Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Четвертая открытие индивидуальности " Чувство личности" Разве жизнь отдельного человека не




Скачать 475.43 Kb.
страница1/3
Дата06.04.2017
Размер475.43 Kb.
ТипГлава
  1   2   3
Глава четвертая
ОТКРЫТИЕ

ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ


Чувство личности”
Разве жизнь отдельного человека не

столь же ценна, как и жизнь целого по-

коления? Ведь каждый отдельный чело-

век — целый мир, рождающийся и уми-

рающий вместе с ним, под каждым над-

гробным камнем — история целого мира.


Г. Гейне
Зарождение капитализма, писал В. И. Ленин, означало “подъем чувства личности”1. Это был сложный процесс, в котором объективное (пространственное и социальное) обособление индивида и рост его социальной самостоятельности сочетались с повышением психологической ценности “Я”, интимизацией и усложнением внутреннего мира личности.

Типичной чертой феодализма была, как уже отмечалось, пространственная и, что еще важнее, социальная привязанность индивида к его общине, сословию и социальной функции. Капитализм подрывает этот порядок вещей. “В этом обществе свободной конкуренции отдельный человек выступает освобожденным от природных связей и т. д., которые в прежние исторические эпохи делали его принадлежностью определенного ограниченного человеческого конгломерата”2

Оценивая этот исторический сдвиг в свете позднейшего развития капитализма, мы справедливо подчеркиваем ограниченность и формализм буржуазного понимания свободы, обезличенность капиталистических общественных отношений, рост эксплуатации, отчуждение и т. д. Вместе с тем даже самая формальная свобода прогрессивнее узаконенного бесправия. Крепостной крестьянин был живой собственностью феодала, он не мог уйти от своего хозяина. Между тем свобода перемещения — логическая предпосылка и необходимое историческое условие всех других сво-

бод. Ограничение ее инстинктивно воспринимается и живот­ными и человеком как несвобода. Тюрьма определяется не столько наличием решеток или недостатком комфорта, сколько тем, что это место, в котором человека держат помимо его воли.

Каждый новый этап социально-экономического и куль­турного развития человечества означает расширение до­ступного человеку, хотя бы в принципе, физического и со­циального пространства. Любая социальная общность (род, племя, сельская община, приход или государство), с кото­рой индивид связывает свою социальную идентичность, ло­кализуется в определенном физическом пространстве и имеет более или менее определенные территориальные гра­ницы. Историки недаром связывают становление капита­лизма и соответствующие ему культурно-психологические сдвиги с великими географическими открытиями и освоени­ем новых земель.

Общественное разделение труда и товарное производ­ство делают связи между людьми поистине всеобщими, уни­версальными. Индивид, который может свободно изменить свое местожительство и не связан рамками сословной при­надлежности, уже не столь жестко привязан и к своей со­циальной роли: “...различные формы общественной связи выступают по отношению к отдельной личности как всего лишь средство для ее частных целей, как внешняя необхо­димость”3.

Превращение социальных связей в средство достижения частных целей индивида повышает меру его свободы, давая ему возможность выбора, мало того, выбор становится не­обходимым. В то же время эти связи выступают теперь по отношению к личности как внешняя, принудительная необ­ходимость, чего не могло быть при сословном порядке, где все отношения были персонифицированы.

“Сословный индивид” не отделял себя от своей соци­альной принадлежности. “Классовый индивид” обязательно делает это, пытаясь определить свое “Я” не только через свое общественное положение, но часто вопреки ему. Соци­альные роли, которые в средние века казались просто раз­ными ипостасями лица (точнее, само лицо было совокупно­стью ролей), теперь приобретают как бы самостоятельное существование. Чтобы ответить на вопрос “Кто я?”, чело­век должен сначала разоблачиться, снять с себя свой соци­альный наряд.

Средневековый индивид, выполняя множество традици­онных ритуалов, видел в них свою подлинную жизнь. Ин­дивид буржуазного общества, наоборот, проявляет повы­шенную чувствительность и даже неприязнь к тому, что кажется ему “заданным” извне. Это делает его “Я” гораздо более значимым и активным, но одновременно и гораздо бо­лее проблематичным.

Характерны рассуждения М. Монтеня, пытавшегося от­делить свое “Я” от “заданной” социальной роли: “Нужно добросовестно играть свою роль, но при этом не забывать, что это всего-навсего роль, которую нам поручили. Маску и внешний облик нельзя делать сущностью, чужое — своим. Мы не умеем отличать рубашку от кожи. Достаточно посы­пать мукою лицо, не посыпая ею одновременно и сердце... Господин мэр и Мишель Монтень никогда не были одним и тем же лицом, и между ними всегда пролегала отчетливо обозначенная граница”4.

Разрушение феодальных связей расширяло сферу созна­тельного самоопределения индивида и объективно, и сим­волически. Необходимость самостоятельно принимать ре­шения в многообразных меняющихся ситуациях предпола­гает человека с развитым самосознанием и сильным “Я”, одновременно устойчивым и гибким. Средневековая мысль считает человека творением божьим. Ее гуманизм заклю­чается в жалости и сострадании к бедному беспомощному существу, блуждающему во мраке, обремененному несчастиями, не знающему, как найти истинный путь. Для гума­нистов эпохи Возрождения человек — прежде всего творец.

В “Речи о достоинстве человека” Пико делла Мирандола говорит, что, сотворив человека и “поставив его в центре мира”, бог напутствовал его следующими словами: “Не да­ем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собствен­ного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо и обязанности ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений оп­ределен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой об­раз по своему решению, во власть которого я тебя предо­ставляю”5.

Разумеется, образ человека как творца самого себя был прежде всего идеологической программой. Крестьяне и ре­месленники ренессансной Италии страдали от феодальной раздробленности, постоянных войн и просто от бедности, а сами гуманисты-идеологи могли существовать лишь бла­годаря покровительству государей или знатных особ. Тем не менее эта эпоха действительно породила небывалое мно­гообразие талантов и ярких индивидуальностей, “титанов по силе мысли, страсти и характеру”, используем образное определение Ф. Энгельса, послуживших таким же эталоном для последующих поколений, каким для самих гуманистов была античность.

В долгосрочной исторической перспективе важное зна­чение имела реальная, бытовая автономизация личности. Средневековый крестьянин, да и горожанин, всю жизнь про­водил среди одних и тех же родственников и соседей. Тес­нота и прочность общинных связей никому не позволяли пренебрегать ими, оставляя человеку очень мало места для чего-то исключительно своего. Понятия семьи и дома (до­мохозяйства), включавшего в себя всех совместно прожи­вающих родственников, домочадцев и слуг, до конца XVIII в. практически не различались. Постепенно “домаш­ние группы”, основанные на совместном ведении хозяй­ства, проживании в одном доме, родственной или эмо­циональной связи, дифференцируются, а их члены приоб­ретают большую автономию от главы семьи и друг от друга.

Средневековый человек часто использовал свой дом как крепость, чтобы спастись от врагов, но не стремился спря­тать за его стенами свою повседневную жизнь. Все ее дра­мы и комедии происходили открыто, на глазах у всех, улица была продолжением жилища, важнейшие жизненные собы­тия (свадьбы, похороны и т. д.) совершались при участии всей общины. Двери дома в мирное время не запирались, все уголки его были открыты для обозрения. В новое время семья начинает ограждать свой быт от непроше­ного вторжения, обзаводиться замками, дверными молот­ками и колокольчиками, позже о визитах начинают дого­вариваться заранее, еще позже — созваниваться по теле­фону.

Дифференцируется и жилое пространство. В период раннего средневековья рыцарское жилье состояло из одного помещения, где феодал размещался вместе со всеми свои­ми чадами и домочадцами и даже домашними животными. Затем оно делится на две комнаты: жилую комнату,

в которой члены семьи спят, едят и развлекаются, и кухню. У крестьян этот тип жилища во многих странах сохраняет­ся вплоть до XIX в. В начале нового времени планировка жилища усложняется; богатые люди стремятся обеспечить членам семьи некоторое уединение от слуг, а затем и друг от друга. В Англии XV—XVI вв. большие дома и замки со­стояли сплошь из анфилады проходных комнат. В конце XVII—начале XVIII в. появляются коридоры, спальни обычно переносятся на второй этаж, а другие жилые поме­щения специализируются. Членам семьи и гостям старают­ся отводить отдельные комнаты или хотя бы постели. “Вос­питанные люди” избегают слишком тесного физического контакта друг с другом, что подкрепляется неизвестными ранее гигиеническими соображениями6.

Вместе с физическим пространством приватизируется пространство социальное. Пока различные группы принад­лежности (семья, община, приход и т. п.) объединялись в более или менее единую иерархическую систему, они вос­принимались просто как разные сферы жизни и аспекты собственного “Я”. По мере роста социальной мобильности индивид начинает сознавать себя уже не просто элементом семьи, общины и т. д., а автономным субъектом, который лишь частично или временно входит в эти многообразные общности.

В том же направлении действовало ускорение ритма жизни и связанное с ним новое чувство времени. Средневе­ковый человек, не воспринимал время как нечто вещественное, тем более — имеющее цену. Из всех измерений, свойственных современному понятию времени (длительность, направленность, ритмичность и т. д.), для него важнее всего была ритмичность, повторяемость. Природные ритмы, чере­дование времен года и т. д. распространялись и на чело­веческую жизнь. Люди никуда особенно не спешили и не гнались за точностью. До XIII—XIV вв. часы в Европе были редкостью, а понятие о минуте и минутная стрелка появляются лишь в XVI в. Земное время, связанное с ограниченными сроками человеческой жизни, постоянно соотносилось с вечностью божественного, сакрального вре­мени.

Таковы были не только идеальные представления. Цер­ковь строго следила за соблюдением правил, так что, на-

пример, работа в воскресенье или любой из многочисленных праздников считалась не только нарушением цеховых пра­вил, но и грехом.

Развитие капитализма колоссально ускорило темп жиз­ни, повысив субъективную цену и скорость течения време­ни, обострив чувство исторического времени. В XVI— XVII вв. в английском языке появляется, как никогда, много новых слов, относящихся к историческому времени и его дискретным единицам (слова “столетие”, “десятиле­тие”, “эпоха”, “готический”, “первобытный”, “современный”, и т. д.7.). Еще важнее открытие “личного” времени, при­шедшее вместе с ростом самосознания личности, с осозна­нием конечности личного существования, а следовательно, и того, что свои способности индивид должен реализо­вать на протяжении ограниченного отрезка времени своей жизни.

Новая интуиция времени повышает степень личной сво­боды человека, который может овладеть временем, ускорить его своей деятельностью. Из собственности бога время ста­новится собственностью человека. Идея необратимости вре­мени тесно связана с мотивом достижения и с принципом оценки человека по его заслугам.

Вместе с тем время, мыслимое как нечто вещественное, что можно потерять, отчуждается от индивида, навязывает ему свой ритм, заставляет спешить, тем самым увеличивая степень его несвободы. Человек торопится не потому, что ему этого хочется, а потому, что он боится не успеть, от­стать от других, “упустить время”. Он должен постоянно доказывать другим и самому себе свое право на уважение и самоуважение.

“Личностное” чувство времени заставляет по-новому поставить вопрос о соотношении жизни и смерти. Итальян­ский историк Альберто Тененти объясняет это ослаблением веры в загробную жизнь. Ренессансное чувство смерти, в противоположность аскетическому, выражает не смирение и готовность к потустороннему существованию, а “все более исключительную любовь и веру в чисто человеческую жизнь”8. Филипп Ариес оспаривает это мнение, доказывая, что уже в XII—XIII вв., несмотря на все богословские про­поведи, человек испытывал “страстную любовь к жизни”. Отчаяние человека позднего средневековья перед лицом

собственной смерти обусловлено, как считает Ариес, преж­де всего силой его связи с окружающим миром. “Средневе­ковый человек верил одновременно в материю и в бога, в жизнь и в смерть, в наслаждение вещами и в отречение от них”9. Каков бы ни был будущий загробный мир, смерть отнимала у человека его дом, сад, все привычные вещи и именно поэтому приводила его в отчаяние.

Для человека эпохи Возрождения трагедия смерти усу­губляется тем, что смерть настигает человека в разгар его трудов, обрывает его творческую самореализацию. Средне­вековое ars moriendi (искусство умирания) приобретает но­вое измерение—поиск светских способов приобщения к вечности (например, в посмертной славе).

Гуманисты принимают традиционную постановку вопро­са: в чем смысл смерти, что значит “хорошо умереть”? Но в их трактатах “искусство хорошо умереть выражало, в сущности, новое чувство времени и ценности тела как орга­низма, разрешаясь в идеале активной жизни, центр тяжести которой уже не находится за пределами земного существо­вания”10. Споры о преимуществах жизни или смерти при­водят к выводу, что, кто хорошо живет, тот и умирает хорошо, а кто живет плохо, плохо и умирает. Обострив­шееся чувство текучести и необратимости времени акти­визирует мысли о смерти, страх перед старостью и т. д. Вместе с тем осознание абсолютности и неизбежности смерти побуждает человека больше заботиться о смысле и направленности своего единственного земного бытия. Вопрос о смысле смерти оборачивается вопросом о смысле жизни. Как скажет впоследствии Спиноза, “человек, сво­бодный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни”11.

Как только вопрос о смысле жизни приобретает свет­ское звучание, он переводится на практическую почву: как жить и что делать? В раннебуржуазном обществе резко уси­ливается мотивация, связанная с личным успехом, потреб­ностью в достижении. Средневековой мысли чужда сама идея выхода за рамки “данного”. Например, немецкая нра­воучительная история XIII в. о крестьянском юноше по име­ни Гельмбрехт повествует, что сначала, подражая молодым

дворянам, он отрастил белокурые локоны до плеч и надел красивый берет. Затем, презрев советы отца и крестьянскую жизнь, он решил жить как дворянин, но вместо этого стал бандитом и кончил на виселице, причем даже собственный отец отказал ему в приюте12. Мораль притчи очевидна: не в свои сани не садись.

Вместе с сословным строем капитализм отвергает я принцип самоограничения личных притязаний. Итальян­ские гуманисты культивируют стремление стать выше и лучше других. “Что достойней человека, чем выделиться среди остальных?”—спрашивает Джованни Понтано13. Са­ми они дают пример личностной многогранности. Общеиз­вестна энциклопедичность Леонардо да Винчи. Бенвенуто Челлини — не только гениальный ювелир и ваятель, но и мастер фортификации, артиллерийского искусства и игры на флейте и кларнете. “Все эти сказанные художества,— пишет Челлини,—весьма и весьма различны друг от друга; так что если кто исполняет хорошо одно из них и хочет взяться за другие, то почти никому они не удаются так, как то, которое он исполняет хорошо; тогда как я изо всех сил старался одинаково орудовать во всех этих художествах, и в своем месте я покажу, что я добился того, о чем я го­ворю”14.

Потребность в достижении, в противоположность уста­новке на спасение души или стоическому идеалу “спокой­ной жизни”, занимает центральное место в системе соци­альных и личных ценностей раннебуржуазного общества, давая человеку новый и очень важный критерий самооцен­ки. По подсчетам Д. Мак-Клелланда, на каждые изученные им сто строчек английской драмы, описаний путешествий и народных баллад в 1400—1500 гг. приходилось в среднем 4,6 строчки, выражавшие потребность в достижении, в 1501—1575 гг.—4,79, в 1576—1625 гг—4,81, в 1776— 1830 гг.— 6 строчек15.

Соответственно меняется смысл и соотношение важ­нейших социально-нравственных категорий. В феодальном обществе центральной категорией была “честь”, тесно связанная с идеей “благородства”. Гуманисты разры­вают эту связь, считая “благородство” не врожденным и

передаваемым по наследству, а благоприобретенным свой­ством.

Возникает неизвестное ни средневековью, ни античности понятие (и проблема) формирования личности. Средневе­ковая мысль вообще не знала категории развития. Для нее “возрасты жизни” так же естественны и неустранимы, как времена года16. Человек естественно вырастает, подобно де­реву, все фазы роста и конечный результат которого “даны” заранее. Однозначно привязывая индивида к его семье и сословию, феодальное общество строго регламентировало рамки индивидуального “самоопределения”: ни род заня­тий, ни мировоззрение, ни даже жену он не выбирал сам, все это делали за него другие, старшие.

В новое время человек становится чем-то в результате своих собственных усилий. Развитое общественное разделе­ние труда и выросшая социальная мобильность расширили рамки и масштаб индивидуального выбора. В феодальном обществе “призвание”, если оно не было результатом не­посредственного божественного откровения, понималось как нечто данное, часто — с момента рождения. Многократ­но варьировавшаяся притча XIII в. о студенте, “сыне не­постоянства”, который много раз менял занятия, переходя от торговли к земледелию, от него — к коневодству, праву, астрономии и т. д., язвительно высмеивала охоту к пере­мене мест и занятий. По выражению литературоведа Н. Я. Берковского, “старый режим направлял человека в жизнь согласно его сословию и имущественному цензу, про­фессии, им полученной от предков. Правило было таким: на одного человека только один выход в жизнь. Сейчас выхо­дов много, и ведется спор внутри человека: какую же из собственных личностей, какую из собственных возможно­стей ему выпустить в свет”17.

Понятие призвания постепенно освобождается от своих религиозных истоков и определяется как выбор деятельно­сти по личной склонности. Отсюда — вопрос: как правильно понять и оценить свои способности?

Для средневекового человека “знать себя” значило пре­жде всего “знать свое место”; иерархия индивидуальных способностей и возможностей совпадает здесь с социальной иерархией. В эпоху Возрождения положение начинает ме­няться. Презумпция человеческого равенства и возможность

изменения своего социального статуса означает, что “позна­ние себя” есть прежде всего познание своих внутренних возможностей, на основе которых строятся “жизненные планы”. Самопознание оказывается предпосылкой и ком­понентом самоопределения.

Такое расширение сферы индивидуального, особенного, только своего не вписывается в старую систему социальных категорий и вступает с ними в жестокий конфликт, прони­зывающий буквально все сферы общественной и личной жизни. Не только Гамлет, с его эпохальным чувством “раз­рыва связи времен”, но и Ромео, с его всеобъемлющей лю­бовью, не может существовать в зарешеченном мире фео­дальных отношений.

Героиня рассказа Сервантеса “Цыганочка” решительно отвергает право закона и старейшин распоряжаться ее судьбой: “Хотя эти сеньоры законодатели и постановили на основании своих законов, что я твоя, и как таковую меня тебе вручили,—я на основании закона своего сердца, ко­торый сильнее всех остальных, заявляю, что стану твоей не иначе, как после выполнения тех условий, о которых мы с тобой уговорились... Эти сеньоры могут, конечно, вручить тебе мое тело, но не душу мою, которая свободна, родилась свободной и будет свободной, пока я того желаю”18 И цы­ганская община признает право девушки распоряжаться собою.

В феодальном обществе нет ничего важнее родового имени. В нем — унаследованная социальная сущность чело­века, по сравнению с которой все его индивидуальные каче­ства ничего не значат. Юная Джульетта силой своей любви открывает, что все как раз наоборот: наследственное имя — прах и тлен по сравнению с индивидуальностью любимого:


Одно ведь имя лишь твое — мне враг,

А ты — ведь это ты, а не Монтекки.

Монтекки — что такое это значит?

Ведь это не рука, и не нога,

И не лицо твое, и не любая.Часть тела.

О, возьми другое имя!

Что в имени? То, что зовем мы розой,—

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени. Так сбрось же это имя!

Оно ведь даже и не часть тебя19.
Познание себя

и автокоммуникация
Вот уже несколько лет, как все мои мыс-

ли устремлены на меня самого, как я

изучаю и проверяю только себя, а если

я и изучаю что-нибудь другое, то лишь

для того, чтобы неожиданно в какой-то

момент приложить это к себе или, вер-

нее, вложить в себя.

М. Монтень

Ренессансный идеал активной жизни, каковы бы ни были ее конкретные цели, был прак­тически действенным, отвергал пассивную медитацию и по­гружение в себя. Однако, подчеркивая свои отличия от других, индивид и в себе самом ищет и утверждает нечто внутреннее, интимное, автономное.

“Интимизация” мира и утверждение “внутреннего” на­чала личности по-разному проявляются у разных мыслите­лей и в различных формах общественного сознания. В ре­лигии эта тенденция отчетливее всего выступает в протес­тантизме, в котором общение человека с богом принимает не ритуальный, а интимно-личностный характер. Индивид в протестантской религии — не простое звено в цепи сверхличной церковной общности, а автономный субъект религи­озного переживания. Личная вера противопоставляется внешнему (обрядовому, церковному) авторитету, а благо­честие определяется не как подчинение церковному закону, а как индивидуальное внутреннее убеждение. “Уже сам термин “личная вера” показывает, что речь идет об опре­деленном отношении между человеком и богом. В протес­тантизме бог описывается не как некая “метафизическая” категория, а прежде всего с точки зрения его активности по отношению к человеку; последний же в свою очередь ха­рактеризуется преимущественно в плане его отношения к богу; первое отношение — безгрешная и беспредельная лю­бовь, второе—неискоренимая греховность”20. Превращение бога в интимного собеседника и друга достигает апогея у пиетистов XVII—XVIII вв., оказавших большое влияние на культуру немецкого романтизма.

“Интимизация” мышления, рост значения внутреннего мира личности по сравнению с внешним четко отражены в

истории языка. Согласно Оксфордскому словарю, в старо­английском языке насчитывалось всего 13 слов с пристав­кой self (сам), причем половина из них обозначала объек­тивные отношения. Количество таких слов (самолюбие, самоуважение, самопознание и т. д.) резко возрастает со второй половины XVI в., после Реформации21. Некоторые из этих слов имеют даже индивидуальных авторов. Так, слово self-control (“самоконтроль”) введено А. Шефтсбери, self-regard (“самоуважение”) — И. Бентамом, a self-conscious (“застенчивый”, “озабоченный собой”) — С. Колриджем. Параллельно в язык входят слова, описывающие внутрен­ние чувства и переживания. В староанглийском языке сло­ва person (“лицо”) или soul (“душа”) употреблялись глав­ным образом в контексте отношений к обществу, церкви или космосу. В XVII в. появляется слово “характер”, отно­сящееся к человеческой индивидуальности. Слова “распо­ложение”, “настроение”, “темперамент”, которые раньше имели объективное, физико-астрономическое значение (на­пример, “расположение звезд”), теперь приобретают субъ­ективно-психологическое значение. Новое звучание приоб­ретают многие моральные термины. Слово “долг” во вре­мена поэта Д. Чосера еще имело значение объективного отношения, юридического обязательства (этимологически оно связано с понятиями “налог”, “повинность”); у Шекс­пира оно уже становится внутренней моральной обязанно­стью.


Каталог: data -> 2010
2010 -> Программа дисциплины «Библейский взгляд на предназначение и судьбу человека»
2010 -> «Создание и развитие рынка ценных бумаг инвестиционных фондов». С 2006 г профессор Кафедры фондового рынка и рынка инвестиций гу-вшэ
2010 -> Программа дисциплины История и методология математики для направления 010100. 68 «Математика» подготовки магистра
2010 -> Министерство Экономического образования
2010 -> Программа дисциплины Философия и эстетика для направления 031600. 62 «Реклама и связи с общественностью» подготовки бакалавра
2010 -> Актуальность курсовой работы
2010 -> Программа дисциплины «Социальные теории туризма»
2010 -> Предположения и опровержения
2010 -> Программа спецкурса «Адвокатура» для специальности 030501. 65-Юриспруденция подготовки специалиста
  1   2   3

  • Познание себя и автокоммуникация