Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Декабрь 2008 – январь 2009 гг. Савиковская Юлия встреча (Философская драма-фантазия) в такой-то срок, в таком-то годе Мы встретимся, быть может, вновь




страница5/7
Дата28.06.2017
Размер0.93 Mb.
1   2   3   4   5   6   7

Друг. – Согласился все-таки уснуть - завтра хочет пораньше встать.
Поэт. – А ты?
Друг. – Мне бы тоже надо. Боюсь закрыть глаза. Вдруг вы исчезнете, и я останусь один.
Поэт. – Это пройдет.
Друг. – Ты знаешь, я там все боялся, что будет полная темнота. Или совсем ничего не будет. Дурацкие страхи.
Поэт. – Там все боятся.
Друг. – (Пауза) Я еще, знаешь, думал, что ты где-то … наверху… и меня презираешь. Там почему-то так кажется. Что там, то есть здесь, тебя презирают.

Поэт. – И здесь такое бывает… Выпьем что-нибудь?
Друг. – Да, давай. Давай. Или еще, знаешь, думал, что засунут меня в комнату с незнакомыми людьми, и не увижу ни тебя, никого.. Будет только комната с какими-то чужими… Вот этого очень боялся.
Поэт. – Ну, как видишь, чужих нет, все свои. (Наливает ему стакан, сам садится напротив) А вообще здесь тоже особо губу не раскатаешь. Ничего особенного нет.
Друг. – Подожди, как ничего нет? Здесь же все есть! Все для счастья! Или я ошибаюсь?
Поэт. - (Смотрит на него внимательно) Есть кое-что.
Друг. – Море, такая красота! Люди… которых я уже не верил, что… Значит, стоило верить, стоило ждать… Эх, знать бы наверняка тогда, там... где розы…
Поэт. - (Склоняется к нему, шепотом) – Может, здесь и неплохо. До поры до времени. Пока тебя не трогают.
Друг. – Что ты имеешь в виду?
Поэт. – А вот представь. Ты живешь себе, живешь. Радуешься… Все хорошо, птички щебечут. Покой и воля. А потом – раз - и за тобой приходят.
Друг. – Кто … приходит?
Поэт. – (Пауза) Но тебе волноваться нечего. С тобой все будет хорошо…
Друг. – Ты уверен… в том, что сейчас говоришь?…
Поэт - (говорит шепотом, оглядываясь). – Здесь такая штука. Ко мне давно ходит один тип. Названивает, и ходит. А иногда и без звонков. Мы с ним по-простому…
Друг. - (Отстраняясь) Это твои личные дела. Не рассказывый, если не считаешь нужным…
Поэт. - (Тоже отстраняясь) А, ну да. Я и забыл. Не буду. (Пауза)
Друг. – Не хочу, чтоб ты подумал, что я, не успев появиться, лезу в твои дела.
Поэт. –Это все чушь собачья, вся эта история. Бог с ней. (Пауза) Ты завтра куда думаешь?
Друг. – Точно не знаю. (Осматривается) – Представь, там, где я проснулся сегодня, квартира очень похожа на эту. Даже зеркало здесь же. (Встает и смотрит в зеркало). Только сейчас обратил внимание.
Поэт встает рядом, чуть-чуть сзади, тоже смотрит в зеркало, молчит, смотрит на него в отражении зеркала.
Друг. – Ты такой, каким я тебя видел тридцать, нет, больше, тридцать пять лет назад. Все не могу забыть тот страшный декабрь. Есть от чего сойти с ума.
Поэт. – Насмешка над временем, правда? (Пауза) А вот ты… Просто диву даешься, как хорошо выглядишь.
Друг. - (Оборачивается от зеркала) Если сейчас начнем комплименты друг друг отвешивать… бог знает, чем это может кончиться.
Поэт. - (После паузы) А бог не знает. Нет его.
Пауза, смотрят друг на друга. Друг идет в дальнюю комнату
Друг. – Надо попробовать уснуть.
Поэт резко идет в сторону второй комнаты у балкона.
Друг. (Ему вслед) – А ты сам где будешь спать?
Поэт (рукой указывает на диван). – Вот здесь. (Заходит в комнату)
Друг смотрит в его сторону некоторое время, уходит, прикрывает дверь
Поэт - (возвращается, изменяет резко выражение лица, опускается на кровать, бросает рядом белье). Мука одна, вот что это.
Сцена одиннадцатая
В темноте полной слышны два молодых голоса Поэта и Друга. При этом мы видим Поэта, который сидит на кровати и смотрит в сторону балкона (ничего не говоря).
Поэт. - Вот, значит, и попадем на Парнас. Если там таковой и вправду имеется.
Друг. – И никакой огненной гиенны? Просто почивать на лаврах?
Поэт. – Почивать времени не хватит. Стихи кто за нас будет писать?
Друг. - Как насчет брата Пушкина?
Поэт. – И никаких тебе чертей, страшного суда, никакого мрака.
Друг. – «Град Инония, где не пляшет над правдою смерть…»
Поэт. – Вот именно. Понимаешь?
Друг. - А не скучно там нам станет?
Поэт. – Все там переделаем по-своему, некогда будет скучать.
Голоса прекращаются, поэт откидывается обратно на кровать, закрывает глаза, лежит плашмя, головой в сторону прихожей. В комнату отворяется дальняя дверь, проходит медленно Друг поэта, смотрит некоторое время на Поэта, думая, что он спит, проходит к окну, слегка откидывает занавеску, смотрит за окно. Через некоторое время поэт говорит резко, не поднимаясь с кровати.
Поэт. – Что-то не так?
Друг. - (Поворачивается) Ты не спишь? Не могу. Боюсь закрыть глаза.
Поэт. – Бывает.
Друг. – Все боюсь, что это только сон, и самое страшное еще впереди. (Пауза) Когда смотрю на море, звезды, сразу успокаиваюсь. Вот, значит, как здесь все. Но глаза пока закрыть страшно.
Поэт. – Это пройдет. Не засматривайся ты слишком на это море.
Друг. - (Отходит от окна. Подходит ближе к Поэту) - Почему?
Поэт. (Приподнимаясь) – Ну, не придавай большого значения, что ли. Просто живи. Не восхищайся этим особенно.
Друг. – Да, конечно, ты прав. (Пауза) Как здесь вообще? Можно работать? Какое устройство жизни?
Поэт. – Работать, конечно, можно. Кто ж запретит? Устройство обычное. Много общественных организаций. Ну, что еще? Иностранцев много.
Друг. – Про иностранцев понятно, я уже успел заметить… (Подходит к нему ближе) Позволь, я включу свет? (Включает торшер, стоит около него) А что ты здесь делаешь?
Поэт. - (Приподнимается на кровати, садится, прислонясь к стене, прищуривается) Что делаю? Страшного суда жду.
Друг. (Присаживается на кровать) А серьезно? Пишешь что-нибудь новое?
Поэт. – А кто сказал, что я несерьезно? Ты вот любуешься морем, там, звездами. А потом тебе раз и скажут – хватит, налюбовался. Memento mori. Помни о море. Чувствуешь разницу?
Друг. – Не совсем. Кто скажет?
Поэт. – Твой сын тоже этого боится, только виду не подает.
Друг. – Я совсем не заметил…
Поэт. – Ты вот раньше не захотел слушать… про него… А он… ну он, этот тип… во всем замешан. Я до вчерашнего вечера тоже ничего не боялся. Пока он не позвонил.
Друг. (Пауза) – Скажи, а это у тебя ... не мания преследования?
Поэт. – Я раскусил их планы, они и не скрывались. Ты же не знаешь, что тут до тебя было. Все сходится. Твое появление здесь, именно сейчас не случайно. Когда они решат, что ты им нужен, сам все узнаешь. (Пауза) А пока хватит. Иди спать.
Друг. – (Пауза) А я-то был уверен, что хотя бы умереть смог по собственному графику.
Выключает торшер, двигается в сторону дальней комнаты. Поэт поворачивается боком, смотрит в стенку, а Друг останавливается, садится на стул около стола, ближний к дивану, и продолжает в темноте смотреть на поэта. Некоторое время проходит в тишине. Потом поэт поворачивает голову, вглядываясь.
Поэт. – Ты что?
Друг. (Встает резко) – Извини, уже ухожу. (Садится обратно на стул, смотрит на него)
Поэт. (Привстает) – Христом богом прошу, уходи.
Друг. – Ты сказал, что его нет. (Пауза) Не могу.
Поэт. - (Громким шепотом) Тогда ради всех чертей и дьявола. Уходи.
Друг поднимается со стула, смотрит на него.
Поэт. – Уходи! Ради сына своего. Уходи.
Друг смотрит на него некоторое время, потом уходит в дальнюю комнату, поэт падает на диван, сжимая кулаки перед собой и стискивая зубы, откидывая руки по краям кровати.
Конец второго действия

Третье действие

Утро третьего дня. Занавески наполовину открыты. Форточка тоже открыта, через нее слышно щебетание птиц, звук моря. Яркое солнце, ощущение более сильного ветра. Слышны приглушенно два голоса на балконе – дверь на него приоткрыта. Поэт просыпается, щурясь от солнца, оглядывается по сторонам, одевает одежду со стула, прислушивается к голосам, открывает дверь на балкон, видно повернувшегося Друга (и голову Сына) – они стояли, оперевшись на поручень балкона, и разговаривали.
Друг. – Доброе утро.
Поэт. – Вы уже встали?
Друг. – Ага. Разговариваем, любуемся видом. Как на правительственной даче.
Поэт. – А ты бывал?
Друг. – Нет, не приходилось. Но могу себе представить.
Поэт тоже смотрит в сторону открывающегося вида.
Поэт. – Что ж, пожалуй, здесь и красиво.
Друг. – Не то слово.
Поэт. – Может, прогуляемся по набережной?
Друг. (Сыну) Как тебе этот план?
Сын. – Папа, я же сказал, мне надо ехать. Я обещал, что только на день.
Поэт. – Без вопросов.
Друг. – Тогда в следующий раз.
Поэт. – Ты тоже уезжаешь?
Друг. - (Пауза) Думаю, надо. Взгляну хоть толком, где же я живу.
Поэт. – Я и забыл. Ты же у нас теперь тоже с отдельной жилплощадью.
Друг. – (Выходя с балкона, Поэт его пропускает) – Но сначала предлагаю устроить маленький праздник.
Сын. (Выходя с балкона) – Повод умному человеку понятен.
Друг. – И что же ему понятно, умному человеку?
Сын идет на кухню, обменивается знаками с Другом. Выносит большой пирог и букет цветов, ставит на стол.
Поэт. – Что-то вы меня, как институтку, чествуете.
Друг. – А можешь считать, что это мне. Меня ведь угораздило появится здесь в день своего рождения. Такое вот совпадение.
Поэт присаживается за стол, смотрит на готовящих стол Друга и Сына – перебирает автоматически какие-то бумажки из стопки в углу, когда все готово, откладывает.
Друг. – Итак, за это прекрасное утро! И за многое другое. Не слишком напыщенно?
Поэт. – Подойдет. За тебя.
Сын начинает есть кусок пирога, наклонившись над тарелкой, а Друг и Поэт, чокнувшись, некоторое время не пьют. Поэт смотрит вниз, залпом выпивает рюмку.
Сын. (Подняв глаза на них) – Папа, а мне все-таки пора. Я ей обещал.
Друг. – Хорошо, скоро едем. Без вопросов.
Поэт. (Сыну)– Я обязательно посмотрю Ваши стихи, если оставите.
Друг. (Поэту) – И давно вы с ним на Вы?
Сын. – Да, я обязательно оставлю. Извините, что уезжаю. Не хочу занимать Ваше время.
Поэт. – Буду рад, если приедете еще. Очень рад встрече. Непростительно, что я сам раньше..
Сын. – Да что Вы. Я и не знал, что у Вас так просто… Думал, что Вы недосягаемы.
Друг. (Следит за обменом этими фразами, чуть-чуть приподнимаясь) - Друзья мои, вы решили померяться в рыцарской любезности? Недурно, недурно.
Поэт. – Ну, Вам наверно пора. (Подает руку через стол, Сын ее крепко жмет несколько раз)
Сын выходит из-за стола, бежит в дальнюю комнату. Поэт вопросительно смотрит на Друга, меняясь чуть-чуть в лице, возвращаясь в тревожное состояние.
Друг. – Побежал за вещами. Значит, пора.
Поэт. – А ты?
Друг. – А я совсем ничего не взял. Вчера так и побежал, куда глаза глядят.
Поэт. – Останешься еще или нет?
Друг. – Мне лучше уехать к себе. Кажется, лучше. Как думаешь?
Поэт. – Не знаю. Я тебя не держу. Решай сам.
Друг. – Я обязательно приеду. Теперь-то уж не расстаемся, а так…
Поэт. – В который миг, в который раз.
Сын вбегает обратно, проходит к прихожей, смотрит на Друга и Поэта.
Поэт. – Ну все, прощай. (Подает Другу руку)
Друг. (Обнимая его) До встречи.
Сын. – До свидания.
Друг и сын выходят из прихожей за дверь. Поэт смотрит в ту сторону некоторое время, потом выходит на балкон, в комнату врывается много звуков, дверь прикрывается от ветра.
Сцена вторая
На сцену под затемнение освещения наезжает сверху ширма, создавая сзади стену. Теперь в пространство комнаты входит стол, и выход в дальнюю комнату сзади справа..
В комнату выходят Друг Поэта и Жена из разных выходов (переднего и заднего справа).
Друг. – Может, не пойдем?
Жена. – Но они приглашали. Я думала, тебе у них нравится.
Друг. – Привычка свыше нам дана.
Жена. – Но разве одним веселее? Все-таки Новый Год.
Друг садится на стул у стола, ударяет по коленям, смотрит на жену, которая подходит к столу с другой стороны. В это время из прихожей боком выходит Поэт, одет по-домашнему, облокачивается краем руки об угол входа, и все дальнейшее время смотрит на них, следит за их движениями, переводит взгляд, если говорят.
Друг. И его непременно нужно провести весело. Каждый раз это сделать все сложнее.

Жена садится рядом с ним, берет его руку в свою.
Жена. – А мы все-таки проведем. Попробуем.
Друг. (ласково держа ее руку) Мы тогда, помнишь, встречали у нас. Не помню, узнали до Нового Года или после.
Жена. – Через час после похорон наступил Новый Год.
Друг. – Что же это я? Забыл. Только помню, что наступила тишина. На несколько дней, недель, не знаю. Ничего не хотелось говорить. Хотя все что-то говорили, и я, наверно, тоже. Много говорили. Не помню. Мокрые лица. Сухой остаток – этот портсигар. Он его отставил там, на столе.
Друг поднимается, достает с полки серебряный портсигар, открывает, смотрит на две папиросы внутри, кладет обратно.
Жена. – Может, лучше не надо? Нам ведь с тобой придется многое вспомнить.
Друг. – Как цирковые лошади по кругу, мы проскакали жизни круг.
Жена. – Придется вспоминать и март, а мы договорились…
Друг. – На самом деле, нам можно позавидовать. Только два раза в году нам может быть или плохо, или очень плохо.
Жена. – Во все остальные месяцы мы гордо несем наши счастливые лица.
Друг. (Встает, нервно подходит к уровню зеркала, стоит довольно близко к Поэту). – Вот, вот, гордо несем. (Смотрит в сторону Поэта) Согласись, это довольно несправедливо. В нашем с тобой положении год - за два, и за три, и, соответственно, я уже чувствую себя стариком. А их нет, они молоды, и, наверняка, чувствуют себя вполне неплохо. Там, или уж я не знаю где. Даже если придется когда-нибудь их встретить, на часок-другой, - расскажешь им разве про эти годы, го-ды, когда мы здесь мучались от того, что их не было, не бы-ло. Разве будет стоить этот часок, или ничтожный денек всех этих лет? Чертовски несправедливо.
Жена. – Я бы согласилась даже на этот ничтожный денек.
Друг. – Но и ничтожного денька у тебя не будет. И у меня тоже. (Пауза) Я иногда думаю, может, я чертовски, предательски виноват, что живу? Что его нет, а я здесь? Влачу существование писателишки, пряча стоящие вещи в стол и пытаясь протолкнуть все остальное. И меня не посадили, не убили, и даже время от времени отправляют в дом отдыха в Коктебеле. Может, там нас рассудят по-настоящему, и дадут ему право плюнуть в меня?
Жена. – Но в чем же ты виноват?
Друг. (Пауза) Вроде бы ни в чем. И жизнь наша прекрасна. Во только за ней – большая и пустая яма, в которую прыгнуть не позволяет только собственная трусость.
Жена. – Чтобы, те, кто остались после тебя, мучались и жили год за два, за три? Несправедливо.
Друг. - Поэтому одеваем наши счастливые лица и идем туда, где нас будут веселить и спаивать.
Выходит в прихожую, подает ей пальто, одевает сам. Поэт смотрит на них.
Жена. – И больше не будем говорить об этом. Обещаешь?
Друг. – Обещаю. Не забудь теплый шарф, похоже, там метель.
Друг что-то ищет, находит бутылку шампанского на полу у дивана, поднимается с ней, выключает в комнате свет. Выходят. Поэт проходит в комнату, подходит в темноте к шкафу, вынимает портсигар, смотрит на него, и, держа его в руке, отодвигает с края ширму, которая была стеной, и исчезает за ней.
Сцена третья
Через некоторое время она поднимается, чтобы опять открыть балкон, из которого идет солнечный свет. С балкона возвращается Поэт, в руках у него серебряный портсигар. Он присаживается к столу, ставит на стопку с бумагами, еще раз приглаживает эту стопку, и задвигает в угол. Потом берет портсигар, кладет на стол, открывает – там две папиросы, закрывает, стучит по крышке, смотря перед собой. Некоторое время сидит, смотрит в сторону окна, потом перед собой. Осторожно открывает портсигар, и решает закурить одну из папирос (сходив за спичками на кухню). Это должно быть сделано как забытое, но когда-то очень знакомое действие.
Раздается звонок в дверь.
Поэт. (с папиросой в руках, приглаживая чуть-чуть волосы, вставая) Войдите, открыто.
Входит Актриса, она одета подчеркнуто празднично, красиво, по-летнему.
Актриса. – Здравствуй. Можно?
Поэт. (Взгляд удивления, неожиданности, и радости) Ого! Блажен тот миг, когда я повстречал… Выглядишь! Я теряюсь.
Актриса. (Смущаясь) – Спасибо. Летний день, ничего особенного.
Поэт. (Продолжает курить оставленную сигарету, смотрит на нее, оценивающе улыбаясь) – Ты запой мне ту песню, что прежде… Нет, сегодня особенный день. Нутром чувствую.
Актриса. – Ты опять стал курить?
Поэт. – А с чего ты взяла, что я бросил?
Актриса. – Разве я.. Я не обвиняю… Так даже лучше. Привычнее.
Поэт. – Не обвиняй меня, всесильный, и не карай меня, молю… Обвинять будешь скоро, ох как скоро. И не суди тогда строго.
Актриса.– Если бы еще знать, о чем ты говоришь. Хотя, может, ты и сам не знаешь.
Поэт. – Я-то знаю, будь покойна.
Актриса. – У тебя здесь светло, красиво, просторно. Как я не заметила в прошлый раз?
Поэт. – Нормально, как у всех. Теперь-то мне уж здесь и самому вроде как и нравится.
Актриса. – Значит, уже никуда не уедешь?
Поэт. – Как знать. Не от меня это зависит. Может, сегодня все и решится. Да ты и сама все знаешь.
Актриса. – Что же я знаю? Что я могу знать? Ты говоришь загадками.
Поэт. – Разве ты не знаешь, что ко мне еще кое-кто приходил, когда ты ушла? Знаешь ведь, правда?
Актриса. (Резко) Догадываюсь. (Пауза) Ты собираешься этим хвалиться?
Поэт. – Чем же здесь хвалиться? Сам побежал бы от них всех. Только куда бежать, так и не придумал.
Актриса. (Пауза) – Вместе с ним побежите?
Поэт. – Теперь уж я никуда не побегу. Берите и ешьте меня с маслом.
Актриса. – Ты не на рынке кусок пирога, чтобы тебя делить и есть. У тебя, похоже, совсем гордости не осталось.
Поэт. – Прошу тебя – вспомни и хорошее. Было же у нас, в конце концов, и хорошее. Пусть знают, что было ведь, было. А уж потом… я, действительно, во всем виноват.
Актриса. (Берет его за руки) Я тебя прошу, пока никого нет. Поехали со мной. Он поймет. Он всегда знал. Я надеялась, что успею. Ты всегда был только моим. Что же мне тебе надо прощать?
Поэт. (Смотрит на нее) Но я не могу, родная моя, хорошая. Я не могу.
Актриса. (Отходит от него) Не можешь? Почему?
Поэт. – Теперь я уже ничего не могу. Решения больше не принимаю. Такая пора пришла. (Пауза) Но ты ведь и сама знаешь! Не притворяйся, ради бога.
Актриса. (Вытирая слезы платком) – Если и не знала раньше, то узнала сейчас. Но пусть он не думает, что ему так легко удастся… Мне тоже терять нечего.
Поэт. – Только прошу тебя, вспомни все хорошее. Ведь было же, было.
Актриса. (Резко выходя, заплаканная, на ходу) Да, непременно. Раз тебе-то пришла пора быть таким забывчивым.
Выбегает, слышны ее сдавленные рыдания на лестнице. Поэт выбегает за ней на лестницу.
Голос Актрисы. И не беги, не смей теперь бежать за мной… (Слышно ее сбегание по лестнице)
Поэт возвращается, прикрывает дверь, проходит в комнату, стоит растерянно. Берет оставленную папиросу, видит, что она потушена. Ходит с папиросой около балкона, обращает внимание на часы, подходит к ним и пинает их ногой. Зажигает новую спичку, чтобы докурить окурок. Сидит, докуривая, низко склонясь к столу, осторожно держа пальцами догорающий окурок.
Сцена четвертая
Раздается легкий стук в дверь.
Поэт. (Приподнимая голову) Кто еще там? (Громче) Входите, открыто.
Входная дверь была оставлена приоткрытой, и в комнату заходит Американка. Она одета скромно, во что-то светлое или кремовое, несколько открытое для ее возраста. Ощущение независимой, иностранной женщины, собравшейся в дорогу, ведущей себя сдержанно, но одетой с вызовом.
Поэт. (Тихо) Вот и все. Завертелось колесо.
Американка смотрит на него некоторое время, открывает и закрывает замок на своей кожаной изящной сумке кремово-коричневого цвета.
Американка. – Ты сказать ничего?
Поэт. – Пока нет. Жду, чем все это кончится. А уж скоро, видимо. (Вытаскивает последнюю папиросу из портсигара, предлагает ей) Будешь?
Американка. - (Подходит, смотрит на папиросу, берет портсигар) Твой?
Берет папиросу и кладет ему в руку. Он смотрит некоторое время на нее снизу вверх.
Поэт. (Берет ее слегка за обшлаг пиджака, не вставая) – Ты куда-то собралась?
Американка вопросительно на него смотрит, несколько робко улыбается.
Поэт. – Уезжаешь?
Американка. – Ехать? Не знаю.
Поэт. – (Встает) Ни слова по-английски. Надо же.
Американка. – Ты был один?
Поэт. – Один? Нет.
Американка. – Ты был с кем?
Поэт. – Это уже неважно.
Американка. – Мне знать. Нужно.
Поэт. – Все-то тебе нужно знать.Они тебе все объяснят. Очень скоро.
Американка. – Я решиль, что ты не должен один. Так плохо.
Поэт. – Мне лучше знать. (Пауза, резко берет ее за плечо) Это тебе не Америка. Здесь свои законы, понимаешь? Ты их знаешь? И я не знаю.
Американка. – Ты говоришь непонятно. Здесь нет Америка. Здесь ты. Ты один. Я не хочу один.
Поэт. – Ничего здесь нет. Ни Америки, ни черта, ни бога. Ничего. Море, солнце и пальмы. И ничего ты здесь не решишь. Мало ли что ты хочешь, что я хочу.
Американка. – Ты не должен один.
Поэт. (Раздраженно) – Думаешь, что все и всегда должно быть по-твоему? Мне уже сам черт не поможет, это ты понимаешь?
Американка. – Так не понимаю.
Поэт. (Все резче) – Почему? Тебе объяснить? Даже здесь ты так ничего и не поняла?
Американка. – Так не понимаю.
Поэт. - Ты не подумала, что когда-то нужно за все отвечать? Или по-английски вешаются по другому? По особенному? Едут к славе, или как там у вас?
Американка. – Не кричать мне. Не надо.
Поэт. – Пришла пора расплаты, понимаешь? За все хорошее. Хотя им ли судить? А они будут, потому что думают, что право имеют. И вы все здесь именно для этого, ни для чего другого. Скоро, скоро все сами узнаете.
Американка. – С тобой мания. Кошмар. Ты ничего не видеть.
Поэт. - Мания? Мания, говоришь? Много ты знаешь!
Американка. – Почему я - не кошмар? Мои дети в Сена - вина, ты – вина, я сама смерть – вина. Много вина. Много вина. А я не кошмар, а много вина. Почему я не страшно? Очьинь много вина.
1   2   3   4   5   6   7