Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Что с тобой случилось




страница1/7
Дата04.07.2017
Размер1.03 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7
ЧТО С ТОБОЙ СЛУЧИЛОСЬ,

МАЛЬЧИК?
Повесть



Звонок телефона раздался в десятом часу утра.

Он шагнул к большому столу, на краю которого стоял аппарат, снял трубку,

  • Слушаю.

  • Хелло, Моску? — раздалось звучное девичье контральто. - Итальяно. Рома.

И тотчас в трубке возник другой - сдавленный от напряжения - голос.

  • Это я. Через шесть часов улетаю в Нью-Йорк. А сейчас иду менять лиры на доллары.

  • Господи, сыночек! Как я рад, что ты звонишь! Как ты мог уехать, не простившись?..

  • Ладно! Не будем терять времени. За эти три месяца ничего не нашел в кладовке?

  • Нет. Сыночек, как ты?

  • Отодвинь большую картонную коробку с корой для твоих орхидей — увидишь.

  • Хорошо. Но скажи хоть два слова о себе. Сердце болит? Как себя чувствуешь?

  • Увидишь, что за коробкой, - узнаешь.

В трубке щелкнуло. Послышались частые гудки. Он положил трубку. Снова снял ее. Обычный длинный гудок.

Долго сидел у телефона, уткнув лицо в ладонь. Представлял утренний аэропорт в Риме, стойку банка с окошками касс, где сын меняет лиры на доллары...

Затем заставил себя встать, прошел коридорчиком к кладовке, щелкнул выключателем, открыл дверь.

Картонная коробка высилась в глубине средней „полки за пластмассовыми бутылками с жидким удоб­рением "Уко". Он сдвинул бутылки влево, потянул на себя коробку с торчащими кусками сосновой коры и увидел прислоненную к беленой стене длинную общую тетрадь в черной клеенчатой обложке.

"Я не умею с тобой разговаривать. Вечно ты занят. То пишешь свой проклятый роман, вот уже шестой год. То у тебя больные. То уходишь заниматься к своему Артуру Крамеру. То читаешь и конспектируешь какие-то книги, которые часто не книги даже, а ксероксы с книг.

То возишься со своими проклятыми орхидеями.

И .лишь когда ты на кухне - готовишь еду, моешь посуду или стираешь в ванной, тебе можно подойти.

И всегда из этого ничего хорошего не выходит. Ты всегда злишь меня тем, что, не прерывая работы, отвечаешь коротко, будто всем своим видом показы­ваешь, что вот ты занят, а я бездельник.

Да, я бездельник. Но теперь тебе придется меня выслушать. До конца. Когда ты будешь читать то, что написано в этой тетради, я буду уже далеко от тебя...

Черт! Как долго длится зима. Конец февраля, за окнами снова метет снег. Ничего, немного еще оста­лось.

Я жду вызова. Вот почему каждое утро и вечер бегу вниз по лестнице к почтовому ящику. Надеюсь, если все-таки конверт с вызовом первым попадет к тебе, ты не вскроешь его, не уничтожишь, отдашь мне. Отдашь, куда ты денешься со своими благородными принципами!

Никогда ты не поймешь, что значит ждать вызова! Да если б я и хотел что-то делать - не смог бы. Знаю, надо не терять времени, учить английский... Не могу. Считаю дни, часы. Уже и телевизор стало тошно смотреть, крутить на магнитофоне Высоцкого, Вилли Токарева. Ты даже не заметил, что я положил тебе обратно твой магнитофон - "единственную нашу ценность", как ты говоришь.

Конечно, я нарочно включал его на полную гром­кость, когда к тебе приходили больные. Ничего, скоро тебе никто не будет мешать корпеть над романом, заниматься.

Все у тебя "единственная ценность" - книги, орхидеи, магнитофон. А сам ходишь в рваных ботин­ках.

Из-за тебя живем в бедности. Вот сколько к нам ходит больных. Из других городов приезжают, даже из Болгарии, Греции. А ты не берешь денег! Строишь из себя нового Иисуса Христа.

Когда сегодня утром ты вошел в комнату, увидел, что я не сплю, и, крикнув "Лови!", кинул апельсин, я, конечно, поймал, сказал спасибо, но только ты никогда не поймешь, что мне мало одного апельсина, пусть даже последнего, мне надо бы штуки четыре зараз, а так - только желудок раздразнить... Проклятая бедность, проклятые твои принципы!

Давно уже у меня накопилось, что тебе сказать. И вот я решил: пока тянется время до вызова, скажу тебе все за всю жизнь.

Я, конечно, не писатель. Не такой, как ты, который неизвестно зачем годами пишет свои сочинения, зная, что их наверняка не напечатают. Зато ты прочтешь в этой тетради многое, о чем даже не подозреваешь, о чем не догадывается твоя кудлатая, вечно нестриженая башка. Не обращай внимания на ошибки, на то, что почерк плохой, мелкий и строчки задираются вверх. Ты читай, читай... Сколько сволочей пишут без ошибок и складно. А мне все равно, лишь бы ты понял.

Не забуду, как, когда мне было четырнадцать лет, в тот первый год, когда я снова стал жить у тебя и дедушки, ты подбил меня попробовать написать сти­хотворение.

А ты помнишь?

Помнишь, как ты, прочитав его, плакал? И обнимал меня. И жалел. А потом сказал, что я умею быть искренним. Оно у меня сохранилось. Вклеиваю. Тебе на память.

МОЯ ЖИЗНЬ

Жизнь моя трудна и непонятна,

И течет она, как кровь из рваной раны.

Надо бы ее остановить.

Не остановить мне вольной птицы.

Что же делать? Как же быть?

А не рано ль бить тревогу?.

Кто ко мне?

Кто на подмогу?

Нет таких.

А я один,

Сам себе не господин.

Соберусь, однако, с силой,

С твердой волей, сердцем милым.

И скажу себе я тихо:

Потерпи, и все пройдет.

И разгонит тучи ветер,

Выйдет солнце и осветит

Молодость мою!

Смотри, не заплачь снова.

Вообще-то, я хотел осуществить эту затею с тетрадью раньше, еще в позапрошлом году, когда умер

дедушка. Когда потом, уже поздно осенью, в конце ноября, я так неожиданно для тебя исчез из дома, я жалел не о том, что не оставил тебе хотя бы записку (я боялся, что ты сразу отыщешь меня сам или подымешь на ноги милицию). Я ехал в поезде "Москва - Сухуми" и думал, что, если мне удастся осуществить мой план, ты никогда не узнаешь, какой я на самом деле. Я думал: погибну или сделаю что хочу, думал, что других вариантов нет. Смерти я не боялся. После всего того, что со мной было.

Ехал, жалел только о том, что ты так ничего и не поймешь до конца.

Хорошо, что я тогда, перед тем как уйти из дома, не оставил тебе такой тетрадки. Иначе во что бы превратилась наша теперешняя жизнь? Ты спросишь: почему? Не торопись, читай дальше.

Теперь, если я получу наконец вызов и меня выпустят, поймешь все.

Представляю, как ты будешь сидеть один и читать...

Ехал я тогда в поезде "Москва - Сухуми", вшивый поезд, хотя и фирменный, и, если по-честному, боялся: вдруг на какой-нибудь станции войдет милиция, забе­рут, отправят домой. Или куда похуже. И тебя боялся тоже. Помнишь, за год до моего побега, зимой, тебе кто-то привел заплаканную тетку, у которой исчезла дочь? И эти хмыри с Петровки, 38, не могли ее найти,- без толку объявили всесоюзный розыск. А ты посмот­рел на фотографию, поводил ладонью с закрытыми глазами сперва над картой Москвы, потом над картой Подмосковья, пальцем ткнул куда-то, где станция Тучково, сказал: "По-моему, здесь, но я не уверен, не гарантирую".

А весной, когда растаял снег, ее нашли мертвую в канаве у станции Тучково, и к тебе потом приезжали из МУРа менты в штатском на черной "Волге", уговаривали сотрудничать, помогать разыскивать этих "подснежников". А ты отказался. Помнишь?

Так вот, я боялся, что ты и меня найдешь ладонью по карте. Если хочешь знать, я сначала поехал в Таллинн, и не только чтоб тебя запутать.

Один хохлатый панк, с которым я познакомился на Пушкинской площади, сказал, что легче всего сделать то, что я задумал, в Эстонии; дал мне таллиннский телефон. Вот я и поехал в Таллинн, дозвонился по этому номеру, встретился в кафе с каким-то лыжным тренером.



Тот потребовал тысячу, и не чего-нибудь, а долла­ров. Я ему говорю: "Откуда они у меня, от сырости что ли? Я и долларов-то никогда не видел".

Тогда он послал меня матом и ушел, спасибо, что не донес.

Таллинн я толком и не увидел, побывал лишь на Ратушной площади да в том кафе, где встречался с этим типом, еще и заплатил за него. Мог бы, конечно, остаться на денек, да ночевать негде, в гостинице дорого. К тому же там требуют паспорт, регистрируют.

Вечером уехал обратно в Москву. Утром вышел на вокзале, совсем близко от тебя.

Холодно. Есть хочется. Была мысль: бросить все, вернуться домой.

Я даже зашел в автомат, хотел позвонить, будто бы из другого города. Да автомат оказался испорчен, проглотил единственную девушку. Ведь я все-таки боялся, как бы с тобой чего не случилось, знал, что ты волнуешься.

Как чужой в собственном городе, сел в метро, доехал до Курского, запросто купил билет, тем более зима - не сезон. Поезд отходил вечером, деваться некуда, по залу ожидания бродила милиция. Поел в столовке на Садовом кольце, посмотрел дурацкий фильм в кинотеатре "Встреча". А оттуда, как ты знаешь, близко до дома, где живет мать. Я все думал: позвонил ты ей или нет? А может, позвонил бабушке с дедушкой, ищешь меня? А вдруг совсем не ищешь? Ведь тебе трудно со мной, не такой уж я идиот, чтоб не понимать. Вот и освобожу всех вас от себя, да и себя от всего.

Ужасно тяжело думать обо всем этом, когда ходишь около вокзала, а в Москве уже горят фонари, люди густым потоком идут с работы на электрички, парочки встречаются в метро. А где-то там, за кварталами домов, в разных местах города живут твои отец и мать и не подозревают даже, что через час их сын уедет навсегда...

Я сидел в пустом купе вагона, мимо окна поплыл перрон с провожающими. Я и боялся, что на ближай­шей станции войдет милиция, снимет меня, и немножко хотел этого.

Интересно, приходила ли тебе мысль попробовать найти человека ладонью в поезде, движущемся по стране?

В то утро я проснулся на своей верхней полке оттого, что внизу у столика завтракали два человека - муж и жена. Они, наверное, сели где-нибудь в Туле или в Курске.

Разделывали жареную утку, чистили яйца, звякали ложками в стаканах.

Я полежал-полежал, потом надел джинсы и спрыг­нул вниз.

Женщина, толстая и красная, как свекла, взглянула на меня, пригласила:

- Подсаживайся.

Я кивнул, поблагодарил. Но сначала вытащил из бокового отделения сумки мыльницу с мылом, зубную щетку с пастой, взял полотенце и отправился умы­ваться.

Потом ты мне говорил, что, когда обнаружил, что нет зубной щетки, нет твоей дорожной сумки, ты догадался, что я куда-то уехал, а не зарезан на улицах Москвы, не попал в милицию.

Догадался ты правильно. Только не о самом главном.

Ну вот, когда я умылся и вошел обратно в купе, стал надевать ковбойку, свитер, женщина сказала:


  • До чего же ты худой! Как дистрофик! Садись.

Они уже кончили есть, все убрали, только на чистом

клочке газеты оставили мне кусок утки с хлебом, крутое яйцо да остывший стакан чаю.

Я, как говорится, не дал себя долго упрашивать.

Правда, в сумке у меня были завернутый в целлофан большой кусок сала из нашего холодильника, два целлофановых пакета сухарей с изюмом, четыре банки сгущенки да банка ананасового компота, кото­рую я выпросил у бабушки, как всегда жалуясь ей, что ты меня моришь голодом.

Но это был НЗ - неприкосновенный запас. И я не собирался ни сам его трогать, ни тем более делиться с этими людьми, которые, оказывается, ехали отдыхать в какой-то санаторий в Гаграх.

Ух и замучили они меня вопросами: "Не болен ли? Куда еду? Почему не в школе? Да как зовут? Да сколько мне лет?" Сами же угостили и сами же не дали спокойно поесть. Я им, конечно, все наврал. Сказал, что меня зовут Коля, что мне уже девятнад­цать, что да, я болен, у меня колит, и тоже еду в санаторий, только в Сухуми.

Если б ты видел, как они обрадовались, я просто обалдел от их глупости. Сказали, что у них будет экскурсия в Сухуми, что надо там увидеться, вместе погулять по городу, поехать в обезьяний питомник.

Чего ради? Зачем я им - совсем чужой человек? Зачем они мне со своим вонючим обезьяньим питом­ником? Странные люди. Мне кажется, они просто надоели друг другу, да еще в отпуск вместе поехали, вот и жаждали хоть какого-то разнообразия в моем лице.

Тетка убрала за мной: завернула в газету кости, скорлупу от яйца, вынесла в мусорный ящик. Молча­ливый муж ее, толстый, как сурок, завалился с "Огоньком", и я скорее залез на свою полку, чтоб только не отвечать на новые расспросы.

В самом деле, странные люди. Всюду суют свой нос, высказывают мнения, лезут другому в душу, как будто у них своей нет... И мама такая же. А ты - Не такой. И я не такой. Тогда почему же мы никак не могли понять друг друга?

Теперь уже никогда не поймем. Только на одно надеюсь - на эту вот тетрадку. Последний шанс.

Зимой, наверное, поезда идут медленнее, чем летом. Никогда так долго и нудно не тянулось время, разве что сейчас, когда я жду конверта с вызовом.

Я лежал на полке. То спал, то вспоминал, как мы с тобой ездили. Оказывается, мы с тобой много ездили. То на юг, в тот же Сухуми, то в Карелию, то на Украину.

Помнишь Карелию? Мы тогда еще жили все вместе - ты, мама и я. У меня были еще две бабушки, два дедушки. Мне исполнилось то ли шесть, то ли семь лет, когда мы вдвоем поехали на поезде в Петрозаводск. Самое счастливое лето в жизни. В поезд нам надавали множество всякой вкуснятины, кажется, тоже была запеченная в духовке утка или курица с хрустящей корочкой, помидоры, огурцы. У тебя рюк­зак, у меня рюкзачок. С нами были складные удочки в чехле.

Я все хорошо помню, хотя прошло много лет. Помню, как ехали из Петрозаводска автобусом, как шли лесной дорогой, поднимались на какую-то гра­нитную гору, а когда вышли наверх, внизу увидели большущее озеро с единственной избушкой на берегу. У мостков стояла лодка.

Помнишь, как ты ключом, который нам дал в Петрозаводске твой знакомый ученый-охотовед, никак не мог отворить замок, потом наконец открыл скри­пучую дверь... Как мы целый месяц жили одни на этом пустынном озере, ловили больших окуней на живца, а у тебя даже один раз клюнул угорь, и ты его испугался, подумал, что змея... Видишь, все помню! Помню, как ты учил меня грести веслами, как уходил за пять километров в деревню за продуктами, а меня оставлял "за хозяина".

Странно, что я так боялся тогда оставаться один. Теперь привык, не боюсь одиночества.

Помню, как бежал тебе навстречу, когда ты с тяжелым рюкзаком и сумкой появлялся на склоне горы. Приносил мне пряники, ягоды, картошку, свежий хлеб. Как рассказывал на ночь многосерийные сказки.

А на рассвете мы снова уплывали ловить рыбу на нашей лодке. Помнишь остров, где мы разводили костер, варили уху?

А еще я помню, как к нам приехал твой бородатый охотовед, попросил перевезти его через озеро к дальнему лесному берегу. Как он рассказывал, что населению запрещено ловить красную рыбу - то, чем оно всегда питалось, и местные дети никогда не видят икры, семги, все это уходит в Москву и за границу.

Помню, как мы его высадили, как вы сверили часы, чтоб вечером забрать его обратно, и он скрылся в густом лесу. И как я тебя спрашивал: "Кто это запрещает ловить рыбу? И что мы будем делать, если нам попадется семга?" Но семга нам не попалась. Зато мы наловили тогда целое ведро окуней и одну здоровенную щуку.

А к вечеру, к шести часам, подчалили к тому месту на берегу, и охотовед вышел из леса, а за ним вылетела черная туча комаров, вместе с которой он и сел в лодку. Вся его брезентовая одежда, все волосы, вся борода и лицо были в комарах. Лишь постепенно, пока мы плыли, они отстали.

Теперь я понимаю, что я тогда тебя очень любил, хотя и не осознавал этого. С тех пор мы еще много с тобой ездили, но так хорошо уже не было никогда.

Вот о чем я думал и вспоминал, лежа весь день на верхней полке.

Вечером эти самые попутчики позвали меня ужи­нать. И опять я ел их еду и презирал их. Лучше смерть, чем стать такими, как они - глупыми и толстыми свиньями.

Я уже вижу, как ты морщишься, читая это место, у тебя все люди хорошие, а если не очень хорошие, то их надо жалеть и так далее. Притворство все это! Я знаю тех, кого ты ненавидишь.

Пока что эти "хорошие люди" жалели меня, называли Колей, рассказывали о своей дочке, которая развелась с мужем и воспитывает ребенка. Тоска!

К счастью, они стали рано укладываться спать, а я походил по коридору вагона, постоял у окна, да там почти ничего не было видно, только мое отражение. И я подумал, что наступает, может быть, последняя ночь в моей жизни.

У многих в семнадцать лет есть друзья, даже своя девушка. У меня же - никого. Не с кем мысленно попрощаться, и никто не пожалеет обо мне, если что случится. Разве что ты. Мама вряд ли.

А вот сейчас я тебе расскажу всю правду про себя и маму.

В тот год, когда мы вернулись из Карелии, мать вдруг решила с тобой разойтись. Не знаю, как это объясняешь ты. Ты ни разу об этом со мной не говорил, а мать без конца твердит, что ты оказался прохиндеем, не тем, за кого она тебя считала, когда выходила замуж, что ты не хочешь зарабатывать, как настоящий мужчина, у которого должна быть машина, дача, пишешь никому не нужные сочинения. А она больная, ей нужно особое питание, санатории, она не должна таскаться каждый день на работу в свое музучилище.

Между прочим, мать на самом деле больная: ездит в Трускавец, ложится в клиники на обследования.

Хотя врачи ничего не находят, ест лекарства. Очень слабая и нервная.

Она мне рассказывала, что подала на развод, а ты даже не пришел в суд. Что требовала разменять наши две комнаты и разделить вещи, а твои родители оставили ей всю квартиру, и мебель, и все, а сами переехали к тебе.

Зачем ты отдал меня матери? Я был маленький, ничего не понимал, а ты-то, большой и умный балбес, должен был соображать, что ты наделал. Ты меня предал. Да, я знаю, мать не хотела оставлять меня тебе, это и суд постановил. Все равно не должен был соглашаться.

В тот вечер, когда я стоял в поезде у окна и смотрел на свое отражение, я понял, что все началось с этого твоего предательства. Кончились многосерийные сказ­ки, кончилось мое детство.

Да, ты забирал меня по субботам из школы и к утру понедельника опять привозил к первому уроку. Помню, как ты будил меня, как бабушка кормила завтраком, потом мы с тобой спешили в темноте к метро, ехали с пересадками к Чистым прудам, где жили мы с матерью и где была моя школа.

Да, каждый год ты ездил со мной на летние каникулы в Сухуми и другие места, а потом я снова оказывался у матери.

И то, что я должен вернуться, отравляло мне все. Вот почему я так себя плохо вел, так мучил тебя во время этих поездок.

Помнишь, однажды я засунул бабочку за шиворот нашей квартирной хозяйке в Сухуми? Как она визжа­ла! Ты рассердился, а я убежал. Ты искал меня до вечера по двору, по пляжам, по всему городу, даже на вокзал ездил. И не догадался заглянуть на нашу крышу, куда я залез по приставной лестнице.

А как еще я мог выразить свой протест?

Не хотел я жить у мамы среди пузырьков с каплями, среди таблеток, грелок и клизм. Слушать ее вечные поучения, ее вечные проклятия тебе. Каждый месяц ты присылал ей деньги - не знаю, откуда ты их брал, - возил меня на юг, забирал к себе по субботам и воскресеньям, а она ругала тебя последними словами, говорила, что ты ей испортил жизнь.

Не знаю, кто из вас кому испортил жизнь, но мне вы точно испортили.

Помнишь, она отдала меня сначала в престижную французскую школу к знакомой учительнице. Дарила ей духи, коробки конфет, приглашала в гости. Но на черта мне был нужен этот французский? Я хотел к тебе. Говорил об этом матери, плакал. И это еще больше ее злило. На время она вообще запретила видеться с тобой. Перевела в другую школу - обыкновенную. Но и здесь я не учился. Теперь по субботам и по воскресеньям она таскала меня к своим родителям на Ленинский проспект, куда приезжали ее брат Дима и младшая сестра Марина, все разведенные и каждый со своим ребенком.

Вот уж доставалось бабушке Клаве и дедушке Мише! Дедушка ходил в магазины, гулял с нами во дворе, бабушка готовила, кормила, стирала, усаживала за уроки. А мама с сестрой и братом смотрели телевизор и обсуждали свою жизнь.

Бабушка, как всегда, не давала им ничего делать, жалела их, обманутых, больных, говорила, что они с дедушкой прожили тяжелую биографию, всего доби­лись, воспитали трех замечательных детей, дали образование: одна - музыкант, другая - актриса, третий - инженер, и все несчастны.

Каково было при этом делать уроки на понедельник, нудно решать примеры по арифметике с иксами-игре­ками, учить стихи про пионерский галстук? Однажды, когда мы приехали домой от бабушки с дедушкой, она впервые избила меня. Ни за что.

Вчера я не успел до конца рассказать про себя и маму, про то, как зимой ехал в поезде "Москва - Сухуми". Не очень-то приятно все это ворошить. Но только ты должен знать правду, перед тем как мы расстанемся. Помнишь, когда я кончал третий класс, она снова разрешила забирать меня на субботу и воскресенье, на все каникулы?

  1   2   3   4   5   6   7

  • Жизнь моя трудна и непонятна, И течет она, как кровь из рваной раны. Надо бы ее остановить. Не остановить мне вольной птицы.
  • Что же делать Как же быть А не рано ль бить тревогу. Кто ко мне Кто на подмогу Нет таких.
  • Потерпи, и все пройдет. И разгонит тучи ветер, Выйдет солнце и осветит Молодость мою!