Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Чернышов М. Р. Жанр молитвы в русской и английской поэзии XIX века




Скачать 202.87 Kb.
Дата10.01.2017
Размер202.87 Kb.


Чернышов М. Р.
ЖАНР МОЛИТВЫ В РУССКОЙ И АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА
В поэтической молитве как произведении словесного искусства сливаются два вида духовного опыта поэта – эстетический и религиозный, и ее можно рассматривать в этих двух аспектах. Предмет нашего внимания в данной статье – молитва 19 века как литературный жанр, т.е. специфически организованный тип текста; нас интересует не “молитвенное начало”, присутствующее почти в любом хорошем лирическом стихотворении (ибо лирика “онтологически, по сути своей…соприродна молитве”1), а исторически по-разному сложившиеся в двух разных национальных культурах типы его речевой организации.

Под молитвой мы понимаем всякое, в частности вербальное, обращение к объекту, который осознается как сакральный, т.е. обладающий сверхъестественной сущностью. По-видимому, это один из древнейших речевых жанров (в бахтинском смысле), ставший литературным уже в первобытном фольклоре (заклинания духов). В системе европейских лирических жанров Нового времени молитва не была канонизирована теорией, как ода или элегия, но сам факт существования этого жанра подтверждается эмпирически. Поэтическая молитва расцвела в Ренессансе и барокко, а в классицизме бытовала в виде нескольких жестких жанровых разновидностей (гимн, подражание псалмам, духовная ода). В 19 веке произошла общая секуляризация мышления, однако это означало не конец, но усложнение религиозного чувства людей (и поэтов); вкупе с процессом распада системы классицистических жанров это привело к возникновению самых разнообразных жанрово-тематических вариантов поэтической молитвы.

Мы рассмотрели 272 русских и английских стихотворения 19 века, отнесенных нами к жанру молитвы по двум основным критериям: 1) грамматическая доминанта текста – обращение во 2-м лице; 2) сакральность адресата. Выяснилось, что в таких стихотворениях выделяются те же повторяющиеся содержательные мотивы, что и в канонических текстах Псалтири, православных молитвословов и англиканской The Book of Common Prayer. Вот основные: ситуация, обращение, прошение, покаяние, жалоба, благодарение, надежда, уверенность, обещание, восхваление, упрек (иногда доходящий до вызова), характеристика адресанта, адресата и их взаимоотношений. Часто эти мотивы пересекаются и их трудно отделить друг от друга (например, покаяние от жалобы или хвалу от характеристики Бога), но самостоятельность каждого подтверждается другими случаями. Полного набора этих мотивов, конечно, нет ни в одном произведении, даже в канонических молитвах. С другой стороны, ни один из мотивов не является обязательным, кроме обращения, и то лишь если понимать его широко, так как грамматический вокатив тоже нередко отсутствует.

Как оказалось, в обеих литературах есть немало стихотворений, которые построены на обращении к сакральному адресату и следовательно являются молитвами, но вряд ли могут быть отнесены к религиозной лирике в традиционном понимании. Дело в том, что поэтическое мышление часто сакрализует нерелигиозные объекты, включая их в молитвенную структуру. Такие молитвы можно назвать риторическими.

И в русской, и в английской поэзии 19 века встречаются обращения в молитвенной форме к языческим божествам. Наиболее универсальный адресат – Муза, к ней обращаются, например, Байрон, Языков, Фет. Другие случаи более индивидуальны. У Пушкина есть молитвы к Домовому, к Приапу, к Морфею; у Байрона – к Прометею; китсова “Ода к Психее”, в отличие от других его од, тоже воспроизводит структуру молитвы.

Английские поэты-романтики очень часто обращаются в стихах к явлениям природы, используя при этом и религиозную лексику. Общеизвестны пантеистические гимны Шелли к жаворонку, к Западному ветру; подобных мотивов много у Вордсворта, хотя они почти никогда не становятся у него доминирующими и жанрообразующими; а вот у не склонного в целом к пантеизму Колриджа есть “Hymn to the Earth” (“Гимн Земле”) и сонет 1820 года “To Nature” (“К Природе”) с обязывающим заявлением: “Thee only God!”2.

К риторическим молитвам можно также отнести обращения ко всевозможным абстрактным понятиям, свойственные практически всем романтикам: “Гимн интеллектуальной красоте” Шелли, “Ode to Duty” (“Ода к Долгу”) Вордсворта, “Sonnet to Peace” (“Сонет к Миру”) и “Sonnet to Sleep” (“Сонет к Сну”) Китса; воззвания к вольности в “Сонете к Шильону” Байрона; “Ode to Duty” (“Ода к Долгу”) и стихотворения к любви молодого Теннисона и т.д. В русской поэзии это явление не столь масштабно, хотя можно отметить отдельные случаи обращения к явлениям природы: “Аквилон” Пушкина, молитвы к ночи Шевырева и Фета. В России в 1820-е годы сложился иной тип риторической молитвы: ее сакрализованным объектом становится женщина как воплощение любви и красоты. Такие стихи есть у Веневитинова (“К моей богине”), Бенедиктова (“Благодарю”), Апухтина (“Волшебные слова”), Якубовича (“В минуты радости и горя…”), но основным подтверждением наличия такого особого эстетического явления для русского сознания выступает творчество Пушкина, у которого находим как и шутливые (“Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной”), так и совершенно серьезные молитвы, обращенные к женщине (“Предчувствие”). Такие стихи принадлежат к давней традиции так называемой “кощунственной поэзии”3; эпитет в этом словосочетании следует рассматривать как терминологический, а не оценочный. Характерный пример – стихотворение 1826 года “К**”:

Ты богоматерь, нет сомненья,

Не та, которая красой

Пленила только дух святой,

Мила ты всем без исключенья;

Не та, которая Христа

Родила, не спросясь супруга.

Есть бог другой земного круга –

Ему послушна красота,

Он бог Парни, Тибулла, Мура,

Им мучусь, им утешен я.

Он весь в тебя – ты мать Амура,

Ты богородица моя.

По жанровой структуре риторическая молитва практически идентична религиозной; по существу отличие состоит в том, что сакральность адресата осознается поэтом как некая условность, необходимая для достижения эстетической цели. Даже наиболее последовательный пантеист Шелли обращается к ветру не так, как, скажем, огнепоклонник к огню: молитва есть элемент пусть чисто индивидуального, но все-таки религиозного культа; здесь мы имеем дело в лучшем случае с культом эстетическим.

Явлением переходным от риторической к религиозной молитве можно считать молитвы ролевые – написанные от лица героя, явно отличного от самого поэта: мусульманина (“Подражания Корану” Пушкина и Ротчева), язычника (“Deo Ignoto” Боровиковского, “Молитва язычника” Мережковского), ребенка (“Little Jesus” (“Маленький Иисус”) Фрэнсиса Томпсона), человека другого пола, мифологического персонажа, исторической личности (“Сонет Св. Терезы” Козлова, “Песнь Прозерпины” и “Монолог Вечного Жида” Шелли) и т.д., - следовательно, в них автор не выражает собственный религиозный опыт, а пытается воспроизвести чужой, хотя может вкладывать сюда и свое религиозное чувство. Такие стихотворения очень распространены и в русской, и в английской поэзии, где они обычно следуют национальной традиции драматического монолога, основная эстетическая цель которого – охарактеризовать героя, в том числе и сатирически (например, в “Simeon Stylites” (“Симеоне Столпнике”) Теннисона; собственно ролевая молитва такую цель если и преследует, то не в первую очередь.

Еще одно переходное явление – несколько русских стихотворений (Тютчева, Трилунного (“Моя молитва”), Лермонтова (“Юнкерская молитва”), Языкова, Огарева – в английской поэзии мы таких не нашли), построенных на ироническом обращении к христианскому Богу – либо с нарочито приземленными просьбами (“Боже, вина, вина” - Языков), либо с откровенным вызовом, как у молодого Тютчева, пародийно обыгравшего знаменитую молитву преп. Ефрема Сирина: “”Не дай нам духу празднословья!” Итак, от нынешнего дня Ты в силу нашего условья Молитв не требуй от меня”. Это юношеское вольнодумство или старческий скепсис (“Лишай” Огарева написан в 1875 году) не означает серьезного богоборчества или атеизма: всем этим авторам принадлежат и искренние проникновенные молитвы – собственно христианские молитвы. Обратимся теперь к ним.

Это очень богатый и разнообразный материал, и мы сосредоточим внимание на тех случаях, когда один из перечисленных выше мотивов явно доминирует в структуре стихотворения, что дает основание выделять поджанры внутри общего жанра молитвы. Безусловно, самым распространенным мотивом как в русских, так и в английских поэтических молитвах является прошение. Семантическая структура и русского слова “молитва”, и английского “prayer” связывает само понятие именно с просьбой; обыденное сознание воспринимает молитву как прежде всего, если не исключительно, просьбу к высшим силам, так что религиозные мыслители (например, Иван Ильин) даже считают необходимым специально оговаривать несводимость молитвы к просьбе4. Но, в самом деле, этот мотив имеется практически во всех канонических молитвах и в очень многих является доминирующим. То же видим и в стихах. Просьбы поэтов к Богу очень многообразны, на основании их анализа можно делать выводы о специфике религиозного чувства того или иного автора. Предварительные обобщения такого рода применительно к русской поэзии сделаны в работах, например, В.Котельникова и В.Осанкиной5, хотя, на наш взгляд, для обобщения не всегда бывает достаточно оснований. Что касается поэзии английской, то исследований о религиозном сознании поэтов 19 века довольно много6, но нет тех, что связывали бы его с жанром молитвы как таковым. Наш методологический подход предполагает классификацию материала, исходя прежде всего из текста произведения. Например, из большинства просительных молитв, выражающих несколько канонических просьб общего характера (спасти от врагов, успокоить душу, дать сил и терпения и т.д.) выделяются такие, где доминирует какая-то одна не вполне обычная или совсем нестандартная просьба. Русские поэты нередко обращаются к Богу именно как творческие люди, прося у Него таланта и вдохновения. Характерен выбор адресата таких молитв. Шевырев в 1825 г. перелагает молитву немецкого романтика Ваккенродера, обращенную к Св. Цецилии, христианской покровительнице церковной музыки. Хомяков в стихотворении 1840 г. “Видение” обращается к “владыке песнопений”, “благодатному гению”, “небесному другу и брату”. По типу это стихотворение напоминает риторические молитвы к Музе, но фразеология явно подразумевает, что адресат имеет соответствие в христианских представлениях о небесных покровителях. Понять его суть поможет “Сонет” Веневитинова 1825 г.: “К тебе, о чистый дух, источник вдохновенья, На крылиях любви несется мысль моя…Но ты облек себя в завесу тайны вечной: Напрасно силится мой дух к тебе парить. Тебя читаю я во глубине сердечной, И мне осталося надеяться, любить”. Это очевидное обращение к Святому Духу – третьей ипостаси христианского Бога, который в романтических представлениях является источником творческого вдохновения.7

Еще один интересный мотив русских просительных молитв – просьба послать муки и страдания, которые толкуются как залог иных благ: “Молю святое Провиденье:/ Оставь мне тягостные дни,/ Но дай железное терпенье,/ Но сердце мне окамени”8 (Языков “Молитва” 1825 г.) Бенедиктов в “Молитве” 1839 г. просит ниспослать беды и лишенья как компенсацию за прекрасный дар вдохновения. Для Ап.Григорьева (“Молитва” 1845 г.) страдание души – это “источник покоя и мира”. Для Тютчева в 1865 г. “жгучее страданье” рассеивает “мертвенность души” (“Есть и в моем страдальческом застое…”). Вообще это, как считается, характерная черта менталитета русского народа. Не случайно мотив подражания человека Христу в страдании часто звучит в православных литургических песнопениях.

В английских просительных молитвах мы не обнаружили материала для подобных обобщений, если не считать того, что английские поэты имеют тенденцию к просьбам, касающимся собственно религиозной стороны духовной жизни (в самом общем виде – дать благочестие), но эта черта относится не только к мотиву просьбы и даже не только к жанру молитвы, но, пожалуй, вообще характеризует специфику английской религиозной лирики в сравнении с русской. Мы еще вернемся к этому вопросу.

В большинстве поэтических молитв предметом просьбы является сам лирический герой, “я” стихотворения. Но нередко поэт молится за кого-то другого – близкого человека, или группу людей, или целый народ или страну. Это можно считать особой разновидностью просительных молитв. Самым распространенным является случай, когда поэт ощущает себя членом какого-либо единства и молится от лица всей группы за себя и за других. Если это именно религиозное сообщество, то результат – соборная молитва, как во многих стихотворениях из “The Christian Year” (“Христианский год”) Кибла, восходящих к традиции церковного гимна. Но часто группа, к которой причисляет себя лирический герой, образуется не по конфессиональному признаку. У поэтов-декабристов есть молитвы от лица всех своих сподвижников (“Что мы, о Боже? – В дом небесный…” Одоевского, “Поминки” Кюхельбекера, “Призвание” Глинки). Вообще импульсом для такого рода коллективных обращений поэтов к Богу нередко становятся общественно-политические убеждения, а поводом – конкретные события. “В альбом Ганки” Хомякова, “Нива” Аполлона Майкова, “Бог благости щедрой, Бог правды великой!” Якубовича – это патриотические молитвы с просьбами о благе России. Теннисон в 1832 г. пишет сонет о вторжении русских в Польшу, где от имени всех англичан просит у Бога прощения за бездействие и равнодушие. Джордж Мередит в сонете 1885 г. просит Бога отвратить угрозу войны от лица всех европейцев. В некоторых стихотворениях такого типа почти невозможно конкретизировать коллективный субъект и одновременно предмет молитвы – поэт молится как бы вместе со всем человечеством: такие молитвы есть у Кольцова, Огарева, Полонского, Мережковского, Томаса Мура, Аделаиды Проктер.

Есть случаи, когда поэт молится за группу людей, к которой себя в целом не причисляет, разве что латентно. Например, известное тютчевское стихотворение1850 года посвящено всем страждущим: “Пошли, Господь, свою отраду Тому, кто жизненной тропой, Как бедный нищий мимо саду Бредет по знойной мостовой”. У А. Проктер есть молитва за неверующих.

Довольно редко встречаются случаи, когда поэт молится за одного конкретного человека. В русской поэзии мы нашли 4 таких примера: мужчина молится за близкую женщину (“Молитва” 1835 г. Языкова, “Молитва” (“Я, Матерь Божия, ныне с молитвою”) Лермонтова, “Владычица Сиона, пред Тобою” Фета, “День православного Востока” Тютчева). Интересно, что Лермонтов и Фет посылают эту молитву не Богу, а Богоматери-заступнице, полагая ее более восприимчивой к такой просьбе. У англичан мы встретили нечто подобное лишь в цикле Кристины Россетти “If Thou sayest, Behold” (“Скажешь ли: “вот, мы не знали этого”” – здесь молитва за двоих: себя и брата.

Из всех повторяющихся мотивов молитвы, пожалуй, наиболее специфическим для обращения к божеству, почти невозможным в немолитвенных жанрах сходной структуры (например, в панегириках или посланиях, где та же просьба вполне представима), является мотив покаяния. В чистом виде он встречается редко, часто соединяется с жалобой, но иногда занимает и доминантное место. Таково стихотворение Ф.Глинки 2-й половины 1820-х годов “Несмысленность” – коллективное покаяние от лица всего человечества: “…Мы как мертвые стоим,/ И, как погибший, утопаем/ В заботах странных, мелочных,/ Великой вести не внимаем,/ Угроз не слушаем Твоих”9. Поэт-демократ А.Н.Яхонтов в 1880 г. пишет “Молитву” в виде предсмертного покаяния за ошибки и не реализованные в течение всей жизни возможности:

Предел земных волнений не далек…

Прости меня, Творец любвеобильный,

Что долг святой – труд жизни непосильный –

Безропотно я совершить не мог;

Что верой в жизнь и светочем науки

Не озарил я жизни и труда,

Что скорбь души, сомнения и муки

Не принесли могучего плода;

Что Твоего божественного дара

Я не сумел взлелеять семена,

Что искра в сердце тлеющего жара

Тщетой была во мне заглушена!

Не дай скорбеть о роковой утрате

Сил юности – невозвратимых сил, –

Дай мир душе на жизненном закате,

Дай веру мне, что я не тщетно жил!10

Эту молитву творит человек мужественный и спокойный; когда в последней фразе он просит у Бога дать ему на закате дней веру в то, что жил не напрасно, он явно чувствует за собой право на эту веру. Здесь нет истовости и отчаяния, которые чувствуются в покаянных молитвах Мережковского конца 19-начала 20 веков – например, в переложении знаменитого псалма “De Profundis” и в стихотворении “Молитва о крыльях”.

Едва ли не уникальный случай покаяния с одновременным самооправданием находим в юношеской “Молитве” 1829 года Лермонтова – эта вещь блестяще характеризует специфику его противоречивого религиозного чувства и отношений с Богом.

В английских поэтических молитвах мотив покаяния встречается гораздо реже и в ослабленном виде – как каноническая формула. Единственное стихотворение из рассмотренных, где он может претендовать на жанрообразующее качество, - это “Love is strong as Death” (“Любовь сильна, как смерть”) К.Россетти, не имеющее точной датировки, но завершающее книгу ее стихов. Оно написано как диалог души с Богом – такой формы мы не нашли у других поэтов, кроме случаев ролевой лирики (например, “Fallen is Thy Throne, oh Israel” Т. Мура). Каждому из участников диалога отведено всего по одной реплике, занимающей одну строфу. Героиня начинает именно с покаяния: “I have not Sought Thee, I have not found Thee, I have not thirsted for Thee” (“Я не искала Тебя, Я не нашла Тебя, Я не жаждала Тебя”) – самоуничижение заведомо необоснованное для любого, кто знаком с биографией и творчеством поэтессы, но абсолютно естественное для любого молящегося, особенно перед лицом смерти, как в данном случае. Героиня страшится, что Бог теперь отвернется от нее и даже не решается просить об обратном прямо, а лишь в форме вопроса: “Wilt Thou look upon, wilt Thou see/ Thy perishing me?” (“Обратишь ли Ты взор, увидишь ли меня, погибшую для Тебя?”) Бог, однако, возражает, перефразируя ее: “Yea, I have sought thee, Yea, I have found thee, Yea, I have thirsted for thee”11 (“Ведь Я искал тебя, ведь Я нашел тебя, ведь Я жаждал тебя”) – она будет спасена. Таким образом, доминирует в этом стихотворении все же мотив уверенности в спасении, а не покаяния.

Интересно сопоставить это стихотворение с “Молитвой” Яхонтова на основании общности ситуации: молитва перед смертью. Русского поэта заботит его земная жизнь, полнота выполнения его земного предназначения, он просит Бога не о спасении души, а о сознании принесенной людям пользы. Английскую поэтессу волнует исключительно ее духовная жизнь и личные отношения с Творцом. На наш взгляд, этот частный случай может быть иллюстрацией более общего явления – различия между религиозно-эстетическим сознанием русских и английских поэтов, реализующимся, в частности, в поэтической молитве. Доказательством тому может служить еще один характерный молитвенный мотив – благодарение. Он не относится к числу очень распространенных – может быть, потому, что к Богу чаще обращаются в горе, чем в радости (мотив жалобы встречается куда чаще). К тому же известная новозаветная благодарственная молитва (“Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди…” - Лук., 18:11) принадлежит фарисею - отрицательному персонажу притчи Христа. Тем не менее мы нашли его примерно в каждой седьмой русской поэтической молитве и лишь в каждой пятнадцатой английской, и то при положительной трактовке спорных случаев, когда соответствующей формулы нет, но описанная ситуация предполагает благодарность (а ведь это явление ритуальное, и его суть – как раз в проговаривании слов). В четырех русских стихотворениях ( “Молитва” Красова, “Марии, Александру и Наташе” Огарева, “Бог” Мережковского, “За все Тебя, Господь, благодарю” Бунина) это жанрообразующая доминанта; лишь одну благодарственную молитву мы обнаружили у англичан – это “Thankfulness” (“Благодарение”) А. Проктер. Это можно объяснить тем, что Бога чаще благодарят за дарованное Им в этой жизни. Красов приносит Ему благодарность “за радости мои, за горе и утраты” “в твоем прекрасном мире”, за ликованье “на светлом жизни пире”, за то, что “Тебя, незримого, в твореньи созерцал”12 (в творении, а не в Нем самом!). Огарев – за счастье конкретных близких ему людей, за их любовь и дружбу. Конечно, можно благодарить и за насыщенную духовную жизнь, этот мотив есть в молитве 1890 года Мережковского “Бог”, но и он по большей части перечисляет земные причины для хвалы и благодарности Богу.

Русские поэты, беседуя с Богом, говорят, главным образом, о себе, своей земной судьбе. Английские – о своем отношении к Богу и о Нем самом. Характеристика адресата обнаруживается в каждой третьей русской и каждой второй английской поэтической молитве; в английских она чаще становится доминантой (например, в “Oratio Patris Condren” Хопкинса разработка этого мотива занимает 9 строк из 11).

Причины отмеченных различий, видимо, очень многообразны; мы попытаемся указать на те, что связаны непосредственно с литературой, даже более конкретно – с социологией литературы. Так исторически сложилось, что в православном священстве не принято заниматься светским искусством. Среди авторов русских поэтических молитв 19 века, созданных в рамках светской культуры, нет ни одного священника. На Западе же это в порядке вещей: священники издавна пишут стихи, причем не обязательно на религиозные темы. Различия между католицизмом и протестантизмом здесь, по-видимому, нет. Надо еще учесть, что в позитивистском 19 веке религиозное сознание было в упадке, и некоторые крупные английские поэты вообще не писали религиозной лирики по причине своего скептицизма (Арнольд, Клаф). Поэтому основной корпус английской религиозной поэзии 19 века написан либо священниками, богословами-профессионалами (Кибл, Ньюман, Уильямс, Хопкинс), либо поэтами, для которых религиозное сознание было одним из основных творческих импульсов (это часто женщины: все три сестры Бронте, К.Россетти, А.Проктер). У русских же поэтов религиозная лирика, в том числе молитвы, занимают значительно меньшую долю в их творчестве, но зато такие стихи писали почти все авторы первой и второй величины, обращаясь к ним в особых случаях, а не постоянно. В исследованном нами материале на одного русского поэта приходится примерно 3 стихотворения, на английского 7, но можно не сомневаться, что эта цифра была бы еще больше, будь в нашем распоряжении больше сборников второстепенных поэтов. Характерно, что молитвы тех русских поэтов, которые обращались к религиозной тематике чаще других (например, Федора Глинки), по мотивной структуре ближе к английским.

Стоит обратить внимание на собственно эстетический фактор. В 18 и начале 19 века самыми распространенными жанрами религиозной лирики в России были духовная ода и во многом родственное ей переложение псалмов; в Англии – религиозный гимн, традиция которого была возрождена братьями Уэсли. Эти жанры во многом схожи: инвариант доминантного мотива в обоих – хвалебная характеристика Бога, неважно – в форме молитвы или в 3-ем лице. Существенное различие между ними – в форме бытования. Английский гимн равноправно функционирует в сфере как церковной, так и светской религиозности. Религиозное стихотворение, изначально не ориентированное автором на эту традицию, вполне может быть впоследствии положено на музыку и использовано при богослужении (например, так сложилась судьба некоторых стихотворений барочного поэта Джорджа Герберта). С другой стороны, скажем, “Олнейские гимны” Уильяма Купера создавались в расчете на музыкальное сопровождение и исполнение в церкви, но печатаются в его изданиях наряду с произведениями абсолютно светскими. Русские же духовные оды и переложения псалмов – жанры сугубо светские: эти тексты не могли использоваться в православном богослужении хотя бы потому, что не были написаны на церковнославянском языке. Жанр переложения псалмов, видимо, и возник из потребности приспособить церковный текст к светской культуре, сохранив его духовную значимость. При распаде классицистической системы жанров духовная ода постепенно исчезла. После 1820-х годов псалмодическую лирику более или менее постоянно писали лишь “архаисты” – Глинка, Кюхельбекер. В романтическом сознании выработалась форма личной поэтической молитвы, очень слабо связанной с церковными формами. Деятельность Библейского общества под руководством московского митрополита Филарета (Дроздова), в частности, первая попытка перевести Библию на современный русский язык, дала некоторый импульс для сближения “языка Церкви и языка литературы”13, но он оказался кратковременным. К тому же дело здесь не столько в лингвистической, сколько в социокультурной границе. Православная церковь достаточно последовательно противопоставляла себя светской культуре: отрицательное отношение Игнатия Брянчанинова к поэзии, последние годы Гоголя тому красноречивые примеры. Обратная реакция представляется закономерной. Религиозные акты, воплощенные в молитвах русских поэтов, чаще связаны не с церковью, а с обстоятельствами обыденной жизни: радость или горе в семье; наступление ночи, вызывающее молитвенное настроение и т.д. Это отражается в описании ситуации – мотиве, с которого часто начинаются молитвы.

В английской поэзии гимн был формой, связывающей язык церкви и язык литературы. Форма гимна должна быть приспособлена для пения, они часто писались на готовые мелодии; во всяком случае, обычно выдерживалась жесткая строфическая структура, аналогичная песенным куплетам. Отсюда строгость построения многих английских поэтических молитв, не принадлежащих прямо этой традиции. К. Россетти, например, часто использует такой характерный прием, как синтаксический параллелизм в строфах. Думается, с этим же отчасти связана популярность сонетной формы в английских молитвах: в нашей выборке 19 английских сонетов (15%) и только 4 русских (3%), хотя, конечно, здесь надо учитывать вообще большую распространенность сонета в английской поэзии по сравнению с русской. Так или иначе, при воспроизведении молитвенного акта в стихах английский поэт имел подходящий церковный канон, на который мог бы опереться даже бессознательно. Это имело и смысловые, содержательные последствия. Мотив “ситуация” в английских молитвах чаще, чем в русских, включает описание храма, религиозного обряда, праздника. Но даже если ситуация не связана с церковью или вообще опущена, английский молящийся поэт мыслит более церковно, больше отрешается от земного, сосредотачивается на личных отношениях с Богом независимо от житейских обстоятельств. Отсюда и меньшее разнообразие жанровых подтипов английских поэтических молитв по сравнению с русскими.

Таким образом, формальные и содержательные различия русских и английских поэтических молитв 19 века во многом объясняются несходством практики православного и англиканского богослужения, бытования в том и в другом светского литературного языка. Думаю, этому не противоречит то обстоятельство, что значительная часть английской религиозной лирики этого периода создана католическими священниками (Ньюман, Хопкинс), использовавшими при богослужении латынь. Во-первых, они перешли в католичество уже в зрелом возрасте и языковое сознание в них сформировано англиканством. Во-вторых, католические латинские гимны вполне аналогичны по формальной структуре англиканским (в православии же аналогов им нет). Доказательство тому – стихотворные переводы латинских гимнов на английский язык Хопкинса и Томпсона.



В своей статье мы смогли лишь слегка затронуть несколько аспектов заявленной широкой темы. Нам хотелось предложить научный подход к материалу, объединяющему литературу и религию, альтернативный наиболее сегодня распространенному. О поэтических молитвах обычно пишут с чисто религиозных, даже конфессионально-богословских позиций. Мы попытались показать, что собственно филологический анализ этого материала может дать интересные результаты, в том числе и относительно национального религиозного сознания.

1 Сурат И. Пушкин как религиозная проблема // Новый мир. 1994. №1. С.215.

2 Coleridge S.T. Verse and Prose. Moscow, 1981. P. 202. “Ты – единственный Бог” - эта четко выраженная мысль в поэтических переводах В. Топорова и Д. Щедровицкого звучит очень смазанно.

3 См. об этом: Живов В.М. Кощунственная поэзия в системе русской культуры конца XVIII– начала XIX века // Уч. зап. Тартуского гос. ун-та. 1981. Вып.546. Труды по знаковым системам. 13.

4 Ильин И.А. Аксиомы религиозного опыта. М., 1993. С.345.

5 Котельников В.А. О христианских мотивах у русских поэтов. Статья 2 // Литература в школе. 1994. №3; Осанкина В.А. Религиозные истоки эстетики и поэзии русского романтизма. Челябинск, 2000.

6 Вот только некоторые: Scudder V.D. The Life of the Spirit in the Modern English Poets. Boston, New York, 1895; Prickett S. Romanticism and Religion. Cambridge, 1976; Tennyson G.B. Victorian Devotional Poetry. The Tractarian Mode. Cambridge (Mass.), 1981; Fraser H. Beauty and Belief. Aesthetics and Religion in Victorian Literature. Cambridge, 1986.

7 См. об этом: Федотов Г.П. О Св. духе в природе и культуре // Вопросы литературы. 1990. №2.

8 Языков Н. М. Стихотворения и поэмы. Л., 1988. С.147.

9 Глинка Ф. Избранные произведения. Л., 1957. С.

10 Поэты-демократы 1870–1880-х годов. Л., 1968. С.

11 Rossetti Ch. The Works of Christina Rossetti. Ware, 1995. P. 450.

12 Поэты кружка Н. В. Станкевича. М., Л., 1964. С. 232–233.

13 См.: Котельников В. А. Язык Церкви и язык литературы // Русская литература. 1995. №1.