Первая страница
Наша команда
О нас

    Главная страница

Черноземова Е. Н. История английской литературы: Планы. Разработки. Материалы. Задания. 2-е изд., испр

Размер2.79 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

IX. Джон Мильтон. «Потерянный рай»

1. Прочитайте Пролог к «Потерянному раю».

2. Найдите в нем черты пролога эпической поэмы:

  • определение темы повествования;

  • определение границ повествования;

  • обращение к Музе с просьбой воспеть выбранный авто­ром предмет.


Book I

Of Man's first disobedience, and the fruit

Of that forbidden tree, whose mortal taste

Brought death into the World, and all our woe,

With loss of Eden, till one greater Man

Restore us, and regain the blissful seat,

Sing, Heavenly Muse, that on the secret top

Of Oreb, or of Sinai, didst inspire

That shepherd who first taught the chosen seed

In the beginning how the heavens and earth

Rose out of Chaos: or, if Sion hill 10

Delight thee more, and Siloa's brook that flowed

Fast by the oracle of God, I thence

Invoke thy aid to my adventurous song,

That with no middle flight intends to soar

Above th' Aonian mount, while it pursues

Things unattempted yet in prose or rime.

And chiefly Thou, 0 Spirit, that dost prefer

Before all temples th' upright heart and pure,

Instruct me, for Thou know'st; Thou from the first

Wast present, and, with mighty wings outspread, 20

Dove-like sat'st brooding on the vast Abyss,

And mad'st it pregnant: what in me is dark

Illumine, what is low raise and support;

That, to the height of this great argument,

I may assert Eternal Providence,

And justify the ways of God to men.

Say first — for Heaven hides nothing from thy view,

Nor the deep tract of Hell — say first what cause

Moved our grand Parents, in that happy state,

Favoured of Heaven so highly, to fall off 30

From their Creator, and transgress his will

For one restraint, lords of the world besides?

Who first seduced them to that foul revolt?

Th' infernal Serpent; he it was whose guile,

Stirred up with envy and revenge, deceived

The mother of mankind, what time his pride

Had cast him out from Heaven, with all his host

Of rebel Angels, by whose aid, aspiring

To set himself in glory above his peers,

He trusted to have equalled the Most High, 40

If he opposed; and, with ambitious aim

Against the throne and monarchy of God,

Raised impious war in Heaven and battle proud,

With vain attempt. Him th' Almighty Power

Hurled headlong flaming from the ethereal sky,

With hideous ruin and combustion, down

To botomless perdition, there to dwell

In adamantine chains and penal fire,

Who durst defy th’ Omnipotent to arms.

Nine times the space that measures day and night 50

To mortal men, he, with his horrid crew,

Lay vanquished, rolling in the fiery gulf,

Confounded, though immortal; but his doom

Reserved him to more wrath; for now the thought

Both of lost happiness and lasting pain

Torments him: round he throws his baleful eyes,

That witnessed huge affliction and dismay,

Mixed with obdurate pride and steadfast hate:

At once, as far as Angel's ken, he views

The dismal situation waste and wild; 60

A dungeon horrible, on all sides round,

As one great furnace flamed; yet from those flames

No light, but rather darkness visible

Served only to discover sights of woe,

Regions of sorrow, doleful shades, where peace

And rest can never dwell, hope never comes

That comes to all, but torture without end

Still urges, and a fiery deluge, fed

With ever-burning sulphur unconsumed.

Such place Eternal Justice had prepared 70

For those rebellious; here their prison ordained

In utter darkness, and their portion set,

As far removed from God and light of Heaven

As from the centre thrice to th' utmost pole.

Oh, how unlike the place from whence they fell!

Поэма Джона Мильтона «Потерянный рай» входит в програм­мы вузовских курсов истории зарубежной литературы XVII—XVIII веков и истории литературы Англии. Имеющиеся литературовед­ческие работы об этом произведении на русском языке требуют уточнений и комментариев, главным образом связанных с трак­товкой образа Сатаны и постановкой актуальных проблем изуче­ния. Предлагаемые материалы приглашают к наблюдениям за сво­еобразием проблематики и жанровыми особенностями поэмы.

Основные рубрики ориентируют студента, приступающего к изучению текста поэмы, в ее содержании и проблематике. Для обсуждения предлагаются проблемы, каждая из которых может быть рассмотрена более или менее подробно по усмотрению преподавателя и в связи с теми задачами, которые ставятся на семинаре, а также в связи со склонностями и индивидуальны­ми интересами студентов. Некоторые из предложенных проблем (1,3,6,7) позволяют обобщить знания, полученные в курсах ис­тории зарубежной литературы, рассмотреть творчество Дж. Мильтона в более широком контексте, увидеть его в связи с проблемами, актуальными для современников, показать, как Дж. Мильтон включается в разработку ренессансной проблема­тики. Все поставленные проблемы ориентированы на работу с текстом поэмы, на поиск ответов в мильтоновских формули­ровках и способах выражения авторской мысли.

Отдельные вопросы требуют углубленного рассмотрения философско-лингвистических проблем, получивших отражение в тексте поэмы. Одним из самых сложных и интересных в их числе оказывается вопрос о природе Слова — творящего, Бо­жественного и данного разумным созданиям, которое можно использовать по своему усмотрению во благо или во зло. Имен­но этот аспект обсуждения кажется нам наиболее привлека­тельным в среде студентов-лингвистов и филологов. И именно его мы расшифровываем, приводя возможный ход разговора.

Книга I. Начало первой книги выполняет роль Предисловия к поэме, в котором определяются ее проблематика и временные границы: там говорится, что в произведении будут рассмотрены события от грехопадения Человека до искупления его вины Хри­стом, принявшим смерть во имя спасения Человечества. На са­мом деле временные рамки поэмы оказываются сдвинутыми по сравнению с заявленным планом. Повествование в ней начина­ется с низвержения с небес восставшего против Бога Сатаны, а далее и эта граница сдвигается к моменту сотворения мира (кн.VII) — вот самое раннее из описываемых событий. Заканчивается действие в поэме изгнанием из Рая Адама и Евы (XII), а самые поздние сведения о жизни на Земле содержатся в рассказе Ар­хангела и едва доходят до Великого потопа. Таким образом, пра­вомочнее было бы предположить, что, во-первых, автор воспри­нимал «Потерянный рай» и «Возвращенный рай» как дилогию, которой предпослан общий Пролог; во-вторых, что ему было важнее определить в первых строках суть происходящего — от падения до спасения, а не его хронологию.

Стремясь определить, с чего же началось грехопадение, ав­тор обращается к моменту низвержения Сатаны и тому, как, придя в себя после многодневного беспамятства от удара, пад­шие ангелы проводят совет о том, как им действовать дальше.

Книга II. В ходе совета, который проводит Сатана, выраба­тывается новая тактика противостояния Небесам: вести скры­тую войну, попытаться разрушить гармонию Божественного за­мысла, склонив к сомнению и непослушанию новое творение Бога — Человека. С этой целью Сатана начинает свой путь к но­вому миру. Пробравшись к воротам ада, которые охраняются Смертью (в английском языке «смерть» мужского рода) и Гре­хом (в английском языке «грех» женского рода), он обещает вызволить обоих, отдав им новый мир, который обещает отыс­кать. Полет Сатаны начинается с падения в бездну, из которой его выталкивает пролетающая комета; лишь получив этот силь­нейший импульс, он справляется с неизмеримым, непреодоли­мым пространством и, с величайшим напряжением своих огромных крыл, выравнивает свой полет. Приближаясь к Боже­ственному миру, он попадает из мира Хаоса в мир Природы, идея которой у Мильтона сопряжена с гармонией и порядком.

Книга III. Приближение Сатаны к новому миру не оказывается незамеченным Богом, который сообщает Сыну о том, что ему из­вестно о замысле Врага и что Он позволит этот замысел осуще­ствить: Сатане будет позволено проникнуть в мир Человека, совер­шенство которого следует подвергнуть испытанию. Сразу же извес­тно, что Человек не устоит. Но как бы ни было жаль новое творение, вмешаться в события — значило бы подвергнуть сомне­нию неукоснительный закон свободы воли. Человеку предстоит пе­режить грехопадение и стать смертным. Вновь обрести Небо он смо­жет только при условии, что кто-нибудь добровольно отдаст за него свою жизнь. Бог-Сын не задумываясь предлагает свою жизнь в об­мен на спасение Человека и поражает своим величием Отца.

Приближающийся к новому миру Сатана поражен его гармонией. Он размышляет о том, как устроен мир, какую роль в нем играет Солнце, и о том, какой из блещущих шаров назна­чен Человеку.

В книге содержится авторское отступление о физической слепоте, которая не мешает, но даже способствует внутренне­му прозрению (51—55).

Книга IV. Сатана поражен видом Рая на Земле. Красота рож­дает в нем раскаяние. Но он упорствует в своем высокомерии и нежелании уступать. Второе сильнейшее впечатление на него оказывает вид первых людей. Он сознается себе в том, что готов их полюбить за совершенство, но считает, что его долг как пред­водителя падших ангелов довести до конца задуманное. Сатана слышит разговор людей у Древа Жизни, растущего рядом с Дре­вом Познания, обдумывает связанный с ним запрет и останавливается в своих планах на том, чтобы разжечь в людях жажду Знания. Первая его попытка воздействовать на Еву через сон, внушив ей смутные думы и досаду, оказывается не доведенной до конца. Его вторжение обнаруживают Ангелы-хранители. Сата­нинская попытка склонить их на свою сторону, обвинив в рабо­лепстве перед Богом, встречает решительный отпор: в ответ его обвиняют в раболепстве, соединенном с лицемерием:
And thou, sly hypocrite, who now wouldst seem

Patron of liberty, who more than thou

Once fawned, and cringed, and servilely adored

Heaven's awful Monarch? Wherefore, but in hope

To dispossess him, and thyself to reign? — 957—961.
Книга V. Ева рассказывает Адаму сон, в котором Сатана ей обещал, что она станет богиней, вкусив плод с Древа Позна­ния. Адам рассуждает о роли Воображения в союзе с Разумом и в оппозиции к нему:
In thee can harbour none,

Created pure. But know that in the soul

Are many lesser faculties, that serve

Reason as chief. Among these

Fancy next Her office holds; of all external things,

Which the five watchful senses represent,

She forms imaginations, aery shapes,

Which Reason, joining or disjoining, frames

All what we affirm or what deny, and call

Our knowledge or opinion; then retires

Into her private cell when Nature rests.

Oft, in her absence, mimic Fancy wakes

To imitate her; but, misjoining shapes,

Wild work produces oft, and most in dreams,

III matching words and deeds long past or late. — 99—113.
К первой чете приходит Архангел Рафаил, чтобы ответить на вопросы Адама об устройстве мира и природе Человека. Он рассказывает об ангельской сущности, о том, что ангелы име­ют обоняние, осязание, слух и зрение. Пищу они сжигают, уст­раняя все ненужное, «претворив / Телесное в бесплотное».

Рафаил произносит ключевые слова о природе Человека:

God made thee perfect, not immutable

And good he made thee; but to persevere

He left it in thy power, ordained thy will

By nature free, not over-ruled by fate

Inextricable, or strict necessity. — 524—528.
На расспросы Адама о Враге Архангел рассказывает о споре Сатаны с Серафимом Абдиилом о природе Власти и возвыша­ющей, достойной и унижающей подчиненности:
Природа и Господь

Один закон гласят: повелевать

Достоин Тот, кто подданных превысил

Достоинством. Но истинное рабство

Служить безумцу или бунтарю,

Который на Владыку восстает,

Его превосходящего во всем.

Пер. Арк.Штейнберга

Сатанинское сомнение в мудрости Божественного закона основано на том, что никто не помнит своего рождения, и сво­дится к неверию в то, что Ангелы созданы Богом, а не самоза­родились и не равны ему своей первозданностью (853—871).

Книга VI. Единственная книга, написанная по законам классической героической поэмы, описывает сражение небес­ных ратей с армией Сатаны. Архангел Рафаил рассказывает Адаму о сатанинском замысле создания сверхмощного оружия из частиц вещества, добытого из огненных недр Земли, и его реализации (472—494). О том, как на подмогу Архангелам, чьи силы пришли в смятение под напором нового оружия, пришел Бог-Сын, как была одержана победа и Сатана низвержен с Не­бес. Так происходит возврат к началу поэмы.

Книга VII. Архангел Рафаил рассказывает Адаму о возник­новении замысла сотворения нового мира и его осуществлении после низвержения Сатаны. До того как Бог начнет творить мир Словом, Бог-Сын выполнит общеинженерный замысел:
Вот, прекратя пылающих колес

Вращенье, взял он циркуль золотой, —

Изделие Господних мастерских, —

Чтоб рубежи Вселенной очертить

И прочих созидаемых вещей;

И, в центре острие установив,

Другим концом обвел в кромешной тьме

Безбрежной бездны — круг и повелел:

  • До сей черты отныне, мир, прострись!

Твоя окружность и граница— здесь!— 224—231.
Бог Словом творит мир, отделяя Свет от Тьмы (242—248), Твердь от Вод, населяет мир растениями, рыбами и животными. В седьмой день творения вместо Слова звучит музыка (592—599).

Заканчивается книга славословием Всевышнего, в котором одним из наиболее великих его качеств называется способность обращать зло во благо.

Книга VIII. Адам рассказывает Архангелу о своих первых впечатлениях от мира, о том, как знание о мире и природе ве­щей входило в него. Он задается вопросом о сущности Знания. Архангел говорит ему о мудрости устройства мира, о непости­жимости Божественного замысла и о бесполезности попыток познать то, что не дано узнать Человеку Богом, о мудрости не­ведения, умении «не отравлять / Тревожным суемудрием — ус­лад / Блаженной жизни». Бог позволяет лишь догадываться лю­дям об устройстве мира и приоткрывает свои секреты, смеясь над потугами людей разобраться в них:
Все мирозданье предоставил Он

Любителям догадок, может быть,

Над ними посмеяться возжелав,

Над жалким суемудрием мужей

Ученых, над бесплодною тщетой

Их мнений будущих, когда они

Исчислят звезды, создавать начнут

Модели умозрительных небес

И множество придумывать систем,

Одну другой сменяя, им стремясь

Правдоподобность мнимую придать. — 72—82.
В разговоре с Богом Адам, наблюдая парность всех существ, спрашивает о своем одиночестве и получает ответ о том, что создан по подобию Божию, а он един. Адам сомневается в справедливости услышанного (но его сомнение находится в пределах веры) и утверждает, что Божественная природа со­вершенна и самодостаточна, а человеческая ищет подобного себе. Бог творит для него Еву. Адам размышляет о природе зем­ной Любви, ее человечности.

Книга IX. Автор определяет свою поэму как героическую и трагическую (29—30, 40—41).

Сатанинское рассуждение об обретении Власти в корне отли­чается от того, что говорил о природе Власти Серафим Абдиил:

Жаждущий достичь

Вершины власти должен быть готов

На брюхе пресмыкаться и дойти

До крайней низости.

Who aspires must down as low

As high he soared, obnoxious, first or last,

To basest things. — 169—171.
Вживаясь в Змея, Сатана встречает Еву и лживо сообщает ей о том, что вкушал плоды с Древа Познания и не только не умер, но и обрел дар Слова. Ева поддается искушению. Более всего ей хочется стать мудрой. Она собирается скрыть свой посту­пок от Адама, блаженствовать одна и быть знающей. Но ее суще­ствование отравляет мысль о том, что она, вероятно, как это было обещано, стала смертной, может умереть, а для Адама со­творят другую жену. У нее вызревает решение: Адам должен раз­делить ее участь. Адам сражен признанием Евы, но готов умереть вместе с ней. Земля стонет при грехопадении (782—784).

До грехопадения Адам определяет сущность природы чело­века и говорит о невозможности проникновения Зла помимо его собственной воли:

The danger lies, yet lies within his power;

Against his will he can receive no harm.

But God left free the Will; for what obeys

Reason is free; and Reason he made right,

But bid her well beware, and still erect,

Lest, by some fair appearing good surprised,

She dictate false, and misinform the Will

To do what God expressly hath forbid. — 349—356.

Книга Х. На Небесах печалятся по поводу грехопадения Че­ловека, но скорбь растворяется в глубоком сострадании и не нарушает блаженства. Изменения происходят в человеческой природе:
Love was not in their looks, either to God

Or to each other, but apparent guilt,

And shame, and perturbation, and despair,

Anger, and obstinacy, and hate, and guile. — 111—114.

Бог провозглашает вечную вражду между людьми и змеями. Назначает Адаму добывать хлеб в поте лица, а Еве рожать в му­ках. Бог-Сын одевает людей в шкуры умерщвленных животных.

Разделенные огромными расстояниями с Сатаной, Грех и Смерть чувствуют, что им пора покинуть Ад и двинуться на Землю, и выстраивают крепчайший мост, соединяющий Ад и Землю. Грех считает, что, отвергнув мир, Творец отдал его во власть Сатаны и теперь ему придется делиться своей властью.

Сатана возвращается в Ад, держит речь в тронном зале и ждет рукоплесканий, но вместо этого слышит шипение обра­тившихся в змей своих соратников.

Бог говорит о том, что должен впустить в мир Смерть, что­бы «всю мерзость вылизать и грязь пожрать» (629—632). С при­ходом Смерти в мир «зверь восстал / На зверя, птицы кинулись на птиц, / И рыбы ополчились против рыб». По повелению Бога ангелы сдвигают на 20 градусов ось Земли, отчего меняется климат, воцаряются засухи и стужи.

Адам казнится своей участью и упрекает Бога в том, что не просил его о своем создании, и готов молить о превращении в прах. Но он понимает, что ему придется принять теперешние условия жизни, которые он считает безмерно трудными. Он со­знает, что не принял бы подобных упреков от собственного сына, так как производил бы его на свет не желанием, а есте­ством: "Yet him not thy election, / But natural necessity, begot" — 764—765. Адам пытается осознать, что такое небытие и каковы соотношения между Богом и Смертью: если Бог — творец всего сущего, мог ли он произвести на свет Смерть: "lest all I cannot die (...)/ who knows / But I shall die a living death? / Can he make deathless death?" — 783, 787—798. Приходит осознание того, что стать смертным — это не значит перестать существовать в мо­мент грехопадения, а жить с ужасающим чувством конечности собственного бытия: "death be not one stroke, as I suppo­sed, / Bereaving sence, but endless misery." — 809—810.

Ева готова умолять Небеса о том, чтобы наказана была лишь она одна. Она предлагает Адаму не иметь потомства, «прожорливую Смерть перехитря», или покончить с собой без малодуш­ного ожидания Смерти. Но Адам вспоминает: Богом назначено, что потомство Евы размозжит голову Змия, значит, чтобы ото­мстить Сатане, нельзя отказываться от наследников.

Книга XI. Сердца четы просветляются. Бог-Сын говорит о том, что плоды, выстраданные и рожденные сердцем человека, ценнее плодов на любом из райских деревьев. — 22—30. Бог дает понять, что лишает Человека блаженства не из жестокости, а для того, чтобы врачевать тот изъян, который возник при гре­хопадении. — 57—71. И Смерть отсрочена для того же: «Много дней / Даровано тебе, дабы ты мог, / Раскаявшись, посред­ством добрых дел / Исправить зло». — 254—255. При этом Чело­веку дается совет «Чересчур / Не прилепляться всей душой к вещам, / Которыми не вправе обладать». — 288—289.

Для того чтобы научить Адама быть мудрым в земном бытии, Архангел Михаил являет перед ним картины будущего, жизнь на Земле до Великого Потопа, пороки, которым станет предаваться человечество, множество смертей, которые придется пережить. И рассказывает об искусстве жить. Самое жестокое, что ждет Челове­ка, — необходимость пережить свою молодость, красоту и силу. Жизнь из него будет уходить по капле. Научиться жить — значит уметь не влюбляться в жизнь, но и не ненавидеть ее: "Nor love thy life, nor hate, but what thou liv'st / Live well." — 553—554. Главное — помнить, что он «создан / Для высшей цели, чистой и святой» (to nobler end, / Holy and pure, conformity divine." — 607—608). Архан­гел показывает Адаму жизнь стана «мастеров и чтителей искусств», которые между тем «пренебрегают / Своим Творцом» и отвергают его дары. Архангел видит их «источник бед / В изнеженности жен­ственной мужчин, / Которым нужно (...) / Врожденное достоин­ство хранить». — 634, 636. Затем Адаму предстоит увидеть племя воителей, которые совершают «дела великого геройства, но отвер­гнув правдивые достоинства», и как справедливый акт он воспри­нимает насыпаемый Богом Великий Потоп.

Книга XII. Архангел Михаил продолжает свой рассказ о зем­ном существовании людей, о сути грехопадения и новых прегре­шениях перед Богом. Он говорит о том, как люди задумают штур­мовать Небеса, возжелав сравняться с Богом, начнут строить Ва­вилонскую башню, за что Бог накажет их, смешав языки, послав многоязычье и разноголосье непонятных слов. — 370—379.

Архангел объясняет Адаму, что врачеванье изъянов, порож­денных грехопадением, будет болезненным. В ответ на то, что Человек отверг дарованную ему высшую истинную Свободу добровольного служения силам Небес, «Бог / В расплату подчи­нит его извне / Тиранству самозваных вожаков». Людей «Лишат свободы внешней, вслед за тем, / Когда они утратят, согре­шив, / Свободу внутреннюю».

Законы, установленные Богом, лишь высвечивают грехов­ность Человека, но не искореняют грехов и не искупают их. Ис­купление может принести только праведная кровь, пролитая за грешников. — 284—290. Законы существуют только для земной жизни и готовят к восприятию извечной Истины при переходе от плоти к духу,— 297—299, — когда вся Земля вновь станет Раем, который превзойдет Эдем. — 463—465.

Архангел Михаил и Адам утверждают и восхваляют способ­ность Бога, названную в конце VII книги, преображать Зло в Добро. — 487—489, 565—573. Адам признает высшим благом «Повиновение, любовь и страх / Лишь Богу воздавать (...) толь­ко от него / Зависеть». — 561—564. Понимание этого Архангел Михаил объявляет высшим Знанием:

Постигнув это — знаньем овладел

Ты полностью и не питай надежд

На большее, хотя бы имена

Всех звезд узнал и всех эфирных сил,

Все тайны бездны, все, что создала

Природа, все, что в Небе, на Земле,

В морях и воздухе сотворено Всевышним. — 575—581.
И призывает Адама подкрепить это Знание делами и Любо­вью к ближним — «она — душа / Всего». — 583. Архангел назы­вает качества, с помощью которых Человек, утративший Рай, сможет обрести «иной / Внутри себя, стократ блаженный Рай»:
Only add Deeds to thy knowledge answerable; add faith;

Add virtue, patience, temperance; add love,

By name to come called Charity, the soul

Of all the rest: then wilt thou not be loth

To leave this Paradise, but shalt possess

A Paradise within thee, happier far. — 581—587.

Ева рассказывает о сне, навеянном ей Богом, дарующем ус­покоение. — 611—614. Она считает благом покинуть Рай вместе с Адамом: «Остаться же одной — равно / Утере Рая». Адам и Ева «Как странники, (...) рука в руке» покидают Рай: "They, hand in hand, with wandering steps and slow, / Through Eden took their solitary way." — 648—649.

  • Концепция Бога в поэме:

  • Справедливый. IV, 997-1000.

  • Всемогущий. II, 362-366, III, 372-374, 377.

  • Всевидящий.

  • Способный обращать Зло в Добро. VII, XII, 561—573.

  • Концепция Человека. IV, 287, 321, 360, V, 497, 524-534. IX, 344-356.

  • Человеческое достоинство. IV, 489—491, 618—619, XII, 69-71.

  • Свобода воли. XII, 79—95, 561—573. Законы, данные Бо­гом. XII, 284-290, 297-299.

  • Предназначение женщины. IV, 635—648.

  • Человеческая красота. IX, 452—465.

  • Значение сна. IV, 801-817, V, 107-123, XII, 595-596, 611-614.

  • Значение молитвы. V, 471—490.

  • Отношение к Власти. VI, 176-186, IX, 168-171, XII, 575-582.

  • Отношение к Знанию. VII, 103-106, 121-130, VIII, 66-69-80. 100-110, 120-140, 182-187.

  • Человек осознает себя. VIII, 251—280.

  • Человек обретает речь. VIII, 271.

  • Отношение к Любви. I, 567-620, IX, 483-487, X, 111-114, 145, XII, 581-589.

  • Изменение в природе Человека при грехопадении. IX, 1053-1058.

  • Изменения во взаимоотношениях полов. X, 898—908.

  • Природа Смерти.

  • Приход Смерти в мир. X, 710—715.

  • Адам о Смерти. X, 783—820.


1. Стремление к универсализму как характерная тенденция английского поэтического мировидения XVII века.

  • Описание Вселенной в поэме. III, 418, 541, V, 620—627..

  • Представление о пространстве, способном творить новые миры. I, 650.

  • Описание Земли как космического объекта (IV, 591, IX, 99—118), реагирующего на изменение природы человека. IX, 782—784. Изменения после грехопадения. X, 668—675, 710—712.

2. Опираясь на авторское жанровое определение поэмы как героической (IX, 40—41) и на установки, сделанные в Проло­ге, определите основной ее предмет, тему, идею.

3. Поэма как синтетический жанр, соединяющий черты дра­мы, лирики и эпоса.

  • Основной конфликт произведения:


  • традиции моралите: внешний, вынесенный по отноше­нию к Человеку конфликт Добра и Зла;

  • переход от моралите к трагедии: перенесение конфликта внутрь Человека при грехопадении. Зло проникает в Человека. Конфликт Веры и Сомнения; разлад Чувства и Мысли;

  • «срединное» положение Знания в отношении к Добру и Злу;

  • шекспировские традиции в использовании риторических приемов в монологах:

  • падшие ангелы на совете Сатаны. I, 244—249—264. IX, 680-779;

  • монолог Змия, искушающего Еву;

  • авторские комментарии как ремарки;

  • характеристика персонажей через поступок.


  • эпическая принадлежность к роду, желание и обязанность его защищать;

  • повествовательность, образ автора;

  • гиперболизм как показатель эпичности:

  • пространственно-временной масштаб повествования;

  • титанизм образов. VI, 220.


  • внимание к внутреннему состоянию персонажей, миру чувств и эмоций;

  • соотнесенность состояний Человека и Природы;

  • традиции английской поэзии в лирических отступлениях поэмы;

  • сочетание описательность с авторской оценкой как раз­работка эмблематизма в поэзии;

  • грехопадение как переход от пасторали к трагедии (воз­можность комического выхода: антипасторали как пародийный жанр XVII века).

  • Сочетание образов христианской и языческой мифологии как показатель признания единства и историчности поиска Ис­тины человечеством.

4. Система сравнений и противопоставлений в поэме. Парал­лелизм образов.

  • Природа и Хаос. II, 1051.

  • Физическая слепота и внутреннее прозрение. IV, 50—60.

  • Соотнесенность образа автора с образом сказителя гоме­ровского эпоса.

  • Разработка шекспировских парадоксов: внутреннего про­зрения ослепленного Глостера и обретения понимания поте­рявшим рассудок Лиром.

  • Сомнение и Вера. Сомнение как путь к измене. IX, 1140— 1142.

  • Творящее Слово Божества— VII, 171—242— и рукотворность созданий человека и Сатаны.

  • Строительство дворца Сатаны. I, 670—675.

  • Создание оружия Сатаны. I, 725, VI, 472—491.

  • Щит Сатаны. II, 282—290.

  • Сатанинская боязнь небытия — I, 253—263 — и готовность Сына-Бога пожертвовать собой ради спасения Человека.

  • Сон Евы, внушенный Сатаной — V, — и сон, навеянный Богом- XII, 611-614.

  • Слово и Музыка. Седьмой день творения.

5. Слово, Имя, Число и Время в поэме.

  • Творящее Слово. VII, 171—242.

  • Невыразимое. V, 564-566, 571-576, VII, 113-118.

  • Кто дает названия вещам:

  • Бог.

  • Имена, стертые для Вечности. VI, 373—385.

  • Человек. VIII, 349-356.

  • Неназываемость Божества. VIII, 351.

  • Миф о Вавилонской башне в поэме. XII, 13—62.

  • Число. VIII, 36-38.

  • О парности, единичности и одиночестве. VIII, 364—366, 369-375, 380-391, 419-421-430.

  • Непередаваемость божественной скорости через Число и Время. X, 90—91.

  • Связь Времени со Смертью. X, 606.

6. Разработка ренессансной проблематики в поэме:

  • проблема разграничения и узнавания Добра и Зла II 624-629;

  • обсуждение способов борьбы со Злом. IX, 756—759 IV 846-847;

  • опасность Сомнения. Проблема острого ума.

  1. Концепция греховности. Лики Зла. Совет Сатаны.



Слово в поэме становится самостоятельным персонажем. Принадлежа Богу, оно, как и Свет, является его атрибутом. В VII книге Архангел Рафаил рассказывает Адаму о том, как Бог Словом творил мир, одновременно давая имена важнейшим вещам и явлениям:

"Let there be light!" said God; and forthwith light

Ethereal, first of things, quintessence pure,

Sprung from the deep, and from her native East

To journey through the aery gloom began,

Sphered in a radiant cloud — for yet the Sun

Was not; she in a cloudy tabernacle

Sojourned the while. God saw the light was good;

And light from darkness by the hemisphere

Divided: light the Day, and darkness Night,

He named. - VII, 243-252.

Таким образом, оказывается, что Божественное творящее Сло­во качественно отличается от имени, дающегося вещи, — того сло­ва, которое даруется Богом разумным существам и в том числе Че­ловеку. Архангел объясняет Адаму словами, как создавался мир, но его слова в отличие от Божественного Слова не творят, а лишь описывают сотворение. При этом Архангел признает, что словом, данным Человеку и понятным Человеку, невозможно описать ту мощь, которой обладает Божественное Слово, ту связь, которая существует между Словом Творца и называемым им предметом или явлением. Ни числом, ни словом нельзя описать ту скорость, с ко­торой Слово обращается в предмет или явление:
The swiftness of those circles attribute,

Though numberless, to his omnipotence,

That to corporeal substances could add

Speed almost spiritual. — VIII, 107—110.

Об этой же внезапности (sudden apprehension — VIII, 354) го­ворит Адам, рассказывая о том, как в него входило понимание вещей при знакомстве с миром. И так же, как Архангел, Адам ут­верждает, что не все Божественное может быть выражено словом: Адаму дано ощущать счастье бытия, но не дано выразить свое со­стояние в слове (I ... feel that I am happier than I know. — VIII, 282).

Та же трудность возникает, когда Архангелу нужно расска­зать по просьбе Адама о битве Небес с полчищами Сатаны:

how shall I relate

To human sence th' invisible exploits

Of warring Spirits? — V, 564—566.

Мильтон заставляет Архангела найти выход в сравнениях — поэтическом приеме, активно разрабатывавшемся поэзией средневековья и Возрождения. И использовать при этом знако­мое и отработанное обоснование:

what surmounts the reach

Of human sense I shall delineate so,

By likening spiritual to corporal forms,

As may express them best — though what if Earth

Be but the shadow of Heaven, and things therein

Each to other like, more than on Earth is thought? — V, 571—576.

Разделение Слова на Божественное и Человеческое, видимо, служило воплощению общего замысла Творца, который умышлен­но отделил Небесное от Земного для того, чтобы, по словам Рафа­ила, не искушать Человека и пресекать его самонадеянность в стремлении к пониманию того, что им не может быть осознанно:
God, to remove his ways from human sense,

Placed Heaven from Earth so far, that earthly sight,

If it presume, might err in things too high,

And no advantage gain.— VIII, 119—122.

Архангел говорит Адаму о том, что мудрость состоит в том, чтобы «Не отравлять / Тревожным суесловием услад / Блажен­ной жизни, от которой Бог / Заботы и волненья удалил, / Им повелев не приближаться к нам, / Доколе сами их не привлечем / Мечтаньями пустыми и тщетой / Излишних знаний». «Суетная мысль, / Неукрощенное воображенье» (VIII), — вот что мешает Человеку быть счастливым. Рафаил пытается научить Человека правильному обращению со словом. И основой его поучения ста­новится совет не ставить перед собой ненужных вопросов.

Придя с поручением ответить на вопросы Адама, некоторые сведения о строении мира Архангел передает в вопросительной форме, как догадку, которую стоит осмыслить, додумать:

What if the Sun

Be centre to the World, and other stars,

By his attractive virtue and their own

Incited, dance about him various rounds? — VIII, 122—125.

Архангел пользуется человеческим словом, не творящим, а описывающим. И делает он это мастерски: движение, динамику, цвет, запах обретают в его рассказе творимые Создателем пред­меты. Его умение рассказывать о виденном, насыщенность рас­сказа Архангела деталями, с одной стороны, делают очевидным, что он присутствовал при Творении Мира, все происходило на его глазах, с другой, сближая позиции Адама-слушателя и чита­телей поэмы, позволяет им в подробностях представить процесс создания Земли. Живописность рассказа Архангела Божествен­на — он не играет Словом, но стремится быть точным.

Творец не только одаривает Человека словом, но и доверя­ет ему право давать названия вещам. Адам рассказывает о своих первых ощущениях и впечатлениях о мире, о потребности го­ворить и ее обретении:

То speak I tride, and forthwith spake;

My tongue obeyed, and readily could name

Whater'er I saw. — VIII, 271—273.
Вместе с называнием, утверждается в рассказе Адама, при­ходило и понимание сути вещей, дающееся Богом:
I named them as they passed, and understood

Their nature; with such knowledge God endued

My sudden apprehension. — VIII, 352—354.
Адаму не удается назвать лишь Творца, поскольку ни одно из приходящих к нему имен не объемлет всей его сути, не вме­щает его полностью. И Адам обращается к Создателю с вопро­сом о том, как следует его именовать:
"О, by what name — for thou above all these,

Above mankind, or aught than mankind higher,

Surpasses! far my naming — how may I Adore thee.

Author of this Universe..." — VIII, 357—360.

Знание имен вещей не всегда является гарантией знания сути, постижения истины. Вспомним о том, что Архангел Ми­хаил считал более важным понимание Человеком необходимо­сти добровольной подчиненности Божественному началу, чем умение называть по именам звезды и миры:
This having learned, thou hast attained the sum

Of wisdom; hope no higher, though all the stars

Thou knew'st by name, and all th' ethereal powers,

All secrets of the deep, all Nature's works,

Or works of God in heaven... — XII, 575—579.
Но порой имя приоткрывает суть явления, дарует понимание истины. Так, рассказывая о том, как Адам должен стремиться к искуплению и выстраивать Рай в своей душе, Архангел Михаил объявляет, что сделать это можно с помощью Любви, но той, что зовется милосердием, Любовью к ближнему: "add love, / By name to come called Charity." — XII, 583—584. Это не любовь к себе, не любовь к женщине и не любовь к жизни, а скорее, лю­бовь к своим обязанностям — способности помогать, облегчать жизнь близких и радовать их. На слух Charity созвучно слову Cherubim (херувим — евр. Kerubim — ангел-страж). Стать стражем жизни, ангелом-хранителем своих близких— участь, достойная Человека, — вот о чем говорит суть слова, не равного слову Love, у которого есть свой круг употребления. Слово созвучно и с греч. хариты, значение корня слова то же — «милость», «доб­рота». Так называли благодетельных богинь, дочерей Зевса.

Судьба Слова в поэме драматична. То слово, которым ода­рены Творцом разумные существа, принадлежит ангелам, в том числе и падшим.

Говорящий Сатана — особо драматичная фигура, принци­пиально отличающаяся от дантевского Люцифера, страшного, но бессловесного. Люцифер у Данте лишен Божественного ат­рибута — слова, хотя в изображенном им аде возможен Свет и огни, которые отсутствуют в мильтоновском царстве Тьмы. Ког­да падшим ангелам удается осветить дворец Сатаны, они раз­жигают искусственные огни — чадящие и зловонные, не имею­щие отношения к Божественному Свету. Но все падшие ангелы наделены даром слова, и вся глубина их падения выражена в слове, в решимости играть им, обращая его во зло. Именно игра словом составляет суть трагедии падения, и, именно играя сло­вом, падшие ангелы утверждаются в грехе, оправдывая себя в своих собственных глазах.

Мастерство автора поэмы в воссоздании ложного величия отлученных от Высшей Гармонии падших ангелов было столь высоко, игра словом выступающих на совете Сатаны столь ис­кусной, что обмануло английских романтиков, которые посчи­тали, что Мильтон выступил сторонником Сатаны, воспев, а не осудив его.

Речи Архангела Рафаила, живописующего Сотворение Мира, и падших ангелов, ищущих правоту в своем злодеянии. становятся иллюстрацией ренессансного спора о природе крас­норечия: призвано ли искусство слова прояснять мысль, делать ее яркой и доказательной, или оно лишь уводит от сути, затем­няя истину. Спор заканчивался утверждением того, что красно­речие не может быть ни дурным ни благостным само по себе, но служит дурным или благим целям и людям.

Мильтоном оказывается решенной и более сложная задача. Ему удается выявить и продемонстрировать особые свойства Слова:

1. Оставаясь по своей природе Божественным, Слово не мо­жет лгать. Используемое для Лжи Слово проговаривается Прав­дой. Словом нельзя обмануть разумное существо помимо его собственной воли, его собственного желания быть обманутым. Пушкински легкое «Я сам обманываться рад» в поэме Мильтона оборачивается угрюмым настаиванием Сатаны на своей Лжи, трагически отчаянной попыткой Молоха не лгать самому себе и прямо ответить на вопрос, что значит небытие, которое может стать реальной угрозой для повторно штурмующих Небе­са бессмертных; изобретательной гибкостью риторики Маммона, стремящегося «вред / На пользу обернуть». — I, 249—264; кокетливым безрассудством Евы, которое выразилось в ее же­лании попробовать Ложь на вкус.

Обратимся к монологу Маммона на совете Сатаны. — I, 229—283. Аргумент за аргументом он находит и пускает в ход для того, чтобы оправдать свою трусливую позицию: не стоит воевать с непобедимым противником. Он находит красивый ход, позволяющий сохранить достоинство: не нужно штурмо­вать Небеса, нужно выстраивать новую мирную жизнь и черпать благо в самих себе:

Let us not then pursue,

By force impossible, by leave obtained

Unacceptable, though in Heaven, our state

Of splendid vassalage; but rather seek

Our own good from ourselves... — II, 249—253.
Высокая, достойная позиция? Но Слово начинает его вести за собой, и Маммон проговаривается: "and from our own / Live to ourselves." — II, 253—254. И в этой «жизни для себя» проры­вается весь трагизм богооставленности, отлученности от выс­шей гармонии, доказательством которой станет монументаль­ный, великолепный, но лишенный красоты (как начала Боже­ственного), возведенный падшими ангелами дворец Сатаны. Позиция, которую сформулирует Маммон, — «жить для себя» —

противоречит установке эпической поэмы на принадлежность к роду и желание его защищать, она опасна даже в стане Сата­ны, который становится самостоятельным кланом, требующим единения. Эта установка окажется противопоставленной и той, которую Архангел Михаил посоветует взращивать в душе Ада­му, той самой Charity — милосердию, способности жить для другого, одновременно чувствуя и помня, что твое существова­ние исполнено высшего смысла: посвящено обретению утра­ченной гармонии.

2. Слово может быть использовано во зло. Им можно подтол­кнуть к Сомнению, которое собьет с пути Веры. Слово, исполь­зованное для Лжи, непременно порождает все новую и новую Ложь. Однажды послужив Лжи, Слово начинает менять концеп­цию мира и творить новый, ложный мир, в котором меняются все устои и понятия.

Мильтон творит и разрабатывает миф о Божественном Слове и чувствует себя принадлежностью этого мифа. В поэме возникает образ автора — служителя Божественного Слова. Свидетельством тому использование в Прологе поэмы одичес­кого мифа о поэтическом восторге. Автор ищет боговдохновленности не в молитве и не в медитации. Он обращается к Не­бесной Музе и заручается поэтической традицией, осознает свою причастность к ней и тем самым распространяет на лю­бое поэтическое слово такие качества, как истинность и прав­дивость.

Нечто парадоксальное возникает в тексте поэмы, когда, рассказав с высоким поэтическим мастерством в VI книге о битве Небесных ратей с полчищами Сатаны, в начале IX книги Мильтон заявляет: «Наклонности мне не дано описывать вой­ну» (Not sedulous by nature to indite / Wars. — IX, 27—28). И в этом выражается не неумение взглянуть на свое произведение как на завершенное целое и свести воедино отдельные пропи­санные части. Так проявилась неукоснительная потребность чет­ко обозначить наиболее важную тему поэмы: не битва в ней главное, не открытое противостояние. Определяя свою поэму как героическую (IX, 20—37), Мильтон отделяет себя и свое творение от традиционных героических поэм, для которых «единственным досель предметом» воспевания были воинские подвиги. Главное для автора суметь сказать о внутреннем величии, заключающемся в способности не лгать самому себе. Тако­вым обладает Сын Творца, который не задумываясь предлагает свою жизнь в обмен на спасение Человека. За его верой в то, что Отец его не покинет, воскресит, вернет, стоит не изворот­ливое малодушие, не лукавство, а сила.

Для введения в более широкий литературно-художествен­ный контекст поэмы Дж. Мильтона и выявления ее своеобразия в разработке избранной автором проблематики разговор может быть продолжен, круг проблем расширен и углублен. Для рас­смотрения может быть предложен любой из вопросов, сформу­лированных как дополнительные.

Вопросы компаративного плана призваны оттенить как жан­ровое своеобразие поэмы, так и особенности конкретно-истори­ческого момента ее создания. Отличия концепций греховности Данте и Мильтона позволяют судить о том, какие изменения про­изошли в общественном сознании в отношении общечеловечес­ких проблем и ценностей, и о том, что отличает взгляд на челове­ка XVII века от взгляда средневекового. Сопоставление позволяет почувствовать то, что две точки зрения требуют различных худо­жественных средств для своего воплощения. Сопоставительный анализ может быть продолжен по пути выявления жанрового сво­еобразия каждого из произведений, сопоставления своеобразия их проблематики и средств художественной выразительности.

Данте Алигьери. Божественная комедия,

Марло К. Трагическая история доктора Фауста.

Гете. Фауст.

Клопшток. Мессиада.

Байрон Дж. Каин.

Лермонтов М.Ю. Демон.

Булгаков М. Мастер и Маргарита.


  • Найдите описание Ада у Мильтона. — I, 60—71, 180—183, 222-238, 295-313, II, 294-298, IV, 508, 146-153 (Врата Ада -II, 643).

  • Сравните описание Ада у Мильтона с его описани­ем у Данте.

  • Что говорит Мильтон о месте нахождения Ада. — I, 71-75, IV, 20-24, 75, X, 320-322, 694.

  • Вспомните, что говорит о месте нахождения Ада Мефистофель у К. Марло.

  • Найдите описание Сатаны в «Божественной комедии» Данте.

  • Сравните его с образом Сатаны у Мильтона.

  • Трактовка образа мильтоновского Сатаны английс­кими романтиками. Сатана в изображении У. Блейка, С.Т. Кольриджа и Дж.Г. Байрона. Концепция образа.

  • Классификация грехов. Ее возможность и актуаль­ность.

  • Рай в изображении Данте и Мильтона. Своеобразие точек зрения.


1. Мильтон Дж. Потерянный рай. Стихотворения. Самсон-борец/ Пер. Арк.Штейнберга; Вступ.ст. А.А. Аникста. — С. 5—24. Примеч. Одаховской. - М., 1976, 1982.

2. Milton J. Paradise Lost//Milton J. The Works. — Wordsworth ed., 1994.-P. 111-385.

3. John Milton: Introductions/Broadbent J. — Cambridge, 1973.

4. John Milton: Introductions/Daniells R., Dixon Hunt J., Maynard W. - L., 1973.

5. Milton/Ed. Rudrum A. - L., 1968.

6. Milton: The Critical Heritage/J.T. Shawcross. — L., 1972.

7. Samuel H.M. Plato and Milton. — Ithaca, 1974:

8. Sater E.B. The Use of Contraries: Milton's Adaption of Dialectic in "Paradise Lost." - Ariel (Calgary), 1981. - V. 12. - № 2. - P. 55-69.

9. Stein Gabriele. How Things Were Done with Words//John Palsgrave as Renaissance Linguist: A Pioneer in Veracular Language Description. — Oxford, 1997.

10. Tillyard E.M.W. Milton. - L., 1966. - f. 1930.

11. Ганин В.Н. Мильтон Дж.//Словарь литературных персонажей. — М., 1997.-С. 252-266.

12. Маковский М.М. Язык— Миф— Культура: Символы жизни и жизни символов. — М., 1996. — С. 250—253.

13. Михайлов А.В. Литература и философия языка//Логос: Философско-литературный журнал. — 1997. — № 8. — С. 52—68.

14. Самарин P.M. Творчество Джона Мильтона. — М., 1964.

15. Чамеев А.А. Джон Мильтон и его поэма «Потерянный рай». — Л„ 1984.

  • Подумайте над тем, как соотносится мильтоновское от­ношение к Слову с тем, что об этом пишет современный фи­лолог:

...слова не желают и не могут поступать в полное наше распоря­жение... Бывает такая духовная сфера, которая хранит сама себя, ко­торая умеет хранить себя от человека, которая в отличие от овеществленных знаний, книг, всяких прочих культурных достояний не да­ется до конца в руки человеку. Будь все иначе, человек, вне всякого сомнения, поступил бы со словом точно так же, как поступает он со зданиями, картинами и книгами, вообще со всяким достоянием, кото­рое оказывается в его руках, в его распоряжении, — он растрепал, исковеркал, испоганил бы слово, подверг его всем мыслимым и не­мыслимым унижениям, уничтожил бы все, что бы только захотел. Он именно это, впрочем, и производит со словом — однако лишь по мере своих возможностей, лишь по мере того, насколько он допущен к слову и в слово. Итак, есть духовная сфера, которая умеет хранить сама себя, и эта сфера есть слово. На него мы и можем возлагать всю свою надежду, при этом крепко задумываясь над тем, откуда же берется в слове эта неприступность, это его самовольное самостоя­ние. Сберегая свою духовность, мы можем с надеждой воззреть на Слово, являющее нам пример крепости.

Именно ключевым словам культуры принадлежит прежде всего такая способность сохранять себя в неприступности и непритронутости.

Михайлов А.В. Литература и философия языка// Логос: Философско-литературный журнал. — 1997. — № 8. - С. 62-63.



Without Contraries is no progression. Attraction and Repulsion, Reason and Energy, Love and Hate, are necessary to Human existence.

From these contraries spring what the religious call Good and Evil. Good is the passive that obeys Reason. Evil is the active springing from Energy.

Good is Heaven. Evil is Hell.

NOTE: The reason Milton wrote in fetters when he wrote of Angels and God, and at liberty when of Devils and Hell, is because he was a true Poet, and of the Devil's party without knowing it.

As I was walking among the fires of Hell, delighted with the enjoyments of Genius, which to Angels look like torment and insanity, I collected some of their Proverbs; thinking that as the sayings used in a nation mark its character, so the Proverbs of Hell show the nature of Infernal wisdom better than any description of buildings or garments.

When I came home, on the abyss of the five senses, where a flat-sided steep frowns over the present world, I saw a mighty Devil folded in black clouds, hovering on the sides of the rock: with corroding fires he wrote the following sentence now perceived by the minds of men, and read by them on earth:

How do you know but ev'ry Bird that cuts the airy way,

Is an immense World of Delight, clos'd by your senses five?

I was in a Printing house in Hell, and saw the method in which knowledge is transmitted from generation to generation.

In the first chamber was a Dragon-Man, clearing away the rubbish from a cave's mouth; within, a number of Dragons were hollowing the cave.

In the second chamber was a Viper folding round the rock and the cave, and others adorning it with gold, silver, and precious stones.

In the third chamber was an Eagle with wings and feathers of air: he caused the inside of the cave to be infinite; around were numbers of Eagle-like men who built palaces in the immense cliffs.

In the fourth chamber were Lions of flaming fire, raging around and melting the metals into living fluids.

In the fifth chamber were Unnam'd forms, which cast the metals into the expanse.

There they were reciev'd by Men who occupied the sixth chamber, and took the forms of books and were arranged in libraries.

* * *

Any man of mechanical talents may, from the writings of Paracelsus or Jacob Behmen, produce ten thousand volumes of equal value with Swedenborg's, and from those of Dante or Shakespeare an infinite number.

But when he has done this, let him not say that he knows better than his master, for he only holds a candle in sunshine.



From his brimstone bed at break of day

A walking the Devil is gone,

To visit his snug little farm the earth,

And see how his stock goes on.


Over the hill and over the dale,

And he went over the plain,

And backward and forward he switched his long tail

As a gentleman switches his cane.


And how then was the Devil drest?

Oh! He was in his Sunday's best:

His jacket was red and his breeches were blue,

And there was a hole where the tail came through.


He saw a Lawyer killing a Viper

On a dunghill hard by his own stable;

And the Devil smiled, for it put him in mind

Of Cain and his brother, Abel.


He took from the poor,

And he gave to the rich,

And he shook hands with a Scotchman,

For he was not afraid of the


General burning face

He saw with consternation,

And back to hell his way did he take,

For the Devil thought by a slight mistake

It was general conflagration.



What needs my Shakespeare for his honoured bones,

The labour of an age in piled stones,

Or that his hallowed relics should be hid

Under a star-ypointing pyramid?

Dear son of memory, great heir of fame, 5

What need'st thou such weak witness of thy name?

Thou in our wonder and astonishment

Hast built thyself a live-long monument.

For whilst to th' shame of slow-endeavouring art,

Thy easy numbers flow, and that each heart 10

Hath from the leaves of thy unvalued book

Those Delphic lines with deep impression took,

Then thou, our fancy of itself bereaving,

Dost make us marble with too much conceiving;

And so sepulchered in such pomp dost lie, 15

That kings for such a tomb would wish to die.



К чему тебе, Шекспир наш бесподобный,

Величественный памятник надгробный?

Над местом, где твой прах святой зарыт,

Не надо строить вечных пирамид —

Заслуживаешь большего по праву

Ты, первенец молвы, наперсник славы.

В сердцах у нас воздвиг себе ты сам

Нетленный и слепящий взоры храм.

Тебя не обессмертило ваянье,

Но множатся твоих трудов изданья,

И глубиной дельфийских строк твоих

Ты так дивишь всех, кто читает их,

Что каменеем мы от восхищенья,

И мрамор нашего воображенья

Идет тебе на монумент такой,

Под коим рад бы спать монарх любой.

Пер. Ю. Корнева

X. Александр Поуп.

«Виндзорский лес»


1. Прочитайте первый отрывок из поэмы.

2. Приготовьте ответ на вопросы:

  • Александр Поуп о красоте и гармонии.

  • Взаимоотношения Природы, Человека и Искусства.


1. Сидорченко Л.В. Александр Поуп и художественные искания в английской литературе первой четверти XVIII века. — СПб., 1992.

2. Сидорченко Л.В. Своеобразие классицизма А. Поупа («Опыт о критике»)//Проблемы метода и жанра в зарубежной литературе. — Сб. ст./Н.П. Михальская. - М., 1983. - С. 3-18.

  1. Шайтанов И.О. Мыслящая муза. — М., 1989. — Разделы «В поис­ках цельности». — С. 121—193. «Традиция философского спора. Русский Поуп». — С. 194—203.

Thy forest, Windsor! And thy green retreats,

At once the Monarch's and the Muse's seats

Invite my lays. Be present, sylvan maids!

Unlock your springs, and open all your shades.

GRANVILLE commands; your aid, 0 Muses, bring!

What Muse for GRANVILLE can refuse to sing?

The groves of Eden, vanish'd now so long,

Live in description,and look green in song:

These, were my breast inspired with equal flame,

Like them in beauty, should be like in fame.

Here hills and vales, the woodland and the plain,

Here earth and water seem to strive again;

Not chaos-like together crush’d and bruised,

But, as the world harmoniously confused:

Where order in variety we see,

And where, though all things differ, all agree.


1. Прочитайте второй эпизод из поэмы.

2. Приведите примеры поэтических строк, описывающих водную стихию.

3. Обдумайте вопрос о том, в чем состоит своеобразие строк А. Поупа.
In that blest moment from his oozy bed

Old Father Thames advanced his reverend head;

His tresses dropp'd with dews, and o'er the stream

His shining horns diffused a golden gleam:

Graved on his urn appear'd the moon, that guides

His swelling waters, and alternate tides;

The figured streams in waves of silver roll'd,

And on her banks Augusta rose in gold;

Around his throne the sea-born brothers stood,

Who swell with tributary urns his flood:

First the famed authors of his ancient name,

The winding Isis, and fruitful Thame:

The Kennet swift, for silver eels renown'd;

The Loddon slow with verdant alders crown'd;

Cole, whose dark streams his flowery islands lave;

And chalky Wey, that rolls a milky wave;

The blue, transparent Vandalis appears;

The gulphy Lee his sedgy tresses rears;

And sullen Mole, that hides his diving flood;

And silent Darent, stain'd with Danish blood.


1. Прочитайте третий эпизод поэмы.

2. Сравните эпизод с пушкинским Вступлением к «Медно­му всаднику».
Hail, sacred peace! Hail, long expected days,

That Thames's glory to the stars shall raise!

Though Tiber's streams immortal Rome behold

Though foaming Hermus swells with tides of gold,

From Heaven itself though sevenfold Nilus flows,

And harvests on a hundred realms bestows;

These now no more shall be the Muse's themes,

Lost in my fame, as in the sea their streams.

Let Volga's banks with iron squadrons shine,

And groves of lances glitter on the Rhine,

Let barbarous Ganges arm a servile train;

Be mine the blessings of a peaceful reign (...)

The time shall come, when free as seas or wind

Unbounded Thames shall flow for all mankind,

Whole nations enter with each swelling tide,

And seas but join the regions they divide;

Earth's distant ends our glory shall behold,

And the new world launch forth to seek the old.

Then ships of uncouth form shall stem the tide,

And feather'd people crowd my wealthy side,

And naked youths and painted chiefs admire

Our speech, our colour, and our strange attire!


Шайтанов И.О. Чаадаев и Пушкин в споре о всемирности//Вопр. лит. - 1995. - Вып. VI. - С. 169-173, 190-195.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19