Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Давайте начнём с того что поговорим о Вас. Как так получилось, что Вы связали свою жизнь с историей?




Скачать 299.78 Kb.
Дата22.03.2017
Размер299.78 Kb.
ТипИнтервью


Интервью с Романом Борисовичем Казаковым, специалистом по учебно-методической работе 1 категории учебной части факультета истории.
-Давайте начнём с того что поговорим о Вас. Как так получилось, что Вы связали свою жизнь с историей?

-Связался



-Ну да

- Всё очень просто. Как, наверное, у многих интерес к истории появился, проснулся через чтение художественной литературы. Все по-разному читают художественную литературу, исторические романы. Я родился и жил в маленьком посёлке, и поэтому возможности библиотеки были такие ограниченные, там книг было не много. Но среди них были хорошие книги для детей младшего, среднего, старшего школьного возраста и исторические романы. Ну, вот исторические романы Василия Яна читали многие. Я тоже. «Чингисхан», «Батый», «К последнему морю», такое очень неплохое чтение. Читал и другие романы менее популярных и менее известных сейчас писателей. Вот они тогда были, я их читал и перечитывал. И уже к какому-нибудь пятому-шестому классу средней школы никаких других интересов (смеётся) не было. Я что-то умел делать на уроках математики, что-то даже умел делать с этой самой алгеброй, почти ничего не умел делать с геометрией, любил что-то делать на уроках химии, что бы я ни пытался, я ни к чему не был способен на уроках физики. А история с тех пор интересовала, поэтому дальше собственно никаких таких колебаний о том, кем быть, не было. Так получилось, что я поступил в Историко-архивный институт, проучился в нём, там же остался в аспирантуре на кафедре, на которой преподавал потом 20 лет, это кафедра источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин. Она просуществовала с 1939 по 2011 год, после этого её расформировали. А с лета 2011 года я стал работать на факультете истории Высшей школы экономики. Вот такая краткая биография. Между этими датами, предположим, 83-й год, 90-й год, окончание института, поступление в аспирантуру, и потом вскоре преподавание, 2011 год, поместились несколько стажировок в Рейксмузеуме в Амстердаме в Нидерландах, в Библиотеке Конгресса США в Вашингтоне и в Колумбийском университете, в Париже в Высшей школе по изучению отечественного наследия, сейчас не воспроизведу, как она точно называется. Чтение лекций на курсах повышений квалификации для (смеётся) преподавателей. Там тоже было. Более 180-ти опубликованных работ. Ну и впереди тоже какие-то задумки, написать, опубликовать, что-то там такое найти, пойти в архив посмотреть нужные документы, прочитать их всё-таки, если они плохо читаются. Такая обычная исследовательская работа.



-Ну, я бы не сказала, что она обычная.

- Да нет, она у всех такая. Вот пусти историка в архив, и он там обязательно что-нибудь найдёт, поэтому я тоже что-то там такое нахожу. Ну, на это мало времени, поэтому всякий раз отставляешь это, отставляешь, ну вот в следующий раз, ну вот в следующий раз, а так получается, что в силу моих исследовательских интересов мои архивные находки в основном происходят в Петербурге. Значит туда надо добраться, и там что-то такое найти. А потом это нужно суметь прочитать (не всегда это легко), а потом про это нужно подумать и что-то такое написать. Как-то оно так получается. Что-то из этого выходит. Такая вот она краткая биография.



- Ясно. Вопрос, ответ на который однозначно будет интересно услышать моим коллегам-студентам. Как Ваша студенческая жизнь протекала?

- Замечательно. Думаю, что все так ответят, что замечательно. Понятно, что это такие самые прекрасные годы в жизни. Самые беззаботные, самые весёлые. И тогда как-то на всё хватало времени, почему-то. Когда на что-то времени не хватало, ну например, на учёбу, можно было об этом и не очень задумываться. Ну, не хватило и не хватило. Ну и что? Иногда это проходило безболезненно, а иногда приходилось за это расплачиваться в другое время, тратя на это дополнительные силы, лишая себя каких-то других занятий, но осваивать то, что не сделал вовремя. Тут нужно знать, что эти годы-то беззаботные-беззаботные, можно позволить себе где-то там повалять дурака и заняться тем, чем хочется, помимо учёбы. Так вот можно. Но всё-таки оно потом никуда не денется, и придётся возвращаться к тому, что недоучил, не дочитал, недоосвоил, и это осваивать. Ну и у меня так. Но мне было очень хорошо и очень весело учиться в Историко-архивном институте. Мы с Вами сидим на Петровке 12, а Историко-архивный - на улице Никольской, дом 15. В мои годы у неё было советское название - улица 25 Октября, так она называлась. Здание ничем не переменилось, оно то же самое. Там мы и учились. В группах складывались какие-то компании, с кем-то мы дружили, с кем-то мы дружили в меньшей степени, проводили время и так далее и так далее. Всё было - учились, готовились к занятиям. Так получалось, что я сидел или старался всегда сидеть где-нибудь на первом ряду в аудитории или за первой партой. И друг мой Дмитрий Большаков тоже, мы так вдвоём сидели. Если это такая семинарская аудитория, где сидит группа человек 15-17, мы сидим впереди, а девчонки наши сидели позади.



- Необычная ситуация.

-Ну, как-то так. И когда преподаватель задавал вопрос, нужно что-то отвечать. А повисала такая интересная, интригующая тишина – никто не хотел отвечать. Мы тоже не хотели. Но получив кулаком между лопаток от девчонок (смеётся), мы начинали: или он, или я…



- Такой импульс?

-Да. Вот такой импульс творческий нам придавался. Мы начинали говорить. Если говорил один, то второй одним глазом успевал посмотреть или в книжку, или в тетрадку, чтобы вовремя подхватить. Что-то такое. И семинар так запускался. Потом смотришь, кто-то и из девчонок с последнего, предпоследнего ряда тоже что-то такое скажет, успеет подсмотреть куда надо. Так оно как-то получалось. В силу близорукости мне надо было хорошо видеть преподавателя, получать комплекс ощущений. То есть я люблю смотреть, как человек все эти слова проговаривает, не только слышать, но и как это у него там такое получается, то есть выражение лица хочу разбирать в деталях, поэтому мне нужно сидеть в первом ряду. И так я обычно и делал. А потом в первом ряду лучше слышно (смеётся). Аудитории бывают длинные, такие длинные, как рукав, и если сидишь дальше третьего ряда, то часто весь звук пропадает. Текст, который произносит лектор, он просто пропадает, и его уже не усваиваешь. Поэтому так вот побездельничать, заняться своими делами можно где-нибудь на последнем ряду. А если хочешь что-нибудь услышать, то лучше сидеть где-нибудь в первых рядах. Вот у нас на Петровке таких аудиторий, как колодец, куда всё пропадает, нет. Они более просторные, более квадратные. И в этом плане более комфортные для лектора, то есть он понимает, что может своим вниманием охватить всю аудиторию и не дать ей расслабиться и держать внимание. И это тоже очень важно. Преподаватели, кто интуитивно, кто специально осваивал такие навыки. Я интуитивно. Меня никто не учил преподавать и читать лекции, это всё на практике осваиваешь. Да? Вот нужно как-то завладеть вниманием аудитории, желательно побыстрее, и что-то такое говорить. Но наступает момент, когда внимание слабеет. Тогда нужно отпустить (смеётся).



-Дать расслабиться?

-Пусть расслабится аудитория. Тут очень уместно рассказать анекдот на тему, какую-нибудь историю поведать, даже из своего прошлого, к примеру, а как я всё это изучал несколько десятилетий назад. У всех есть такие маленькие профессиональные секреты преподавательские, которые умеют применять так, чтобы выстроить лекцию интересно. Это с опытом приходит. А я начинал читать лекции в аудитории страшной для меня. На заочном факультете. И я начинал, когда в аудитории сидело человек 120, и они были в полтора-два раза старше меня. Вот я должен бы им что-то сказать. Подозреваю, что эти мои первые лекционные опыты были такие смешные. Но я им что-то говорил. После такой аудитории больше ничего не страшно.



- А когда вы столкнулись с ситуацией, что надо было преподавать людям в два раза старше, чем Вы?

- Это 1992-1993 год. Я специально выпросил у своих старших коллег по кафедре: «А можно и я почитаю лекции? Вот очень хочется». «Ну, хорошо», - сказали они – «Вот приедет заочка. Ладно. Пойдёшь и прочтёшь. А понятно, что у заочки лекций немного, как-то справишься». Меня наставили на путь истинный, мы подробно так проработали план лекции, мне дали все необходимые материалы, чтобы я подготовился и дело сказал, а не чепуху какую-то нёс. Вот я подготовился. Я не представлял, что это такое. Пришёл в одну такую очень неудобную аудиторию, потому что оно была длинная и ещё заворачивалась буквой «Г». Да. Тогда такие аудитории были в Гостином дворе. Там ВУЗы арендовали помещения для чтения лекций, в том числе и Историко-архивный институт арендовал там помещение. Там вот заочка занималась. Это был Гостиный двор, Рыбный переулок и так далее, и так далее. Гостиный двор сейчас отреставрирован, и, видимо, вот таких странных помещений там сейчас нет, и лекции там не читают. Тогда это было. И вот я пришёл туда, в это огромную длинную аудиторию. Где ещё буквой «Г» сидят люди, а я их не вижу. Я поднялся на кафедру, и вот тут увидел, мне стало страшно, это сидят люди, заочка, в возрасте, а я зелёный и ничего не знающий, должен им что-то сказать (смеётся). Это были мои первые опыты. Поэтому если как-то справился, ну плохо, наверное, потом с течением времени уже лучше. Но если справился с работой в такой аудитории, то потом больше ничего не страшно, никакая аудитория уже. Справишься с любой.



- Кстати об аудитории. Вы несколько занятий провели в рамках научно-исследовательского семинара Н.А. Проскуряковой. Произвели на ребят 1-го курса очень сильное впечатление…

- Устрашающее надеюсь. Ужасающее.



- И это тоже. Но они, скорее, почувствовали, что с вами лучше не шутить. А удержать их внимание для Вас не проблема. Но Вы ведь сейчас не преподаёте на нашем факультете?

- Иногда. Я веду некоторые занятия либо в рамках научно-исследовательского семинара у бакалавров, у магистров, иногда читаю лекции в рамках курса исторической текстологии, где основной лекционный курс, понятно, что Игорь Николаевич Данилевский читает. Несколько лекций, которые мне ближе по материалу, речь идёт об исторической текстологии уже нового времени, например XVIII-XIX веков, там читаю я. Ну мне, действительно, это проще, потому что этот материал в руках. Пойди, почитай оставшиеся черновики Карамзина, и вот он весь материал у тебя. Михаила Петровича Погодина с его отвратительным почерком пойди попробуй почитать в Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Если сладишь, то вот тебе, пожалуйста, материал для лекции по исторической текстологии. Вот я это делаю. И есть такие уроки иногда, исключительно, на интерес, развлекательные, иногда это вещи серьёзные, но с разными классами школы, которые при Вышке занимаются. Там совсем маленькие есть, и восьмые классы есть, и девятые, и десятые-одиннадцатые. Там тоже нужно вести занятия и, например, сориентировать школьников на олимпиаду, если они приходят на олимпиаду для школьников, опять же завлечь, чтобы они пришли, поступили на истфак Вышки. И хочется, чтобы пришли самые сильные, потому что ровно с ними, начиная с первого сентября, и работать дальше в аудитории всем нам. Поэтому и хочется, что если есть такая возможность их чем-то увлечь, завлечь, заинтересовать ещё в школьные годы, это нужно сделать. И большая часть времени, конечно, уходит на организацию работы магистрантов. У нас с 2011 года открылась одна магистерская программа – «История знания в сравнительной перспективе». Надеемся, что в 2012 году откроются ещё две магистерские программы: «Социальная история Запада и России» и «История художественной культуры и рынок искусства». Все необходимые документы подготовлены, они утверждены и так далее, и так далее. И вот сейчас мы периодически все вместе, преподаватели, собираемся на совещания. А речь уже идёт о том, что, как, каким образом будем преподавать, и с волнением ждём, кто же поступит, кого мы увидим первого сентября или на первом собрании 30 или 31 августа. Вот такое первое знакомство должно произойти. Ну, вот посмотрим.



- А почему ребята, которые уже пришли в магистратуру, выбрали наш факультет. Почему не МГУ или РГГУ, известные же ВУЗы, их факультетам уже ничего не надо доказывать.

- Не знаю. Вот нужно понимать, что этот первый набор он навсегда останется первым и самым-самым. Неизвестно, что будет потом, может, он будет не самым сильным, может быть, он будет не самым успешным, может быть, им как-то вот на следующий год надоест заниматься, и они перестанут. Но! Он вот в памяти всегда останется самым-самым. С ними нужно было возиться, осваивать те или иные технологии учения в магистратуре и так далее, и так далее, но это особая статья. Получилось так, что в большинстве своём в магистратуру пришли те студенты, которые уже учились в вузах не только в Вышке, но у тех преподавателей, которые с ними сейчас продолжают работать в магистратуре. Вот так. То есть они пришли, скорее всего, к тем преподавателям, которых хорошо знают, в которых уверены, у которых писали дипломы или выпускные бакалаврские работы.



- То есть они пошли в первую очередь за преподавателем?

- Они пошли за преподавателями. Это первый набор. Как будет дальше? Посмотрим. Я надеюсь, что и следующие поколения тоже будут приходить, чтобы работать с этими преподавателями. А состав-то преподавательский очень сильный. Будем надеяться, что не в 2012, а через 2 года, когда будут выпускники нашего бакалавриата, то есть вы, самых сильных мы увидим на этих магистерских программах. Не факт, что к тому времени ещё не будут открыты какие-то интересные программы, задумки есть. И такие очень интересные задумки. Кадры есть. Очень нужна магистерская программа, которая была бы посвящена и западноевропейскому и российскому средневековью. Это разные века и вообще разные эпохи, но очень нужно, чтобы это было.



- А почему?

- Таких специалистов очень мало.



- Получается, что есть острая необходимость в таких специалистах?

- Такая необходимость, она осознана теми историками – исследователями, которые работают в этом пространстве. Ну вот, к примеру, М.А. Бойцов, он специалист западноевропейскому средневековью, П.Ю. Уваров – специалист по западноевропейскому средневековью, там очень острая нехватка молодых кадров исследователей, которые бы сидели и делали что-то для себя. Понятно, что если это интересно, если интересно об этом написать. Но делали бы эти исследования, основанные на огромном количестве источников, которые нужно ввести в научный оборот. Для этого их нужно прочитать, нужно попытаться понять и так далее, и так далее. Ровно это же касается и российских средних веков (при всей условности этой категории – средние века для России). Мне это ближе. Для меня западноевропейское средневековье очень далеко, а вот то, что касается корпуса источников по истории России средневековой, это мне гораздо ближе. И вот здесь я прекрасно понимаю, что специалистов очень мало, их крайне недостаточно, а работы исследовательские здесь очень трудоёмкие. Они требуют времени, они требуют усилий. Это нелегко делать, но очень интересно. И здесь человека каждый раз поджидают такие вот маленькие, иногда микро-, но всё-таки открытия. Они есть! Вот мои студенты, некоторые из них уже закончили, некоторые сейчас подбираются к своим дипломным работам, например, под руководством моего коллеги Олега Игоревича Хоруженко подготовили к публикации писцовую книгу Путивльского уезда, это первая треть XVII века. Ну и что, скажут нам другие исследователи! «Подумаешь!» Но дело том, что уезд сам по себе очень интересный он пограничный и приграничный, и XVII век для него – мало того, что последствия Смуты, а у нас это юг и это постоянные набеги крымских татар, у нас на территории Путивльского уезда в это время живут ещё и казаки. Как они все там живут, что они там делают, как они землю пашут и сеют или не пашут и не сеют, что там происходит, и как налаживаются отношения у, например, воеводы и его администрации, у казачества и пришлого какого-то населения, даже у того крымско-татарского населения, которое так или иначе много не много, но возьмёт и останется здесь, – это предмет исследования интересный и необычный. Для того чтобы выяснить всё это, нужно освоить огромный трудоёмкий корпус источников. Важнейшее место в этом корпусе источников – это материалы писцовых описаний, из них понятно, что сеют, что пашут и как живут эти люди, кто они, и какими землями владеют, и так далее. И текст этой книги перовой трети XVII века подготовлен к печати, но здесь дополнительные сложности. Книга лежит в Российском государственном архиве древних актов, но текст её угас. Вот просто угас. И если мы сейчас пойдём в архив, и нам принесут эту писцовую книгу, текста прочесть мы не сможем. Его на пожелтевших бумажных страницах не разобрать – чернила выцвели и там ничего теперь не видно. Вот так происходит с документами. Хорошо, что несколько лет назад, когда чернила были ещё вполне различимы, были сняты фотокопии (просто страницы были сфотографированы). И вот теперь, по этим фотографиям текст был подготовлен к печати. Теперь нужно смотреть на саму эту писцовую книгу, на сам этот кодекс, разбираться с переплётом, разбираться с водяными знаками на бумаге, со многими другими трудоёмкими и специальными вещами, работой с которыми историк овладевает, в частности, слушая курс «Специальные исторические дисциплины» и посещая семинарские занятия. И тогда это можно сделать. Но над подготовкой к публикации трудились несколько десятков человек, подавляющее большинство из них не будет продолжать эти свои исследовательские опыты – напишут свои дипломные работы и будут где-то работать, деньги зарабатывать. И больше не будут заниматься научными исследованиями. Это нормально, это жизнь. А кто же будет этим заниматься? Вот таких специалистов очень не хватает. И если бы удалось открыть такую магистерскую программу, где работали бы будущие исследователи средневековья или разных средневековий по всему миру, это было бы очень хорошо. Очень нужно. Вот такая задумка есть. Другие идеи есть, но посмотрим, что осуществится. Пока руководство Высшей школы экономики идёт навстречу, с пониманием относится и как-то всячески побуждает факультет истории в этом смысле развиваться.

- Вот Вы говорите, что руководство побуждает факультет истории развиваться. В этом году открылся ещё один гуманитарный факультет – факультет филологии. Это породило очередную волну споров о том, насколько Вышке вообще нужны гуманитарии. Почему-то многие студенты, несмотря на давнее соседство с социологами и философами, не могу смириться с появлением новых гуманитарных факультетов. А существование истфака, в частности их почему-то очень коробит. Сетуют, что лучше бы физический факультет открыли.

- А почему бы и нет?



- Не спорю. Тем более что сейчас к Вышке присоединили МИЭМ. Но вопрос остаётся открытым, нужны ли гуманитарии в Высшей школе экономики?

- Начнём с того, что Высшая школа экономики – это национальный исследовательский университет. Вот так уж простенько – университет. По идее здесь должен быть представлен весь комплекс наук, отраслей научного знания. А иначе – это не университет. Здесь работает идея средневекового университета от самого начала, когда это вполне укладывалось в рамках философии и того, во что она потом превращалась, превращалась и превращалась. Посмотрите, учёные степени в большинстве университетов мира – это учёные степени по философии, а уже внутри, понятно, что могут быть и физики, и математики и так далее (имеется в виду учёная степень PhD – Doctor of Philosophy – примечание А.П.). Ещё есть докторская степень по медицине. Разные две вещи, и они довольно рано определились. Хотя, к примеру, Галилео Галилею было всё равно, какую должность получить у Тосканского герцога. Он мог и стремился получить должность придворного врача, потому что за это хорошо платили, что понятно. Люди болеют, зубы болят, в боку колет – врач нужен постоянно. Но у Галилея не получилось – место было занято. А что оставалось? Должность придворного астролога и математика, место было вакантно, что тоже было очень важно, ведь как-то же нужно составлять все прогнозы на будущее. А тут без математики, астрономии и начал точных и естественных наук никак. Вот так. Поэтому я, работая на факультете истории, не вижу ничего странного в том, что в Высшей школе экономики есть факультет истории и есть факультеты других социальных и гуманитарных дисциплин. Их место сейчас меняется. Это в меньшей степени понимают экономисты, юристы, психологи, нет в том греха, это нормально. Не обязаны они об этом думать. А гуманитарии обязаны об этом думать, о том, какое место в структуре наук вообще занимает та или иная наука на этом историческом промежутке. Поэтому историки, а особенно те, кто занимается очень специфическими историческими науками: источниковедением, историей самой исторической науки, историей наук вообще, должны об этом думать. И для них никаких тут сложностей и нет. В университете должны быть представлены социальные и гуманитарных науки. Я однажды встретил интервью, к сожалению, не оставил никаких координат о нём, а речь шла о факультетах в одном из сильных российских университетов, который готовит специалистов в ракетостроении. В космос нужно летать, нужно, чтобы ракеты летали. Летали по орбите, долетали до космических станций, наверное, возвращались назад, летали к Луне, к Марсу и за пределы солнечной системы. Так вот, ректор этого университета говорил: «Для того чтобы эти ракеты летали и чтобы можно было построить эту технику, мне никак не обойтись без гуманитарных дисциплин. Вот никак. Они мне нужны, ровно для того, чтобы эта техника работала». Потому что чем совершеннее техника, чем больше она даёт что-то для человека, тем всё острее и острее в этой ситуации обозначаются гуманитарные проблемы. Не технические, не экономические, никакие другие, именно гуманитарные. Поэтому нужно посадить в закрытую банку на 500 дней группу людей и посмотреть, что они сделают друг с другом, потому что им 500 дней к Марсу лететь. Что с ними там произойдёт – это гуманитарные проблемы. Они должны как-то научиться общаться друг с другом, смотреть друг на друга в течение 500 дней (с ума сойдёшь), они должны уметь что-то делать, если уже с ненавистью смотришь друг на друга. Это проблемы не технические. А проблемы, связанные, так сказать, с гуманитарными областями, допустим клонирование. Ведь это уже не проблема естественных наук, они остаются: нужно уметь правильно посмотреть в микроскоп, посмотреть, что там на стекляночке. Здесь есть специалисты. Но за этим стоят гуманитарные проблемы. А можно или нельзя это делать? Это этические проблемы. Но тут же вот выйдет на арену историк и скажет: «Да, друзья. Но только эти этические проблемы были разными в разные века и у разных народов и остаются разными». И если мы этого с вами не поймём, вот сейчас, то мы не будем знать, с какими проблемами столкнёмся, если посадим в одну ракету и запустим к Марсу на 500 дней людей, у которых сформировались за многие тысячелетия разные повседневные бытовые практики. Кто-то может есть эту еду, а кто-то не может. Это нужно чётко представлять и положить с ними тот запас продуктов, чтобы каждый мог что-то возможное для себя съесть. Так ведь? Кто об этом должен подумать?

- Историк?

- Естественно, историк и те гуманитарные специалисты, которые умеют про это думать. У этих людей разные привычки и разное поведение – кто-то должен 5 раз в день совершить намаз. Как решить, как повернуться к Мекке на борту космического корабля? Значит, об этом нужно подумать заранее. И думать об этом должен вовсе не тот человек, который проверяет топливные баки и так далее, и так далее, у него своих проблем хватает. Об этом должны подумать гуманитарии. Вот пускай и подумают. Без них нельзя.



- Если вернуться к разговору о вашей профессиональной деятельности. В своём интервью для радиостанции «Finam FM» Вы говорили, что источниковеды – это такие люди, которые особнячком держатся от других историков. Почему? С чем это связано?

- «Особняком» – это не в том смысле, что источниковеды – это такая белая кость, а вы, все остальные историки – абы кто. Нет. Так, наверное, происходит в любой суб-дисциплине в рамках очень большой и давно сложившейся науки. Согласитесь, что есть наука физика, но вот придём мы с вами к физикам и скажем: «Вот есть у вас наука физика». Они скажут: «А вы какую физику имеете в виду? Теоретическую, ядерную, может быть, вы геофизику имеете в виду». Эта наука разрослась, что естественный процесс, когда она порождает в себе всё новые и новые подразделения. И этот процесс продолжается. И дополняется сейчас очень интересной такой ситуацией, когда вот эти очень дифференцированные дисциплины, суб-дисциплины научные настолько дифференцированы, что им существовать в одиночку становится невозможно. И они начинают соединяться, искать точки соприкосновения, искать общие проблемные поля, где могли бы работать специалисты разных близких, но всё-таки отдельных наук. Так происходит и в исторической науке. Есть, конечно, специфика этого процесса для любой науки. Историческая наука в своё время породила вот такие исторические науки (их много), никто не знает сколько, никто не умеет посчитать. В частности, проблема в том, что некоторые такие исторические науки более частные и более дробные пока не прошли процесс своего становления, они ещё создаются. И на это, видимо, понадобится несколько десятилетий. Я сознательно упрощаю, потому что сказать однозначно, что сначала возникла историческая наука, а из неё потом произошло источниковедение не получается (смеётся). В каком-то смысле сначала появилось источниковедение, а потом уже появилась историческая наука. Тут вот разные ситуации есть, можно долго спорить. Этим всем тоже занимаются и историки науки, и историки исторической науки, и историки источниковедения. Но источниковеды думают о тех исследовательских приёмах, которыми работает сама историческая наука и смежные, близкие науки, например, науки о языке и литературе, науки об обществе. И источниковедение утверждает (это такие его очень серьёзные амбиции!), что оно формирует, размышляет, разрабатывает, формирует методы, которыми, в принципе, работают все остальные гуманитарные науки. Вот так. Ни больше, ни меньше. Оно вооружает всех остальных гуманитариев инструментами исследований. Не всегда об этом можно сказать вслух (смеётся). Иногда шёпотом приходится об этом говорить, потому что не поверят. Но, тем не менее, это так, считаем мы – источниковеды. Гуманитарий всегда работает с теми или иными произведениями человека, какими бы они ни были. Спросите у политолога, как ему проанализировать современные процессы, происходящие с политическими партиями в России, в США, в Бангладеш. Очень просто – нужно взять программные документы этих партий, материалы их съездов, конференций, опубликованные речи или интервью и видеозаписи политических лидеров. Вот тебе материал. Что это такое? А источниковед знает, что это такое. Это исторические источники. Вот как работать в принципе со всеми имеющимися в наших руках историческими источниками, есть ли тут какие-то общие механизмы и приёмы? Источниковед говорит – есть. И излагает их. А дальше в разных ситуациях возникают разные сложности, особенности, с которыми источниковедение тоже умеет работать и может предложить действующие алгоритмы поведения. Когда их не хватает, включается специфика и специфические приёмы тех или иных смежных наук. Либо это всё сразу начинает вместе действовать. Тут тоже по-разному получается. Вот Дмитрий Анатольевич Добровольский, который тут рядом сидит и шуршит листочками, он-то как раз хорошо умеет это делать, скажет, что источниковед, который взялся бы за изучение древнерусского летописания, условно говоря, Повести временных лет, он сейчас ничего не сможет сделать, не сможет добыть никакого нового научного знания без наук о языке. Не сможет. Такой замечательный этап, когда историк мог себе спокойно изучать древнерусские летописи и что-то там такое писать, и этого было вполне достаточно, его приёмов исторического исследования, этот период закончился. Всё. Ушёл безвозвратно. Науки стали уметь гораздо больше, инструментарий их стал более сложным и более тонким. И вот получается, что если ты не знаешь законов развития языка, то ты не сможешь прочитать нормально то, что написано на страницах древнерусских летописей, и тем более не сможешь понять этот текст. Это, может быть, наиболее яркий пример того, как происходит взаимодействие разных гуманитарных наук. Для того чтобы мне понять, как и каким образом формировалась методология истории как один из разделов источниковедения на рубеже XIX – XX веков, что там происходило такое мне нужно знать работы, труды, между прочим, физиков. Чтобы понять, что происходило в этот период нужно, безусловно, читать классиков исторической науки, которые писали труды по теории методологии истории, но нужно читать Владимира Ивановича Вернадского, без этого нельзя, нужно читать книги, которые писал Анри Пуанкаре - великий математики и физик. Почему? Пуанкаре написал три книги о методах своих наук: математики и физики. В тот момент приходилось вновь доказывать, что науки могут что-то делать – сомнения возникали. И раз за разом специалистам разных наук, но наиболее умудренным, умеющим глобально охватить всю проблематику своей науки, приходилось отвечать на этот вопрос. Пока я для себя такой вывод делаю: все они пошли одним, естественным, нормальным путём – доказать смысл существования науки через объяснение и демонстрацию метода этой науки, доказать, что метод этой науки действует. Вот это сделали на рубеже XIX – XX веков физики и математики, тогда же это сделали специалисты в других естественных науках, тогда же это сделали историки, которые стали формировать и задумываться о методах исторической науки, я имею в виду Александра Сергеевича Лаппо-Данилевского. Это какие-то единые процессы были. Без этого не очень бывает источниковедения. Не всякий физик, а точнее практически никто из физиков (смеётся), не считает нужным во время своих физических экспериментов и так далее, и так далее читать книги по источниковедению. Но наступает тот момент, когда зря они этого не делают (смеётся). Пока мы шёпотом говорим, что и физика и математика – это науки гуманитарные, вообще-то. Ну, физики, они как-то с этим свыклись, давно себе это сказали. Математики это пока боятся произносить, но произнесут. Это никак не снижает авторитета этих наук и не меняет их статуса. Нет, ничего подобного. Просто, это позволяет лучше разобраться с тем, что могут эти науки – физика, математика, историческая наука, где они могут взаимодействовать, а где у них есть своё особое пространство, и туда вот лучше пока никому не вмешиваться. Но мне-то как раз интересны эти процессы, когда науки проникают одна в другую, как возникает это взаимодействие, узнавание друг друга, появление возможностей говорить на одном языке. Это очень непросто сделать, и это длительный процесс, он сейчас идёт. И историкам приходится каждый раз доказывать, что их наука что-то умеет делать. Они это делают ровно так же, как и все остальные, стараются обнаружить, показать метод, с помощью которого они работают. У историков этот метод один – работа с тем или иным комплексом исторических источников. Может быть, можно было как-то попроще это сделать, поудобнее, но другого пути нет. Ну не можем мы с вами спросить у Рамсеса II, болит ли у него по утрам голова. Не спросим. Ничего не получится – нет у нас такой возможности.

- Но в этом потенциально нам могут помочь физики – построить машину времени.

- Это гуманитарная проблема, а не техническая. Подозреваю, что на уровне техники это можно сделать. А что делать с гуманитарными проблемами? Ну, прилетишь к Ивану Грозному. Дальше что? А дальше уже не проблема физики, пространства и времени. Ведь дальше нужно что-то такое сделать или наоборот не сделать, чтобы не потревожить этого Ивана Грозного. Пусть сидит там без нас как-нибудь сам. И мы всё время утыкаемся в подобную ситуацию, когда с какого-то момента работают гуманитарные проблемы, а не какие-то другие. Это неизбежно.



- Получается, что сейчас мало быть специалистом в рамках какой-то одной науки?

- Если говорить об исторической науке, то в ней есть специальное такое место под названием источниковедение, которое про это думает и предлагает свои выводы, находки и так далее. И вот это думание приводит нас к тому, что нужно искать пути и способы взаимодействия с разными другими, в том числе и гуманитарными, науками, уметь находить друг у друга важное, нужное, ценное и учиться это применять, и находить общий язык. Это нормальный путь развития науки. Иначе теперь никак нельзя.



- Хорошо. Историки собрали комплекс исторических источников, проанализировали, сделали выводы. Можно ли на этом учиться? Я имею в виду, можно ли учиться на ошибках, продемонстрированных историками?

- История как учительница жизни?



- Да.

- Если увидеть пример не очень удачного поведения того кого-нибудь и на его примере чему-нибудь научиться? Скорее всего, нет. Про это давно было сказано. И в общем-то представление об истории как учительнице жизни просуществовало до рубежа XIX-XX веков, а потом стало понятно, что ситуация гораздо сложнее. И эти примеры не очень-то можно применить. Посмотреть, какой плохой в годы опричнины Иван Грозный? И что? Больше не делать опричнину? Тут ситуация немножко по-другому выглядит. Есть разные периоды в истории человеческого общества, в истории разных отраслей деятельности человека, которые дают нам сходные ситуации, и их нужно изучать для того, чтобы понимать, что происходит в данный момент. Для источниковедов понятно, что важные изменения в сознании человека происходили на рубеже XIX-XX веков (плюс-минус несколько десятилетий в разных сферах жизни и занятий человека), что-то очень серьёзное происходило. Люди как-то по-другому начинали относиться к этой жизни. Возможным становилось то, что, предположим лет 20 назад, ещё представить было нельзя. В середине XIX века дама в брюках? Такое можно было себе представить? Нет. Если это не какая-то особая ситуация. Елизавета Петровна спокойно и в середине XVIII века могла обрядиться в мундир мужского покроя. Источниковед знает, что можно уловить кардинальные перемены в сознании человека, в его отношении к другим людям, в его каких-то повседневных практиках, если посмотреть на те источники, которые человек стал порождать. Особенно на те источники, которых раньше вообще не было, а тут стали производить. И если собрать это всё вместе и комплексно изучить, становится понятно, что именно изменилось в сознании этого человека. Раньше он не представлял, что такое можно, а теперь для него это обычное дело. Раньше, так сказать, Пушкин не мог писать стихи лесенкой с очень специфическими рифмами, а Маяковский это пишет. И ничего. И более того читает их вслух со сцены, и все это слушают и все этим восхищаются. Невозможно же было это в пушкинские времена. Пойдите, загоните на сцену какого-нибудь театра Тютчева. Нельзя себе это представить. А что-то такое произошло с этой самой поэзией. Нельзя было написать что-то типа «Дыр бул щыл», а потом взяли и написали. Оказывается, это тоже стихи. И так на рубеже веков происходило во всех сферах деятельности человека. И если посмотреть, как это там происходило, то нам во многом понятнее станут перемены в сознании нынешнего человека. Сейчас такой же период. Очень сильные подвижки в сознании человека. Это значит, что жизнь сильно меняется. Где она меняется? И если попытаться подойти к делу и посравнивать, какие изменения происходят в тех произведениях, которые порождает человек, тогда появляются механизмы исследования этих процессов. Я студентам всегда один пример привожу: мы с вами идём по коридору нашего второго этажа. На стене висит расписание занятий. Мне нужно, чтобы у меня было это расписание. Я спрашиваю, что вы, студенты, для этого сделаете. И студенты, естественно, мне отвечают: «Как что? Возьму телефон, сфотографирую это расписание». И никаких трудов не нужно. А для меня ситуация совершенно другая. Я по старой памяти либо перепишу себе на бумажку, либо, как человек технически оснащённый, я пойду в деканат и попрошу, чтобы мне по электронной почте переслали это расписание. Вот она ситуация, когда я, преподаватель, остался в прошлой жизни, где расписание надо на бумажку переписывать, а мои студенты они уже в будущей жизни: они щёлкнули кнопочкой мобильного телефона, и у них уже есть это расписание.

- Видимо, я тоже пока в прошлой жизни. Не подумала про сфотографировать или переслать по почте расписание, а стала придумывать, как унести расписание с доски с собой.

- Бывало у меня такое, когда с доски объявлений уносили что-то. Для чего? Чтобы отксерокопировать, а потом листочек возвращали на место. Но тоже, согласитесь, действие пусть и нынешней жизни, но представить 20 лет назад, что я могу пойти и ксерокопировать всё, что мне нужно было невозможно. Ксерокс – это было что-то запредельное. Если он есть, к нему надо относиться с придыханием, трепеща, и как-то стараться дружить с тем человеком, который за ксерокопировальным аппаратом стоит и нажимает на кнопку. Если ты с ним будешь дружить, он нажмёт на кнопку и, допустим, скопирует тебе не 10 страничек, а даже 20. И не станет записывать это в регистрационный журнал, чтобы ты ещё раз мог прийти и опять что-то скопировать. А вот есть ты с ним не будешь дружить, то он тебе скажет: «10 страниц и не более!» Сейчас таких проблем нет (смеётся). Попробуйте представить себе эту ситуацию тридцатилетней давности и попробуйте произнести фразу «сфотографировать на мобильный телефон». Как она будет звучать 30 лет назад? Что такое телефон? Это – то пластмассовое, что стоит на столе, нужно снять трубку, трубка на шнуре, нужно совать палец в отверстие этого диска и его крутить. Либо в телефон-автомат сунуть 2 копеечки, а потом попытаться услышать что-то в трубке. Что тут мобильного? Унести с собой вот этот телефонный аппарат из будки? Ну, хорошо, унесёшь. А фотографировать им как? (смеётся) Скажут, что какой-то ты сумасшедший – считаешь, что телефоном можно фотографировать. А сейчас-то это нормально, и никто не удивляется. То, что сейчас обычно, несколько лет назад было либо недоступно, либо этого не было в природе. И скорость этих изменений возрастает постоянно. Я вот жду, когда телевизор будет тем, что можно скатать в рулончик и повесить на любое место на стене. Говорят, что уже даже есть такой, висит на стене, как календарь бумажный. Удобно. А, может быть, они не нужны будут вообще, потому что у каждого есть ноутбук плюс более совершенные средства. И зачем ждать, когда кино можно будет посмотреть по телевизору, когда его можно скачать из интернета. Это говорит о том, что в человеческом нашем сообществе происходят какие-то кардинальные перемены. А источниковед тут же скажет, как это можно ухватить, потому что он знает, как это можно было ухватить для ситуации рубежа XIX-XX веков. Это очень просто: нужно посмотреть на изменения в составе корпуса источников, что тут поменялось. Изменение в сознании человека непременно воплотится в какие-то его новые необычные произведения. Если ты политолог, иди и наблюдай изменения в составе политических партий. Я-то родился в ситуации, когда не надо было уточнять, какая партия. Если говорилось «съезд партии», то все знали его порядковый номер, а уточнять, какая партия просто не было необходимости. А сейчас? Их некоторое количество. Нужно ли запоминать порядковый номер их съездов? Нет, не нужно. Нужно ли этим интересоваться? Ну, тот, кто хочет, пусть интересуется. А материалы очередного съезда КПСС раньше на занятиях в ВУЗе нужно было конспектировать. Опять какое-то сильное изменение в корпусе источников – партий много, все они порождают набор своих политических документов.

- А если наблюдается ситуация обратная: какие-нибудь историки не изучают прошлое чтобы понять на настоящее, а переписывают историю, чтобы это настоящее оправдать. Как Вы относитесь к понятию «переписывание истории»? И насколько оно вообще закономерно?

- Не все источниковеды, но те, кто принадлежит к Научной школе источниковедения, это и я, конечно же, и Дмитрий Анатольевич Добровольский, и Игорь Николаевич Данилевский, и Марина Фёдоровна Румянцева, и Сергей Иванович Маловичко, и многие другие специалисты, в этой ситуации говорят о двух устойчивых сложившихся парадигмах в рамках исторической науки. О парадигме истории как строгой науки, которая исследовательски работает, добывает новое научное знание, и хорошо представляет, какие методы здесь применяются, это ровно там, где работает источниковедение, где нужны во всём своём комплексе специальные исторические дисциплины. И есть социально-ориентированная история. Не очень правильно, но можно тут сказать, это «история для всех», история для не специалистов. Некий набор данных, сведений, рассказов про наше прошлое, которые хорошо бы в памяти держать. Но эта история не научная, а для тех, кто живёт и трудится, и не пытается исследовательски работать на ниве исторической науки. Эти люди имеют право это делать – у них другие занятия. Но им интересно, а почему Имя России – это Александр Невский, а не кто-то там ещё. Важно чтобы здесь какой-то рассказ об этом прошлом профессиональные историки могли предложить. Не все умеют это делать, нельзя здесь историков-профессионалов в этом упрекнуть. Не обязаны они это делать. Пример очень яркий историка – исследователя, который умеет для широких масс предложить и объяснить такое знание хорошо и увлекательно – это Игорь Николаевич Данилевский. Поэтому мы его часто видим в телепередачах, где он очень профессионально, но в то же время для всех умеет это сделать, поэтому он частый гость на радио «ЭХО Москвы», где тоже может какие-то события прокомментировать и объяснить, где какие особенности, и трудности, и странности. Но не только он, есть и другие специалисты, и это очень хорошо. А историк, который переписывает историю, для того чтобы выполнить сегодня какие-то конъюнктурные задачи, не профессионал он. Не буду я читать такого рода работы. Я, скорее всего, встречаясь с такими явлениями, постараюсь их изучить именно как явление. Я не буду относиться к такому человеку как к профессионалу. Но он же почему-то это делает, ставит перед собой какие-то специфические цели, а эту ситуацию я могу изучать как источниковед (смеётся). Мне, к примеру, не интересны люди, которые будут рассказывать о Велесовой книге, с ними всё понятно. Но мне интересно само это явление: а зачем они это делают, зачем им нужно писать раз за разом новые книги, издавать это произведение, у которого есть вполне конкретные авторы и конкретное время появления на свет, а вовсе не IX век (смеётся). Это само по себе интересное явление сегодняшнего дня, характеризует какое-то определённое качество, состояние сознания людей сегодня. Можно десятками томов издавать такие псевдоисторические сочинения, и они покупаются в книжных магазинах (при чём тут разные волны есть). Довольно быстро закончился период, когда мы историю России XVIII века или рубежа XIX-XX веков изучали по романам Валентина Пикуля. Я всегда говорю, как можно было что-то узнать о времени Екатерины II, а тем более Елизаветы Петровны, условно говоря, до середины 80-х годов XX века? Из исторических романов. Если я специалист, то пойду читать скучные научные книги. Но кто их из других людей, любящих почитать, будет читать эти монографии? А вот тут раз и роман Валентина Пикуля «Фаворит», бери и читай. А хочешь узнать, что происходило в последние годы жизни Николая II? Читай Валентина Пикуля. И ведь по ночам передавали друг другу. Мне достался роман на ночь. Я его должен был вернуть не позже 6-ти часов, потому что человек, который мне его дал почитать в 6 часов утра сядет на автобус и вместе с этим романом уедет и вернёт его тому человеку, который ему дал его почитать. Возможностей прочитать популярную литературу, написанную историками, практически не было. Это были единичные книги, и их было не достать. Ведь, к примеру, в советское время не было выпущено ни одной биографии Екатерины II. Были, конечно, дореволюционные издания, но обладали ими далеко не все библиотеки. Да и литература эта не была популярна. Вот пока Александр Борисович Каменский не выпустил свою книгу «Под сенью Екатерины…» - научный труд, но написанный доступно и интересно и так далее, у нас с вами не было биографических книг о Екатерине II. К 90-м годам период безудержного увлечения Пикулем немножко схлынул. И сейчас его романы занимают нормальное, отведенное им в истории литературы место. Был такой же безумный период, печатали десятками томов Фоменко и Носовского в разных видах, с разными обложками, с разным количеством слов и под разными названиями. И это всё продавалось – покупай и читай. Были споры и дискуссии, потасовки.

- Даже так?

- Были-были. Я помню, как к нам на кафедру пришёл некоторый человек из Государственной думы и предупредил: «Только попробуйте критиковать то, что пишет Фоменко, и я вам устрою!». Ну неадекватный был человек. Даже так было. Этот период тоже прошёл. Более или менее стало понятно, что это коммерческий продукт. А многие поймались и накупили себе томов, которые эти авторы понаписали. У них появились последователи, которые тоже успели в своё время много томов понавыпустить про то, что на самом деле всё не так в истории. Я не буду называть эти имена, потому что когда придут историки Высшей школы экономики через 50 лет, чтобы взять в руки это интервью, имена забудутся совершенно. Нужны будут специальные усилия, чтобы их найти и вспомнить. Но и этот период заканчивается. А я скажу, что это нормальное состояние сознания, это говорит о том, что эпоха переходная, которая фиксирует серьёзные подвижки сознания. Именно в такие периоды появляются такие произведения. Авторы говорят, что всё, написанное историками до них – это ерунда. И сейчас они расскажут правду, про то, что Иванов Грозных на самом деле было шесть штук. Это вы думаете, что он один. А никакой античности, древнего мира вообще не было. Или что-то ещё в таком духе. Ничего. Проходит этот период, и эти труды исчезают, их перестают читать. Всё более или менее успокаивается до наступления новой переходной эпохи. Как правило, такая переходная эпоха связана с сомнениями, что учёные могут ответить на все наши вопросы. И для массового сознания нужен человек, который пришёл бы и сказал: «Учёные не знают, а я знаю! Я вам сейчас всё расскажу. Посмотрите, как похожи слова Батый и батька. Батый он же на самом деле батька». Так ведь объяснил нам Фоменко. На что всякий раз хочется сказать: «Хорошо. Тогда Мамай - это мамка. А как ещё?» Значит, там была ещё какая-то мать наша? Почему-то она потом стала называться «Мамай»? Вот пусть Фоменко на этот вопрос и ответит, если в этом есть необходимость. Просто, с появлением эпохи перемен появились новые условия жизни. И человек себя неуверенно чувствует. До сих пор всё было ясно, понятно. Автобус приходил с определённым номером, сейчас не приходит этот автобус. А как доехать-то? А всё, нет этого автобуса. Теперь маршрутки ходят, а в них люди стоят. Вот нельзя чтобы они стояли, а они стоят, и маршрутки от этого переворачиваются. Ехать или не ехать? Сел в маршрутку, а там народу набилось 30 человек. Доедешь или не доедешь? Ситуация, когда не уверен в завтрашнем дне, в сегодняшнем. Скажем, мои родители проработали в одном и том же учреждении больше сорока лет, прожили на одном и том же месте всю жизнь. В замечательном документе трудовая книжка (почему говорю «замечательном», потому что через 50 лет трудовых книжек, наверняка, не будет) там у них очень немного записей: принят на работу в такую-то больницу и всё. И вот в этой больнице всю жизнь. Трудовой стаж на работе 45 лет или 55 лет. А представьте себе эту ситуацию сейчас, когда человек, работая в той или иной коммерческой структуре, переходит с одного места на другое иногда через несколько месяцев. Почему? Потому что нашёл более выгодное место работы. Нормально? Нормально. А в ту пору, когда работали мои родители, это было неприлично, значит, бегает, не умеет хорошо работать. А теперь нет. Он умеет хорошо работать и потому через 9 месяцев или через год идёт на другое место работы, где его будут выше ценить и платить больше. А потом раз, и контора закрылась. Вот она – ситуация неуверенности. И хочется в такие моменты ну хотя бы в чём-то иметь простые, конкретные, доступные, безусловные ответы, чтобы хоть в этом не сомневаться. И в период таких вот сомнений появляются люди, которые предлагают простые ответы. Но за эти ответы нужно пойти заплатить большие деньги, то есть купить том этих псевдоисторических писаний. Как источниковед я могу проанализировать эту ситуацию и дать для себя ответы. Но всерьёз воспринимать историков, переписывающих историю, не приходится. Они субъектность свою теряют, становятся объектами изучения с моей стороны, а как историки-профессионалы они перестают существовать.

- Напоследок хочу вернуться к вопросу университетского образования. Вы столько лет работаете со студентами, образ идеального студента сложился?

- Нет. Все студенты идеальные. Со всеми студентами интересно в том случае, если они хотят чему-то учиться. Я для себя это так решил. Не люблю профессионального нытья, такого важного для нас – преподавателей. У всех это есть, составная профессии: «Да, вот раньше было лучше, а сейчас…». Это нормальное нытье. Мы все так друг другу жалуемся на жизнь. Каждый раз в любом ВУЗе, на любом факультете, в любом году есть те студенты, ради которых стоит делать свою преподавательскую работу на самом высоком уровне. И работать на них. А если в результате твоей работы студентов, ради которых на следующий год хочется прийти и работать, становится больше – это уже твой преподавательский подвиг. Проблема сложная, не вузовская, а общечеловеческая. Но вот ситуация такая. И первого сентября на лекции собрались студенты. Вот и хорошо! Иди и работай. А если придёшь первого сентября читать лекцию на первый курс с уверенностью, что эти ещё хуже, тогда ничего не получится. Это явный показатель профнепригодности, дальше должен сработать принцип Майи Плисецкой: «Не можешь? Иди домой!». И больше этим не занимайся, займись чем-нибудь другим. Все мы про это знаем и потому продолжаем работать. Я сказал и сто раз могу повторить, сколько ни думал, но я научился одному педагогическому методу, других не знаю. Метод очень простой – любовь. Других и нет. Любишь своё дело? Иди и делай его хорошо. Не любишь – не делай.



- Простая и ясная формула.

- Да. Сложности начинаются потом. А формула простая, и она работает.



- Спасибо Вам за интервью.

- Вам спасибо.




  • -Ну, я бы не сказала, что она обычная.
  • - Ясно. Вопрос, ответ на который однозначно будет интересно услышать моим коллегам-студентам. Как Ваша студенческая жизнь протекала
  • - А когда вы столкнулись с ситуацией, что надо было преподавать людям в два раза старше, чем Вы
  • - Кстати об аудитории. Вы несколько занятий провели в рамках научно-исследовательского семинара Н.А. Проскуряковой. Произвели на ребят 1-го курса очень сильное впечатление…
  • - И это тоже. Но они, скорее, почувствовали, что с вами лучше не шутить. А удержать их внимание для Вас не проблема. Но Вы ведь сейчас не преподаёте на нашем факультете
  • - А почему ребята, которые уже пришли в магистратуру, выбрали наш факультет. Почему не МГУ или РГГУ, известные же ВУЗы, их факультетам уже ничего не надо доказывать.
  • - То есть они пошли в первую очередь за преподавателем
  • - А почему
  • - Не спорю. Тем более что сейчас к Вышке присоединили МИЭМ. Но вопрос остаётся открытым, нужны ли гуманитарии в Высшей школе экономики
  • - Но в этом потенциально нам могут помочь физики – построить машину времени.
  • - Получается, что сейчас мало быть специалистом в рамках какой-то одной науки
  • - Хорошо. Историки собрали комплекс исторических источников, проанализировали, сделали выводы. Можно ли на этом учиться Я имею в виду, можно ли учиться на ошибках, продемонстрированных историками
  • - Видимо, я тоже пока в прошлой жизни. Не подумала про сфотографировать или переслать по почте расписание, а стала придумывать, как унести расписание с доски с собой.
  • - Напоследок хочу вернуться к вопросу университетского образования. Вы столько лет работаете со студентами, образ идеального студента сложился
  • - Простая и ясная формула.