людям полную возможность узнать Его и потому, желая быть явным для ищущих Его всем сердцем и скрытым от тех, которые всем сердцем своим бегут Его, Он умеряет возможность Его познания: ясно открывая Себя стремящимся к Нему и скрываясь от людей равнодушных».

«(Цель Бога скорее совершенствовать волю, чем ум. Но полная ясность послужила бы в пользу только уму и повредила бы воле). Если бы не существовало никакой тайны, человек не чувствовал бы своей испорченности. Если бы совсем не было света – человек не надеялся бы на уврачевание. Потому не только справедливо, но и полезно для нас, что Бог отчасти сокрыт от нас и отчасти только открыт нам, ибо одинаково опасно для человека знать Бога, не зная своего бедственного положения, ни знать свою беспомощность, не зная Бога». «… Люди, все вместе, недостойны Бога, но могут Его удостоиться; недостойны вследствие своего повреждения и достойны по своей первоначальной природе».

Вот почему любая подлинная ностальгия движется назад, к Истоку, к исходному Целомудрию.

«Ничего мы не поймем в делах Божьих, если не поставим себе за правило, что Он желал ослепить одних и просветить других». Вновь и вновь в разнообразных ситуациях Паскаль говорит о том, что он узнал благодаря своему прорыву: подлинное знание харизматично, оно приходит словно благая весть, даруемая сердцу ищущего. Бог укрывает знание от одних, в силу их незрелости или глубины расколотости, глубины нецеломудрия, и приоткрывает знание другим, в момент, когда замолкают их высокомерные интеллектуальные трубы и открывается сердце как орган познания – то духовное сердце, которое невидимо расположено в правой половине груди.


Пояс Паскаля

В конце ноября 1654 года вестник Иисуса два часа проводит в рабочем кабинете (или в спальне?) Паскаля, а 7 января 1655 тот покидает свой дом и поселяется в непосредственной близости от монастыря Пор-Руаяль – в замке герцога Люинь, который счел за честь принять такого выдающегося гостя. Однако одиночества, какого жаждал Паскаль, он здесь не нашел и вскоре перебрался в одну из келий, правда с внешней стороны ограды монастыря. Начался последний, восьмилетний этап его земного бытия, этап осознанного аскетизма и молитвенного служения.

Любопытно, что при вселении в обитель, когда настоятель монастыря аббат де Саси организовал что-то вроде встречи “за круглым столом” руководства обители со знаменитым человеком, Паскаль оживленно отвечал на вопрос де Саси о своих любимых философах. «Смею признаться, что я обоготворил бы Эпиктета, если бы он не думал, в дьявольской гордыне своей, что человек может сделаться равным Богу… Что же касается Монтеня… то он низводит человека ниже скота…» Однако с годами центр внимания Паскаля окончательно перемещается из “верхнего этажа” в сердечную чакру. Знаменитое декартовское “Cogito ergo sum” (“Я мыслю, следовательно существую”), ставшее лозунгом новейшего человечества, вызывает у Паскаля судороги неприятия.

«Я сочувствую ближним, стало быть я существую, и не только материально, но и духовно». В своей книге, над которой он начинает работать в келье, он решительно отмежевывается от своего великого современника. «Не могу простить Декарту: он очень хотел бы обойтись в своей философии без Бога, но так и не обошелся, заставил Его дать мирозданию щелчок и тем привести в движение, а потом Бог ему стал уже ненадобен…»

Отныне Паскаль возделывает иную ниву, он обращается не к знаниям, ведущим в дурную бесконечность, питаемую одной из трех похотей, а к знанию, природа которого, как мы уже сказали, харизматична: оно дается нам по нашей внутренней заслуге. «Человек ощущает Бога сердцем, а не разумом». «У сердца есть свои доводы, неведомые разуму». «Разум слишком слаб, чтобы постичь Абсолютное, Бога, Который один достоин человеческой любви». «Разве мы любим в соответствии с нашим разумом?» «О, как велико расстояние между нашим познанием Бога и нашей любовью к Нему!» «Нужно любить, чтобы знать». «Нельзя знать правду без любви». «О, как мне отрадно видеть наш гордый разум униженным и умоляющим!» «Человек не знает, что он собою представляет; как же он может знать Бога?» И т.д. и т.д.

Сравним эту атмосферу с той, в какой Паскаль жил еще несколько лет тому назад, когда, например, придав последнее усовершенствование своей счетной машинке, он отправил ее в подарок молодой шведской королеве Христине, приложив письмо такого горделивого содержания: «Я питаю высшее уважение только к тем, кто находится только на высшей ступени знания или власти. Эти так же, как те, могут считаться владыками, потому что власть государей есть только образ той, которую высшие духи имеют над низшими, и даже эта власть знания больше той (власти государственной), потому что дух больше тела». Дух здесь Паскаль явно понимает как материализованный интеллект. И не удивительно, что в ответ он получил вполне симметричное, льстящее его гордыне, письмо от личного врача королевы Бурдело: «…Вы человек самого точного и проницательного ума, который я когда-либо знал. С вашим упорством вы превзойдете всех великих людей, древних и новых веков, и завещаете потомству чудесную легкость в деле познания».

“Чудесная легкость” плюс слава – чего же еще? Прямой путь в адово омраченье – согласно новому зрению, открывшемуся в Паскале. Войдя в познание интуитивно-медитационное, “оставшись один”, Паскаль открывает новый, высший порядок Универсума, который он называет “порядком святости”.

«Этот порядок бесконечно выше вещественного и интеллектуального порядка».

Но, пожалуй, самое знаменитое, самое яркое и самое трогательное реченье Паскаля – это его увещевания поглупеть. «Вместо искания новых доказательств бытия Бога, работайте над умиротворением ваших страстей. Соблюдайте христианские обряды. Разумеется, это заставит вас поглупеть. - “Но я этого и боюсь”, - скажете вы. - “Почему? Что вы потеряете? Вы станете честным, верным, щедрым, благодарным, искренним, правдивым”». Разве это так мало?

Паскаль живет в сознательной бедности при максимальных самоограничениях, которые оказываются для него уже не борьбой, а естественной гармонией. Впрочем, это и так, и не так. И хотя похоти чувственные давным-давно были им преодолены (а к естественному половому целомудрию он подобно Гоголю и Киркегору был склонен изначально), все же похоть личностного нарциссизма все же нет-нет да и поднимала иной раз голову, и Паскаль придумал себе то, что давно известно всем христианским искателям. Сестра его, Жильберта Перье пишет в своих воспоминаниях: «Аскетическое самоотречение, то есть сам дух любви <…> вдохновил его завести железный пояс, утыканный гвоздями, который он надевал на голое тело, когда его приглашали к посетителям. Когда он чувствовал, что в нем пробуждается тщеславие или что он начинает испытывать удовольствие от беседы, он нажимал локтями на пояс, чтобы усилить боль и вспомнить о своем долге. Средство это казалось ему столь действенным, что он прибегал к нему и для борьбы с нерадивостью, когда замечал себя угнетенным в последние пять лет жизни. Поскольку в таком состоянии он не мог ни читать, ни писать, он был вынужден оставаться без дел и гулять, ни о чем не думая… Чтобы постоянно быть настороже, он как бы включил в свое тело этого добровольного врага, который, втыкаясь в его плоть, непрерывно побуждал его дух к усердию…» Как будто естественного, данного ему от рождения “жала в плоть” Паскалю было мало! Как тут не согласиться с теми, кто полагал, что без своей чрезвычайной болезненности, истерзанности телесной Паскалю едва ли удалось бы прорвать убаюкивающее благополучие чувственного морока, как не удалось бы Ницше поставить на дыбы свой интеллект, если бы его тело не пронзалось почти ежедневной болью и всевозможными отказами функционировать.

«Я люблю нищету, ибо ее любил Он. Люблю и блага материальные, ибо они дают возможность помогать нищим…» Что он и делает со своим состоянием, делает тайно. Одна такая история открылась случайно уже после его смерти. Как-то он, возвращаясь из церкви св. Сульпиция, встретил шестнадцатилетнюю девушку, которая попросила у него милостыню. Паскаля поразила ее кротость и красота, что придало ему беспокойства за ее судьбу. Узнав, что она из деревни, что отец ее умер, а мать лежит в больнице, он привел ее к священнику одного прихода, дал денег и попросил позаботиться о ее судьбе. На следующий день он нанял женщину, которая купила девушке одежду и все необходимое, и в конце концов хлопотами Паскаля и священника она была выучена ручному ремеслу и поступила работницей в хороший дом. «Самое лучшее средство облегчить нищету, это помогать бедным бедно, то есть чтобы каждый делал что-то по своим силам; вместо того, чтобы задаваться широкими планами», - считал Паскаль, полагая что именно так создается истинно христианское общество.

Впрочем, не надо думать, что ценность бедности заключается в механическом подражании Христу, Будде и т.д. Ценна добровольная бедность как сознательный отказ от внутренней установки на владение. Ибо невозможно владеть и одновременно бытийствовать. Либо то, либо другое. Путь же к Предвечному один – чистота бытийствования и, значит, полнота невладения. Паскаль отказался от владения знаниями, в равной степени – и вещами. С отказом от владения связан отказ от личности в себе, то есть от обольщений своей общественной значимостью и тем самым возврат к природно-космической в себе индивидуальности. С этим же связано сознательное его бегство от любви и привязанности близких.


Бездна
Существуют разные бездны. Мы помним Михайлу Ломоносова, вышедшего ночью в поле, чтобы дождаться северного сияния:
…Открылась бездна, звезд полна.

Звездам числа нет, бездне – дна…


Другая бездна у Якоба Бёме – Ungrund, безосновная изначальность, существующая вне какой-либо пространственности и временности, бездна божественной предбытийности, перед которой бессильны человеческий ум, интуиция и воображение. Бёме было дана, была дарована милость узреть ее в метафизических экстазах внефеноменального зрения.(Во всяком случае, его книги убеждают меня в этом). Запредельную бездну добытийного блаженства Бога-отца, который поручает своему Сыну реализовать бытийность, и вот в одной из манифестаций Бога-сына (в христианской мифологии это Бог-отец, ибо порождает сына Христа) является Универсум. Так что все, с чем мы имеем дело, есть вотчина Бога-сына – все звездные и иные миры, а Бог-отец абсолютно недоступен какому-либо нашему помышлению, ибо место Его – бездна, с Бытием несоприкасаемая.

Иная бездна у Паскаля, чье видение более скромно, однако колоссально напряженье в ощущениях человеческого Одиночества посреди сплошной тайны Бесконечности и Вечности.

«Природа – бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность нигде». Х. Л. Борхес иронически отзывался об этой потрясенности Паскаля: «Мир Паскаля – это мир Лукреция (а также Спенсера), однако бесконечность, вскружившая голову римлянину, насмерть запугала француза». Однако можно с уверенностью сказать, что Борхес мало что понял в Паскале. Бездна – одно из самых часто встречающихся слов в книге Паскаля. Смыслов у его “бездны” множество. Нет, не страх перед бесконечностью как таковой испытывал Паскаль. Это слишком мелко, слишком медицински-патологично. «Меня ужасает вечное безмолвие этих пространств». Обреченная безответность всех человеческих вопрошаний. Однако Паскаль, в отличие от большинства людей, не прячется от реальности этого ужаса, а прямо смотрит этому ужасу в глаза. «Люди беспечно бегут в пропасть, держа что-нибудь перед глазами, чтобы не видеть пропасти». Однако пропасть – это уже не бесконечность, то есть не только она, но это прежде всего бессмысленная суета и суетливость. Не помнить каждую минуту о предстоящей вечности ада или неба – вот подлинное безумие, по мнению Паскаля. «… Ибо как усомниться, что время земной жизни – лишь миг, а посмертное состояние – вечно, о какой бы природе ни шла речь, и что, следовательно, всякий наш поступок и всякая мысль обязаны избирать из всей массы возможного лишь те пути, которые соотносятся с указанным вечным состоянием; что невозможен осмысленный поступок, иначе как при руководстве подобного рода истиной, которая и должна быть нашей последней целью…

Вечность существует, и призванная ее открыть людям смерть, ежечасно им грозящая, обязана за короткое время неумолимо довести до них ужасную необходимость быть вечно либо равными ничто, либо несчастными, не ведая, какая из этих судеб навсегда им уготована.

Таково сомнение, порождающее ужасные последствия. Они находятся под угрозой вечно пребывать в ничтожестве; но и ввиду этого, как если бы подобная угроза не стоила внимания, пренебрегают проверить – просто ли речь идет о мнении, слишком уж легковерно воспринятом народом, или, напротив, о чем-то базирующемся на надежном, хотя и скрытом, основании…»

Паскаль не только не закрывает себе глаза ширмой перед этим фактом смерти и вечности, но, напротив, активизирует в себе внимание к этому. Именно ради этого он постоянно слева ставит от себя стул или иной предмет, а на вопрос, зачем это делает, отвечает: “Разве вы не видите перед собой бездну, пропасть?” Разумеется, окружающие думают, что Паскаль болен, но больны-то как раз они. Паскаль стулом не защищался от бездны, как они думали. А напоминал себе о бездне, как пояс с гвоздями напоминал ему о его гордыне и тщеславии. “Я не должен ни на минуту забывать о бездне”. Бездна смерти и вечности была самым лучшим другом и советчиком Паскаля.

Но “бездна” имеет у Паскаля и другие смыслы. Бездна – это та чепуха, та чехарда, которой заняты люди, не ведающие о бездне подлинной. Этот смысл уловил Бодлер, добавив, впрочем, своих собственных трагических ощущений в стихотворении “Пропасть”:
Была с Паскалем бездна неразлучна.

Ах! бездна все – дела, слова, желанья, сны,

И часто дыбом волосы на голове,

Я чувствую, от ужаса встают.


Вверху, внизу, везде – зияющая пропасть,

Молчание, провал и пустота…

На тьме моих ночей свой бред многообразный

И непрерывный чертит Божий перст.

И сон меня, как черная дыра,

Неведомо куда ведущая, пугает…

Из каждого окна я вижу бесконечность.

И в головокруженьи, мысль моя

Небытия бесчувственного жаждет.

О, никогда из Чисел и Существ не выйти!

(Подстрочный перевод Д. Мережковского)
В бытийности, в которую мы заброшены, мы обречены бессмысленности, - считает поэт. О, если б вырваться из этой обреченности бытию, восклицает он. Ибо и за пределами смерти нас ждет снова мир Чисел и Существ, то есть бытийный мир, хотя и в иной форме. Что это, как не тоска Бодлера по нирване, да, по буддийской нирване, когда человек прорывается в ту до-бытийную Бездну, где царство Бога-отца.

Паскаль накаляет наше экзистенциальное воображение, сосредоточивает наше внимание на узком луче точного видения нашей космической ситуации: «Истинному самопознанию научится лишь тот, кто увидит себя между бесконечностью и ничтожеством пространства, между бесконечностью и ничтожеством чисел, между бесконечностью и ничтожеством времени».

Паскаль пытается показать, что современный человек завис в пустоте, что у него нет никаких прочных оснований под ногами, что он ни на чем, кроме пустословия, не стоит. «Все от нас бежит в вечном бегстве, не останавливаясь: таково естественное состояние человека, хотя и наиболее противное тому, чего он желает, - найти где-нибудь незыблемо-твердое, чтобы построить на этом основании бесконечно ввысь уходящую башню. Но всякое основание рушится под ним, и земля у ног его зияет до преисподней».

Так что бездной является наше полное непонимание происходящего, непонимание Универсума.

Но, быть может, самой главной бездной для Паскаля была бездна, разделяющая человека и Бога. «Между нами и Богом существует непреодолимое препятствие, которое без посредника устранено быть не может». Эта бездна – бездна первородного греха, космическая катастрофа Грехопадения. Здесь посредником для Паскаля становится сердце Иисуса. Которого он открывает в своем собственном сердце. «Из бездны нас выведет не разум, но только сердце, только вера и любовь».

Мыслящий тростник
У Паскаля немало коротких афоризмов. «Что такое собственность? Забытый грабеж». «Мудрость возвращает нас к детству». «Умрешь один». Однако, несомненно, самый знаменитый и, быть может, самый поэтический: «Человек – это мыслящий тростник». Борхес полагал эту мысль крайне субъективной: «Как высказывание “человек есть квинтэссенция праха” объясняет нам не всех людей, а только принца Гамлета, так словосочетание “человек – это мыслящий тростник” объясняет нам не всех людей, а одного человека, Паскаля». Крайне субъективное суждение, объясняющее нам не всех людей, но лишь одного человека, Борхеса.

Толкуя этот афоризм, почти всегда делают акцент на первом слове - “мыслящий”. Однако, мне кажется, уникальность образа скрыта как раз во втором слове. В своем высоком смысле, то есть освобожденный от обморочного гнета психологии, психопатических трений, человек есть мыслящее и чувствующее растение, соединяющее воедино все земные стихии – землю (почву), воду, воздух, огонь (солнце), и тянущееся к Небу, открываясь ему. Однако зрелый Паскаль доказательством реальной бытийности человека полагал не акт мышления, а акт сочувствия. Так что я бы переделал этот ранний его афоризм на более поздний – «Человек – это сочувствующий тростник».





1 См. в Послании коринфянам ап. Павла: «Чтобы я не превозносился чрезвычайностью откровений, дано мне жало в плоть, ангел сатаны, удручать меня, чтобы я не превозносился».



2 Известен такой рациональный аргумент Паскаля в пользу веры. Игра уже начата. Каждый должен заключить пари: есть Бог или нет. Отказаться от пари невозможно. Выбирая “есть” в случае, если Его нет, мы мало что теряем. Но выбрав “нет” в случае, если Он есть, мы теряем всё – Вечность.





  • Амулет Паскаля
  • Пояс Паскаля