Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Черный человек




Скачать 448.85 Kb.
страница1/3
Дата01.02.2017
Размер448.85 Kb.
  1   2   3
ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Друг мой, друг мой, [1]
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица,
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь. [2]
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге [3]

И, гнусавя надо мной,


Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек,
Черный, черный...

«Слушай, слушай, —


Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов. [4]

В декабре в той стране


Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки. [5]
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.

Был он изящен,


К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,


Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».

«Счастье, — говорил он, —


Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты. [6]

В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство». [7]

«Черный человек!


Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой. [8]
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».

Черный человек


Глядит на меня в упор.

И глаза покрываются


Голубой блевотой.
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.
.....................
.....................

Друг мой, друг мой,


Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.

Ночь морозная...


Тих покой перекрестка. [9]
Я один у окошка, [10]
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой, [11]
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду. [12]

Где-то плачет


Ночная зловещая птица,
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.

Вот опять этот черный


На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.

«Слушай, слушай! —


Хрипит он, смотря мне в лицо.
Сам все ближе
И ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.

Ах, положим, ошибся!


Ведь нынче луна.
Что же нужно еще
Напоенному дремой мирику? [13]
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет «она»,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!


Забавный народ!
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую,
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.

Не знаю, не помню,


В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами...

И вот стал он взрослым,


К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».

«Черный человек!


Ты — прескверный гость!
Эта слава давно
Про тебя разносится».
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость [14]
Прямо к морде его,
В переносицу...
......................

...Месяц умер,


Синеет в окошко рассвет.
Ах, ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала!
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один...
И — разбитое зеркало... [15]

[1] Друг мой, друг мой... — Имеется, хотя и не дословная, перекличка ст. 1 и 80 с первой строкой предсмертного стихотворения Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья...».

[2] Голова моя машет Маячить больше невмочь. — Ср. с образом поэта — Людогуся В. В. Маяковского — определением сущности поэзии в поэме «Пятый Интернационал» (1922, газ. «Известия ВЦИК». М., 1922, 10 и 23 сент., № 203 и 214) и очерке «Париж (Записки Людогуся)» — 1922, газ. «Известия ВЦИК». М., 1922, 24 дек., № 292. В поэме «Пятый Интернационал»:

Я знаю точно — что такое поэзия ‹...›


Внимание!
Начинаю.
Аксиома:
Все люди имеют шею.
Задача:
Как поэту пользоваться ею?
Решение:
Сущность поэзии в том,
чтоб шею сильнее завинтить винтом.»

(Маяковский, 4, 108—109,


см. также 4, 205).

По мнению М. Петровского, одним из источников образа, созданного В. В. Маяковским, послужила известная сказка английского писателя Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес» (1865) (глава V «Синяя Гусеница дает совет», см. об этом сб. «В мире Маяковского», кн. 2, М., 1984, с. 362—378), где героиня превращается в человека, состоящего из головы и шеи (см. рисунок автора, где Алиса изображена стоящим на земле деревом — см. факсимиле. 1864 г. в кн.: Кэрролл Л. Алиса в Стране чудес. Алиса в Зазеркалье. М., 1991, с. 302.).

В первой четверти XX в. вышло несколько переводов «Алисы» на русский язык — М. Д. Гранстрем, Allegro (псевдоним П. С. Соловьевой) и А. Н. Рождественской и др. Два последних до выхода отдельными изданиями публиковались в детских журналах «Тропинка» и «Задушевное слово». Несомненно, Есенин также был знаком с этим произведением.

В противоположность герою Маяковского, который сравнивает свою развинчивающуюся шею со «стоверстной подзорной трубой» (4, 134), Есенин строит метафору в соответствии с народными представлениями о душах как существах летающих, крылатых (Аф. I, 541), и образом человека-дерева (см.: А. М. Марченко в ее кн. «Поэтический мир Есенина», с. 167, а также С. П. Кошечкин в сб. «В мире Есенина», с. 384).

В исследовательской литературе предлагались различные расшифровки есенинской метафоры. Например, А. А. Волков видел ее разгадку «в фигуральном уподоблении дереву с тонким и слабым стволом» (в его кн. «Художественные искания Есенина», с. 417); В. И. Баранов — в образной аналогии («голова — птица, шея — ее нога») (в его кн. «Время — мысль — образ», с. 206).

[3] Черный человек // Водит пальцем по мерзкой книге... — В зеркальном повороте — Книга Жизни из Откровения святого Иоанна Богослова. Ср.: «И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими» (Откр. 20, 12—20, 13). Герой есенинской поэмы стоит не перед Богом, а перед «черным человеком». Здесь миф о книге передан в апокрифическом варианте: за судьбой человека следит не только Бог, но и Дьявол (Мекш Э. Б. в сб. «Вечные темы и образы в советской литературе», с. 58).

По народным поверьям, «ангел записывает все добрые дела человека, а дьявол учитывает злые, а когда тот человек умрет — ангел будет спорить с дьяволом о грешной душе его. Кто из двух победит — известно Единому Богу» (Максимов С. В. Куль хлеба. Нечистая, неведомая и крестная сила, с. 265)

Метафора «мерзкая книга» совмещает противоположные значения. Одно, связанное с «болезнью» героя, истолковал Н. Н. Асеев, слышавший поэму в исполнении автора в ноябре 1925 г.: «А ведь эта книга — книга жизни самого поэта.

Ведь это та самая „Голубиная книга“, в страницах которой так жадно копошились руки его почитателей. ‹...› Этих „самых отвратительных“ громил и шарлатанов, громил всякого нового душевного движения и шарлатанов поэтической алхимии ненавидел Есенин всем гневом своего поэтического темперамента» (Асеев Н. Дневник поэта, с. 177). Другое толкование, связанное с «болезнью мира», дал В. М. Левин, который был знаком с Есениным с 1917 г., встречался с ним в Нью-Йорке в начале 1923 г., когда тот писал поэму и мог беседовать о ней с Есениным: «„Черный человек“ перевернул пальцем страницу в „мерзкой книге“. И „светлая весть“ оказалась частицей жизни вовсе не „какого-то прохвоста и забулдыги“, а нашей собственной. ‹...› Снова в наши дни на наших глазах поэт „взял на себя наши немощи и понес наши болезни“. Это — покаяние перед всем миром, это ноша истязующая, возложенная им на свои плечи добровольно» (РЗЕ, 1, 311).

[4] ...Проживал в стране // Самых отвратительных // Громил и шарлатанов. — Перекличка с поэмой «Страна Негодяев» (1922—1923).

[5] И метели заводят // Веселые прялки. — Оба полюса первобытного дуализма славян — жизнь и смерть — выражены посредством прядения нити: «Метели, крутящиеся вихри связывают с дьявольской пляскою» и с представлениями о злых демонах ночи и смерти (Аф. I, 329—330, III, 355). По народным поверьям, ночью небесные пряхи и ткачихи «прядут нить человеческой жизни и посылают смерть» (Аф. I, 243).

[6] ...Изломанные // И лживые жесты. — Здесь имеются в виду не только «жесты слов» (см. статью «Отчее слово», где Есенин неявно полемизировал с концепцией А. Белого о «жестах звуков», развернуто изложенной в его статьях 1917 г. «Жезл Аарона» и «Глоссолалия» — т. 5 наст. изд., с. 421, 428, 476, 495), но и расширительное понимание жеста как поступка, необходимости добровольно принимать на себя ту или иную личину, элемента актерской игры в жизни поэта. Ср.: «Казаться улыбчивым и простым — // Самое высшее в мире искусство». Первая четверть XX в. в искусстве отмечена особым вниманием к языку жестов. В эпоху немого кино язык жестов был единственным способом сказать что-либо с киноэкрана. «Царицей жеста» называли А. Дункан (Луначарский А. В. «Наша гостья» — газ. «Известия ВЦИК», М., 1921, 24 авг., № 186).

[7] В грозы, в бури... То ли ветер свистит... — Существует поверье, что метель и свист ветра происходят от злых духов. В то же время сильный ветер (ураган, буря) является вестником божественного откровения. Бог отвечает Иову из бури; в грозе и буре получает Откровение Иоанн Богослов (Откр. II, 11—20).

[8] Ты ведь не на службе // Живешь водолазовой. — Слова полемически соотносятся одновременно с В. В. Маяковским и А. Мюссе. Такого эффекта Есенин достигает, используя образ водолаза из «Декабрьской ночи» Мюссе («И я блуждал по пропасти забвенья, // Как водолаз по водной глубине...») в свойственной В. В. Маяковскому форме словоупотребления неологизмов-прилагательных («архангелов хорал», «капиталова тура», «капиталовы твердыни», «коммунизмовы затоны» и др. — см. Гаспаров М. Л. Владимир Маяковский — сб. «Очерки истории языка русской поэзии XX века. Опыты описания идиостилей», М., 1995, с. 371). В поэме В. В. Маяковского «Люблю» (1921, отд. изданием вышла весной 1922 г. в Москве, затем двумя изданиями в Риге): «...мира кормилица, // Гипербола // праобраза Мопассанова» (Маяковский, 4,90). Здесь же: «...между служб ‹...› // очерствевает сердечная почва» (Маяковский, 4, 85). Ср. также из «Оды революции»: «...мое, // поэтово // — о, четырежды славься, благословенная!», 1918 (Маяковский, 2, 13; вошла в сб. «Поэты революционной Москвы». Сост. и предисл. И. Эренбурга, Берлин, 1922).

«Черный человек» Есенина и «Декабрьская ночь» Мюссе — произведения о себе и мире, их герои — поэты. Поднимая со дна души воспоминания об ушедшей любви, герой Мюссе сам сравнивает себя с водолазом. В поэме Есенина «служба ‹...› водолазова» — упрек черному человеку, обнажающему трагедию жизни поэта, продающего жизнь за искусство. Ср. слова, сказанные Есениным А. И. Тарасову-Родионову 23 декабря 1925 г. об Альфреде де Мюссе (см. с. 714 наст. т.)

В мировой литературной традиции образы «водолаза» и «перчатки» восходят к известным стихотворениям Ф. Шиллера «Перчатка» и «Водолаз» (известно в русском переводе как «Кубок»), написанных в 1797 г. Наиболее полное издание, в котором есть переводы этих стихотворений В. А. Жуковского и М. Ю. Лермонтова с комментариями, — Шиллер Ф. Собр. соч. в пер. русских писателей под ред. С. А. Венгерова. В 4 т. СПб., 1901—1902 (т. 1, 1901, с. 98—100, 425—426). В комментарии к переводу В. А. Жуковского под названием «Кубок» сказано, что в оригинале стихотворение называется «Водолаз». Здесь же ввиду «большой близости подлиннику» воспроизведен перевод Авдотьи Глинки под названием «Водолаз» (с. 425), а также «Баллада» М. Ю. Лермонтова, в которой есть строки, навеянные шиллеровским «Водолазом» (с. 426—427). Ф. Шиллер называл «Перчатку» эпилогом «Водолаза». Гёте видел «психологическое сходство героев, вызвавших возможность катастрофы, — грубо выражаясь, самодурство короля и дамы» (Шиллер Ф. Собр. соч. в пер. русских писателей... т. 1, с. 427. В личной библиотеке Есенина была также кн. В. Романовского о Шиллере «Поэт-философ», 1910 (списки ГМЗЕ).

Иван в «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевского, жертвуя своей любовью к Катерине Ивановне, цитирует «Перчатку» Ф. Шиллера (Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т., Л., «Братья Карамазовы». Часть 2, кн. 4, глава V «Надрыв в гостиной», 1976, т. 14, с. 175—176). Герой «Черного человека» говорит о поэте, который жертвует жизнью ради искусства. Ср. слова Есенина А. И. Тарасову-Родионову: «Есть нечто, что я люблю выше всех женщин, выше любой женщины, и что я ни за какие ласки и ни за какую любовь не променяю. Это — искусство. ‹...› Вся моя жизнь, кацо, — это борьба за искусство. И в этой борьбе я швыряюсь всем, что обычно другие, а не мы с тобой, считают за самое ценное в жизни. ‹...› Все хотят, чтобы мы были прилизанными, причесанными паиньками» (Материалы, 246).

[9] Тих покой перекрестка. — В народном сознании «перекрестки чтутся роковыми и нечистыми; тут совершаются чары, заговоры, хоронят самоубийц или найденные трупы и ставят кресты, часовенки для охраны» (Даль, 3, 61). Младшая сестра поэта А. А. Есенина вспоминала: «Мать говорила: „Не приведи Бог в полночь оказаться на перекрестке дорог...“» (Восп., 1, 92).

Перекресток, где дороги пересекаются, образует знак креста — «один из древнейших выразителей ‹...› идеи пространства, окружающего нас со всех сторон» (Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси, М., 1987, с. 550). Символика креста очень значима для Есенина (см. «Ключи Марии», т. 5 наст. изд., с. 210, 309, 494—495).

[10] Я один у окошка Я один... // И — разбитое зеркало... — Здесь окошко и зеркало — традиционные образы русской национальной жизни — семантически сближены (если иметь в виду окно ночью в освещенном доме, то в нем человек отражается как в зеркале). «В нашем языке окно (уменьш. окошко, оконце), как отверстие, пропускающее свет в избу, лингвистически тождественно со словом око (снк. aksha совмещает оба значения); окно, следоват‹ельно›, есть глаз избы» (Аф. I, 158). «У всех народов существует убеждение, что небесные боги взирают с высоты на землю, наблюдают за поступками смертных, судят и наказуют грешников. Из этих данных объясняются сказочные предания: а) о чудесном дворце, из окон которого видна вся вселенная ‹...›; б) о волшебном зеркальце, которое открывает глазам все — и близкое и далекое, и явное и сокровенное» (Аф. I, 159—160). Зеркало выступает в различных обликах: как правдивое (в старой иконологии — символ Богородицы) и как лживое (древнейший магический предмет общения с нечистой силой).

[11] Вся равнина покрыта // Сыпучей и мягкой известкой. — Ср. «Скоро заморозь известью выбелит тот поселок» («Сорокоуст», авг. 1920); «Голубая страна, обсыпанная известкой» («Пугачев», 1921) — упоминание известки соотносит образ с темой «строительной жертвы», (Аф. II, 83—85, 109—110; см., напр., Ветловская В. Е. Творчество Достоевского в свете литературных и фольклорных параллелей. «Строительная жертва». — Сб. «Миф — фольклор — литература». Л., 1978, с. 81 — 113).

[12] И деревья, как всадники, // Съехались в нашем саду. — «В последний вечер перед смертью Есенин сказал: „Ведь все твои стихи знаю наизусть, вот даже в последнем моем стихотворении есть твое — „Деревья съехались как всадники“» — Н. А. Клюев в изложении Н. И. Архипова (цит. по статье А. И. Михайлова — газ. «Красное знамя», Вытегра, 1992, 13 авг., № 95).

[13] Что же нужно еще // Напоенному дремой мирику? — Ср. из поэмы В. Маяковского «Люблю» (М., 1922):

В вашем
квартирном


маленьком мирике
для спален растут кучерявые лирики.
Что выищешь в этих болоночьих лириках?!

(Маяковский, 4, 87)

Мирик — окказионализм: мирик-мирок по модели таз-тазик, т. е. уменьшенный мир. У Есенина, явно полемически по отношению к Маяковскому, в качестве определения поэта — человека, мир в себя вбирающего и мир в себе заключающего. В близком значении «мирик» использован Маяковским в дарственной надписи Лиле Брик на авантитуле кн. «Лирика», М.; Пг., 1923 г.:

Прости меня, Лиленька миленькая


за бедность словесного мирика.
книга должна бы называться Лиленька,
а называется — Лирика.

В. М.


(факсимиле надписи, воспроизведенной
Л. Брик 14.3.1948 — в кн.: Автографы
поэтов серебряного века: Дарственные надписи
на книгах. М., 1995, с. 375).

О своеобразном поединке Маяковского и Есенина — «двух столпов Москвы и всей России» — на литературном вечере, посвященном открытию занятий в Высшем литературно-художественном институте (Москва, 1 октября 1923 г.) вспоминал Р. М. Акульшин (Р. Березов) (РЗЕ, 1, 244—247). Н. Н. Асеев, слышавший «Черного человека» в исполнении автора, писал в воспоминаниях (1926): «Я, похвалив его поэму, указал тут же, что по основному тону, по технической свежести, по интонациям она ближе к нам, в особенности к Маяковскому» (Восп., 2, 316).

[14] И летит моя трость... — Лирическая аллегория Есенина соотносится с символикой IX главы (часть 4, кн. 11) «Черт. Кошмар Ивана Федоровича» романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», где «Иван запускает в своего незваного собеседника стаканом с остывшим чаем ‹...› как их общий „предшественник“ Мартин Лютер (имя которого упоминается в сцене Достоевского) запустил, согласно преданию, в черта чернильницей» (Долгополов Л. Степень точности, с. 102).

Мировая традиция темы двойников и двойничества, по мнению исследователя Отто Ранка, изучившего обширный материал по этой теме, позволяет трактовать «„убийство двойника“, которое так часто встречается ‹в литературе› и через которое герой хочет оградить себя от преследований своего собственного „я“ ‹...› как самоубийство» (в его кн. «Der Doppelgänger», 1914, гл. 7, пер. с франц. М. Никё: см. Никё М. Поэма С. Есенина «Черный человек» в свете аггелизма, с. 196). Трость как орудие борьбы с нечистой силой своеобразно характеризует героя Есенина. По народным поверьям и быличкам, колдуна и прочую нечисть действительно нельзя убить обычной пулей или другим предметом, но можно медной пуговицей, оторванной от кафтана или определенного рода палкой, головешкой. В могилу нечестивого покойника, колдуна вбивают осиновый кол (см. былички и бывальщины села Константинова, в кн.: Панфилов 1, 218, 220, 222, 231). О битье нечистой силы кольями см. также в кн. С. В. Максимова «Куль хлеба. Нечистая, неведомая и крестная сила» с. 345.

[15] Что ты, ночь, наковеркала! И — разбитое зеркало... — См. эпизод, рассказанный П. И. Чагиным об этой рифме и стихотворении Мея (относится к 1924—1925 гг.), когда Есенин, скорее всего, «проверял» свою поэтическую находку: «Как-то меня спросил Сергей Александрович, какая может быть рифма к слову „зеркало“. Я подумал и сказал ему, что у Мея есть стихи:

Посмотрись, разбойник, в зеркало,


Эк те рожу исковеркало.

Сергей применил эту рифму в „Черном человеке“. В его душе уже тогда, видимо, бродили трагические, самобичующие строки этой поэмы». (Чагина М. А. У истоков «Персидских мотивов» — газ. «Лит. Россия», М., 1970, 2 окт., № 40, с. 10—11).

Об увлечении Есенина Меем вспоминал И. В. Грузинов: «1919 г. ‹...› Есенин увлекается Меем. Помню книжку Мея, в красной обложке, издание Маркса. Он выбирает лучшие, по его мнению, стихи Мея, читает мне. Утверждает, что у Мея чрезвычайно образный язык. Утверждает, что Мей имажинист» (Восп., 1, 364).

Философская трактовка зеркала перекликается с пониманием зеркальности в поэзии символистов, см. в кн. К. Бальмонта «Морское свечение». СПб.; М., ‹1910›, которая была в личной библиотеке поэта: «...чарующее яйцевидное зеркало овальным ликом своим уводит мечту к жизни, в которой царствует Демон, отвлекающий душу от самой себя, проводя перед ней миллионы масок. У души ‹...› три врага: Diablo, mundo y carne, Дьявол, мирское и плоть. Скажем по-нашему: жизнь.‹...› Широта этой оправы говорит о степной воле крылатой души неугомонного бродяги...» (с. 134—135).



Комментарии

СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ

Аф. I, II, III — Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу. В 3 т. М., Индрик, 1994 (репринт издания 1865—1869 гг.).

Бак. раб. — газета «Бакинский рабочий», Баку, 1906—1995; 1997.

Восп., 1, 2 — сб. «С. А. Есенин в воспоминаниях современников». В 2 т. М., Худож. лит., 1986.

Воспоминания-95 — сб. «Сергей Есенин в стихах и жизни. Воспоминания современников», М., Республика, 1995.

ВЛ — журн. «Вопросы литературы», М., с 1957 г.

ВТ — журн. «Вестник театра», М., 1919—1921.

Гранат — Энциклопедический словарь русского библиографического института Гранат. В 58 т. 7-е изд. М.: Изд-во т-ва Бр. А. и И. Гранат и К°.

Грот — Грот Я. К. Труды. В 5 т. Т. 4. Из русской истории / Материалы для истории Пугачевского бунта. СПб.: Тип. Мин-ва путей сообщения, 1901.

Даль — Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. М., Гос. Изд-во иностранных и национальных словарей, 1955 (репринт издания 1880—1882 гг.)

Дмитриев-Мамонов — Дмитриев-Мамонов А. И. Пугачевщина в Сибири: Очерк по документам экспедиции генерала Деколонга. М., Университет. тип., 1898.

Дубровин — Дубровин Н. Ф. Пугачев и его сообщники. Эпизод из истории царствования императрицы Екатерины II. 1773—1774. По неизданным источникам. В 3 т. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1884.

Есенин III (1978)— С. А. Есенин. Собрание сочинений. Том III. Поэмы. М., Худож. лит., 1978.

З. Вост. — газ. «Заря Востока», Тифлис — Тбилиси, 1922—1991. С 10 апреля 1991 г. выходит под названием «Свободная Грузия».

Комментарий — Комментарий к Собранию сочинений С. А. Есенина / Сост. Толстая-Есенина С. А. и Чеботаревская Е. Н. 1940 г. (ГЛМ, ф. 4, оп. 1, № 227/1-3, 278).

Кр. нива — журн. «Красная нива», М., 1923—1931.

Кр. новь — журнал «Красная новь», М., 1921—1942.

Лимонов и др. — Лимонов Ю. А., Мавродин В. В., Ганеях В. М. Пугачев и пугачевцы. Л., Наука, 1974.

Мавродин — Мавродин В. В. Под знаменем Крестьянской войны. 1773—1775. М., Мысль, 1974.

Материалы — сб. «С. А. Есенин: Материалы к биографии», М., Историческое наследие, 1993 (на тит. л. ошибочно: 1992).

Маяковский — Владимир Маяковский. Полное собрание сочинений. В 13 т. М., Гос. изд. худож. лит., 1956—1961.

Мой век, мои друзья и подруги — сб. «Мой век, мои друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова». М., 1990.

  1   2   3