Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Человек нашего времени этого юноши уже нет в живых




страница3/15
Дата13.02.2017
Размер3.01 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

I
Синеозерск, без пяти двенадцать…
Мамая маленькая станция на земле — Синеозерск. Это я понял, как только ступил одной ногой на снег. Второй ногой я все еще стоял на подножке вагона, словно раздумывал: спускаться или вернуться обратно?

Ну, и дыра, наверно, этот Синеозерск, забытый людьми и богом уголок!

Неподалеку стоит старик с солдатским вещмешком за плечами. Смотрит на нас внимательно, присматривается бородач.

— Эй, дедусь! — кричу я.— Что тут у вас, озера синие, что ли?

— А у нас, милок, никаких озер нету,— охотно откликается дед.— Ни синих, ни белых… Строители будете?

— Строители. А все-таки и здесь, в Синеозерске, висели на перроне вполне приличные часы и даже показывали время — без пяти двенадцать.

Под часами сидел вислоухий щенок и печально смотрел на меня. Мне вдруг стало чертовски весело, и я встал обеими ногами на землю-—прочная! — и засмеялся.

— Посмотрите… меня встречают. Привет, дружище! Посмотрите, он узнал меня!.. Ну, здравствуй… дай лапу. Да нет, правую… Вот так!

Холодный воздух обжигал лицо.

— Шабаш! — сказал парень в черном полушубке.— Приехали. Разгружайся, братва! Скурин, давай музыку.

— Есть музыку!

Скурин роста невысокого, в модном свитере до подбородка, телогрейка расстегнута нараспашку. В руках у Скурина неизвестно откуда появляется гитара. Он прикасается пальцами к струнам, и струны отзываются холодным звоном. Ну и стужа, дыхание перехватывает! Почти физически я ощущаю это прикосновение к холодным струнам и вдруг вспоминаю, как много лет назад, когда я еще жил в детдоме, однажды зимой принесли в комнату топор. Обыкновенный топор, с белым, точно засахаренным лезвием. И Рыжий Филька, самый отчаянный из детдомовских пацанов, делая вид, что лижет топор, и даже причмокивая от удовольствия толстыми губами, говорил:

— Ух, какая сладость! Гена, лизни-ка, такой сладости ты еще никогда не пробовал…

И я лизнул. Вначале почувствовал холодок на языке, потом пронзила жгучая боль. Я рванулся и… увидел на лезвии топора красное пятно. Во рту было горячо и солоно.

Никогда не забуду: белое лезвие топора, красное пятно, жгучую боль и Рыжего Фильку. Может быть, тогда я впервые подумал о том, что люди могут быть неожиданно злыми и жестокими и могут обижать бесхитростных и простодушных.

— Разгружайся, братва!

Снег скрипит под ногами. Снегу столько, словно его специально свезли сюда со всего белого света. Снег громоздится вокруг деревянного вокзальчика, на крышах домов, пушистыми хлопьями висит на деревьях и даже на верхушках телеграфных столбов, причудливыми пирамидами возвышается и царствует над всем этим холодным безмолвием.

Синеозерск… Без пяти двенадцать… А может, часы стоят?

Мне все-таки захотелось вернуться в вагон и немедленно уехать обратно. Уехать туда, где тепло, где цветут мальвы и до одурения пахнет морем. Где-то ведь есть такая теплая, обласканная солнцем земля…

Летят на снег вещмешки, узлы, чемоданы… Девушка уронила сумочку. Рассыпались на снегу бигуди и пудра.

Девушка растерянно стоит и смотрит, не зная, что делать. А рядом Скурин — модный свитер, телогрейка нараспашку. Скурин смеется и успокаивает девушку:

— Ничего, красавица, тут парфюмерии сколько угодно… Снегом будешь пудриться.

Кто-то зовет Тараненко:

— Товарищ Тараненко, тебя главный инженер просит. Та-ра-не-нко1 — хором зовут.

Парень в черном полушубке идет разыскивать главного инженера.

Густой белый пар клубится в воздухе. Холодно и тесно.

Люди. Люди. Люди.

Безудержное веселье. Молодые. Серьезные и степенные ветераны строек. Громкоголосые пижоны. И молчаливые новички.

Разные люди. Смотрю на людей, на крохотный, потонувший в снегу вокзальчик, на узкую тропинку, по которой сейчас мы пойдем, как в не раскрытую еще книгу.

Название этой книги — жизнь.

Как она встретит меня? Куда поведет? Чему научит?
II
Теплый снег
Синие столбы дыма поднимались над крышами домов. Занесенные снегом теплушки походили на сказочные терема. «Терем-теремок, кто в тереме живет?..» Молчание. Никто не живет. Девушка в коротенькой беличьей шубке и брюках, заправленных в большие валенки, деревянной лопатой отбрасывала снег. Ей нелегко, наверно, но она не показывает виду и бросает, бросает сухой, шуршащий снег. Я подхожу и останавливаюсь рядом. Девушка — ноль внимания на меня. Не вижу ее лица, она работает, не разгибая спины, но подозреваю, что девушка красивая. Снежная королева, которой принадлежат все эти терема… Девушка обернулась и удивленно глянула на меня. Красивая, но не так чтобы очень.

— Тяжело ведь…— сочувственно говорю.— Давайте помогу.

— Спасибо. Вы что, ходите и всем помогаете?

— Нет, только снежным королевам…

— Да? В таком случае вы ошиблись адресом.

— Давайте все же помогу…

Я отбираю лопату почти силой и ожесточенно начинаю швырять снег. Становится жарко. Когда дорожка готова, еле держусь на ногах. Девушка говорит:

— Так нельзя работать. Это, знаете… лихачество. А вы, между прочим, сильный. Спортом занимаетесь?

Не пойму, смеется она или серьезно спрашивает.

Было дело…— уклончиво отвечаю.

Улыбаюсь и дышу тяжело, как загнанная лошадь, и улыбка на моем лице, наверное, кажется приклеенной. Мне часто говорят, что я не умею улыбаться. Подумаешь, важность какая! Может, специальный курс по улыбкам пройти? Ладно, обойдусь как-нибудь без улыбок.

— Было дело…— повторяю.

— Под Полтавой?

— Точно. Как вы угадали? Неожиданно я испытываю к этой девушке безграничное доверие.

— Между прочим, одно время я занимался боксом. Потом бросил. Потом не до бокса было…

— Почему? — спрашивает девушка.

Красивая все-таки она, снежная королева. Но мое доверие к ней так же неожиданно пропадает.

— Причины разные…— говорю.— А вы давно здесь обитаете?

— Целую вечность. Нас, как видите, уже и снегом успело занести.

— Вы откуда приехали?

Она смотрит на меня, прищурившись, будто прицеливаясь. Сейчас уколет взглядом. Нет, не уколола… Длинные заиндевевшие ресницы дрогнули, она отвела взгляд и сказала, приятно растягивая слова:

— Из Ма-а-сквы. Вы бывали в Москве?

— Нет, не бывал. Не приходилось. Большой городище, наверно?

— Еще бы! — исчерпывающе говорит она.— Я жила на Большой Бронной.

— Разве еще и Большая есть? — удивляюсь я.— Я знаю песню про Сережку с Малой Бронной…

— Есть и Большая,— говорит она.— Только не понимаю, почему их назвали так. Большая Бронная намного меньше Малой.— Она улыбается, наверно, ясно представив себе эти малые и большие московские улицы, шумные дворы и все такое, что недоступно даже воображению моему. Подумать только: Москва!

— А иногда мы бегали к Театру сатиры и встречали знаменитых артистов… А во дворе одного из домов на Малой Бронной — мастерская известного скульптора. Мы приходили к нему, и .скульптор показывал нам свои скульптуры. А еще неподалеку от нас старый собор. Такой огромный-преогромный. И старый такой… говорят, в этом соборе венчались Пушкин и Наталья Гончарова.

Она говорила торопливо, щедро пересыпая слова звуком «а». И мне этот звук казался сейчас каким-то совершенством, самым главным в русском языке. Недаром же и в алфавите букву «а» поставили на первое место.

— А потом выпускной вечер. А потом… Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье!..

— У вас родители в Москве? — спросил я.

— А где же им еще быть?..

— И они вас отпустили? »

— Отец — да. Мама — нет. А я, между прочим, принципиально уехала. Утверждают, что если отец какой-нибудь ответработник с большим окладом или профессор с именем, то дети их — потенциальные тунеядцы. Вот я взяла и уехала.

— У вас отец профессор?

— Нет, военный.— Она засмеялась.— Генерал от инфантерии.

— А-а…— сказал я удивленно и, нахлобучив шапку, засунул руки в карманы телогрейки.

— Ну, всего вам… до свидания. Девушка шагнула за мной.

— Постойте.

Я остановился.

— Постойте… У вас же вся щека белая.

Она взяла горсть снега и приложила к моей щеке.

— Разотрите. Да не бойтесь, сильнее трите. Вот так… Теперь все в порядка. Вы на нашем… на пятом участке будете работать?

— Нет. На втором. До свидания.

Я шел прямо по сугробам. Снег набивался в валенки и таял.

— Меня, между прочим, Ритой зовут,— сказала она вдогонку.

Я «е обернулся. Сделал вид, что не расслышал. Мне было жарко. Я чувствовал, как горят мак щеки, и удивлялся, что даже снег может быть теплым и может отогревать…


III
Оптимизм. Упрямство. И старая телогрейка
— Второй участок — это ничего. Пустырь, голое место.

Так сказал маленький, энергичный человек в кожаном пальто и засмеялся заразительно, как только могут смеяться мальчишки. Он и похож был на большого мальчишку, этот маленький человек в кожаном пальто. Кто-то возразил ему:

— Ну, Иван Борисович, какое же это голое место, когда кругом лес?

— Лес не в счет,— сказал маленький, решительный и властный человек.

Я спустился к реке. Мерзлая земля гулко ухала под сапогами. Лед на реке был неровный, потрескавшийся 'И кое-где уже отступил от берегов.

— Второй участок — это ничего! — повторил я чужую фразу. Она показалась мне полной глубокого смысле, и я отчетливо, с какой-то удивительной ясностью представил себе жизнь на этом «голом» участке: однообразную работу днем и беспросветную скуку по вечерам.

И откуда у людей столько этого… оптимизма? Еще нет на берегах Турыша бетонных устоев. Еще не вырыли ни одного котлована.

Еще не смонтированы копры.

Еще на месте будущего поселка шумит лес, а в глубоких оврагах среди густого кустарника пламенеют гроздья калины…

Еще не нарушена вековая тишина. Но пришли люди. Проторили первую тропинку. И сказали: «Будет».

И откуда у людей столько упрямства?

Я разжевал стылую, горьковатую ягодку калины и выплюнул на снег. Мне нестерпимо захотелось стать упрямым, решительным, властным и, может быть, носить кожаное пальто. Но последнее я тут же отверг, пожалев свою старую телогрейку.


IV
Как называется болезнь?
На работу я не пошел. Болею. Утром Виктор достал из своей походной аптечки градусник и, ;тряхнув, сказал:

— На-ка, старик, смерь температуру. Ртутный столбик показал 37,8.

— Температурка детская,— усмехнулся Жора.

— Придется полежать,— сказал Виктор.

— Ерунда,— возразил я.

— Придется полежать,— повторил Виктор, но таким тоном, что возражать больше не захотелось. Откровенно говоря, я не очень-то и рвался на работу. Обойдутся без меня. Тем более, что больной должен… болеть. Что у меня — вирусный грипп, а может быть, какая-нибудь новая болезнь, у которой еще и названия нет? Жора говорит, что название можно придумать. Вот я сижу один в нашей комнате, смотрю, как за окном хлещет дождь, и придумываю название своей болезни. А вообще-то можно и без названия обойтись. Мимо окон идут груженные лесом, камнем, арматурой, различным оборудованием машины. Обтянутые цепями колеса разбрасывают по сторонам ошметки грязи. Дорога превратилась в сплошное черно-рыжее месиво.

Хорошо, что не пошел я на работу. Достанется сегодня хлопцам.

Мы установили в своей комнате репродуктор. Включай на полную катушку и слушай. Культура. Приятный мужской баритон зовэт «солнцу и ветру навстречу…». А солнца не видно уже нескопько дней. Дождь размывает дороги, заливает костры. Буксуют машины. Люди приходят с работы промокшие до последней нитки и злые, как черти.

Вчера мы работали с Жорой Скуриным на строительстве бани. Объект, прямо надо сказать, не из солидных. Жора все время старался меня зазести:

— Ну что, хлопец, нашел романтику?

Только я не из тех, кто с пол-оборота заводится.

Баня тоже нужна,— говорю.— Ты когда-нибудь парился веником?

Жора поморщился.

— Дикость! Против этого еще Владим Владимыч Маяковский выступал… Помнишь, как он писал о вселении рабочего в новую квартиру?

— Это — другое дело. И романтика тут ни при чем.

— Романтика… Ха! Все это, хлопец, ерунда на постном масле. Выдумали ее, чтобы вас, птенцов, заманивать…

— Меня никто не заманивал. Кстати, как ты попал сюда?

— Длинная и неинтересная история…— отмахнулся Жора.— Скажи, ты хочешь больше заработать?

— Ну… допустим.

— Вот тебе и вся романтика.

Вечером я едва дотащился до общежития: так устал. Разделся и без ужина лег спать. Все тело казалось сплошной раной и нестерпимо ныло. Засыпая, вспомнил Жоркины слова: «Хочешь больше заработать? Вот тебе и вся романтика…»

И еще я вспомнил: мартовский буран, занесенную снегом теплушку и худенькую девушку с лопатой в руках.

«Как вас отпустили в Сибирь? У вас же отец генерал…»

«Меня не отпускали. .Я сама. Принципиально. А зовут меня Рита… Запомните?» «Постараюсь.»

И еще я вспомнил. Когда на берегу Турыша был поставлен первый домик, начальник мостопоезда маленький, решительный и властный человек, говорил: «Теперь будем строить котельную, бетонный завод, баню, подъездные пути… Это нам, как воздух необходимо».

Ночью пришел Жора. Нарочно, чтобы все слышали, стучал, гремел табуретками. Ругался. Нет, он больше не будет таскать на своем горбу плахи. Тоже, нашли ишака. Баня — дело хорошее, об этом еще Маяковский писал… Но это не его, Жоркино, дело. Он шофер второго класса, а не грузчик.

— Понимаете, второго класса!..— шумел Жора.

— У меня, между прочим, первый класс,— сказал Виктор.— Давайте, старики, спать. Завтра, кстати, будет производственное совещание. Вот и выскажешь там все свои соображения…

— Иди ты к черту! — примирительно сказал Жора м, подмигнув Татьяне Самойловой, полез под одеяло.

А утром я не пошел на работу… Заболел. 37,8! Скука беспросветная. Попробовал читать — не понравилась книжка. Сходил в магазин, накупил на три рубля всякой всячины и, не считая сдачу, положил в карман. Потом обнаружил, что вместо двух рублей мне сдали… семь.

— Живем! Так бы почаще…

И вдруг на душе стало прескверно. Перед глазами стояла продавщица и улыбалась доверчивой и милой улыбкой: «Что вам еще?» А Жора хитро подмигивал: «Хочешь больше денег?..»

Шел дождь. Нудный и бесконечный. Заляпанные грязью, ползли мимо общежития тяжелые грузовики.

Да, невеселая сегодня работка. Сегодня? А завтра, послезавтра… через неделю, через месяц?.. Разве что-нибудь изменится? И мне становится не по себе от этих размышлений и оттого, что будущее рисуется в мрачных тонах, без единого просвета. И очень просто, легко и привычно приходит решение: а не лучше ли заблаговременно переменить адрес? Для меня это пустяковый вопрос — уехать. К черту все: мостопоезд, стройку, деньги… Завтра же уехать. Нет, сегодня! Да что я мудрю? Сейчас же уехать!

Несколько минут я еще медлю, словно стараясь переубедить самого себя, но сделать это нелегко. Решено! И я торопливо начинаю собираться. Сборы были недолги… Надел телогрейку, взял свой потертый фибровый чемоданчик, Вот и все. Будьте здоровы, мальчики… Старики!

И снова дальняя дорога. Куда? Зачем?

А где-то далеко есть теплый городок Бережаны. Там несколько лет назад старая цыганка предсказала мне казенный дом и дальнюю дорогу: «Желаю тебе, красавец, всего, чего ты сам пожелаешь». Спросите: а что я желал? И я вам отвечу: не было у меня тогда ни желаний настоящих, ни каких-то больших стремлений. А был я похож скорее на Слепого котенка, который ничего не видит и думает, что мир таков и есть… А вообще-то цыганка молодец: угадала мою судьбу.

Тоскливо скрипнула дверь. Тонкие плети дождя больно хлестнули по лицу. Раз, два, три… Мне было больно, смешно и обидно. Раз, два, три… Ноги вязли в липкой грязи. Но идти надо. Надо. Надо.

На противоположном берегу напряженно гудели тракторы и раздавались чьи-то голоса. Слов невозможно было разобрать, голоса доносились сюда без слов, как пустые звуки. Я уходил от этих пустых звуков, от этого нудного дождя, от этих наскоро сколоченных домиков без сожаления.
V
«Я по поручению…»
Встреча была неожиданной.

— Рита?!


Она останавливается передо мной в брезентовой спецовке, в резиновых полусапожках, удивленная и радостная. Еще бы: такая встреча!

— Привет! — говорит она весело.

— Здравствуй…— Растерянно, как дурак, я топчусь на месте.

— Вот и встретились. В гости к нам? — И вдруг она заметила чемодан и спросила, наверное, боясь, что предположение может оправдаться: — А это зачем? А?

Она ничуть не изменилась, осталась прежней вместе со своим «а».

— Это так,— говорю я, краснея.— По делу приехал…— Я отчаянно ищу выход из этого глупого положения и вру напропалую.— Я по поручению ребят… У нас, знаешь, красный уголок открыли, а там ничего нет… Шахмат нет, шашек нет… Вот я и приехал. По поручению…

Рита облегченно вздохнула.

— А я другое подумала… С чемоданом ты — вот и пришла в голову глупая мысль. Извини. А шахматы мы найдем.

Мы шли рядом и разговаривали о разных пустяках.

Дождь неожиданно перестал. Солнце высыпало в прозрачные лужи множество золотых искр. Такие же солнечные искры горели в Ритиных глазах, и все лицо ее от этого светилось. Может, я немного преувеличиваю, но совсем немного. Рита и в самом деле была в этот день какой-то необыкновенно красивой. Приятно было с ней идти. Казалось, все смотрят на нас и умиляются:

«Какая девушка идет рядом с этим молодым человеком! Подумать только, какая девушка!»

— Боже, ты, насквозь мокрый! И кто это выдумал у вас в такую погоду за шахматами?

Рита говорила сердито, а лицо у нее было веселое, и глаза по-прежнему искрились. Я расхрабрился.

— Ерунда — погода! Дождя бояться — в лес не ходить…

Говорил одно, а думал о другом: «Поезд пойдет на Новосибирск через полтора часа. Успею еще».

— Хороший красный уголок у вас? — спрашивала Рита.

— Очень хороший… просторный и… танцы каждый вечер под радиолу… Вот только с шахматами у нас пробел…

«Если сумею вырваться от нее, уеду без билета. Только бы вырваться».

— Ты шахматист?

— Да так… не Ботвинник, конечно, но, в общем, ничего играю.

— А помнишь буран? Помнишь, как ты мне помогал снег отбрасывать?

— О, конечно! Буран и теплый снег…

— Теплый?

— Теплый,—подтвердил я.— А что, разве не бывает?

— Когда снег теплый, он тает,— сказала Рита. Открытие! Мне не хотелось об этом больше говорить, м я спросил:

— В Москву не собираешься уезжать?

— Думаю, конечно. Только не насовсем.— Рита вспомнила что-то веселое и улыбнулась.— А мама зовет меня обратно. Папа — оптимист — вдохновляет меня на ратные подвиги, а мама зовет домой… Чудачка! Она считает меня все еще маленькой. Хочешь почитать письма? — вдруг спросила она.

Я пожал плечами: почему же хорошему человеку не сделать снисхождение. Рита достала из кармана два конверта и протянула мне.

— Читай. Секретов тут нет. Читаю:

«Родная моя девочка, здравствуй!

Сегодня видела тебя во сне. Будто ты собираешься на выпускной вечер… Как это было давно, и жаль, что все это уже позади! Мне кажется, это были самые счастливые дни в нашей жизни. И я все беспокоюсь о тебе, каждое утро слушаю сообщения о погоде и уже прочитала о Сибири две книги… Страшно подумать, что ты живешь там, где когда-то было место ссылки — тайга, глушь, дебри непролазные…

Боже мой! Страшно подумать еще и потому, что тебя никто не посылал, а поехала ты все-таки по своей глупости.

Встретила на днях Лелю. Она не поступила в театральное и пошла на завод. Привет тебе передавала.

Боже мой! Какой-то сумасшедший век! У меня от разных дум голова идет кругом. Атомные станции, спутники, ракеты… Дети уезжают за тридевять земель, будто в родном доме им места не хватает. Ритуся, моя родная, приезжай. Слышишь, немедленно приезжай! Сдашь в институт. И все у нас будет опять хорошо…»

«Ритуся, здравствуй!

Получил твою записочку. Рад за тебя безмерно. Ты уже самостоятельный человек. Таким краном управляешь!

Вспомнил свою молодость и, честное слово, позавидовал тебе: ведь я в твои годы о такой профессии и мечтать боялся. Это потом, позднее, все пришло…»

— Разные они у тебя,— сказал я, возвращая письма, и вздохнул: интересно, какие были у меня родители? Это же вообще черт знает что — не знать своих родителей. Может, и не было их у меня? Святая наивность.

В магазине Рита выбрала четыре партии шахмат. Я растерялся.

— У меня денег только семь рублей. Пришлось взять две партии. Я уверял:

— На первый случай хватит. У нас шахматистов не ахти как много… А там видно будет.

Рита приглашала зайти к ней в общежитие, но я отказался и на попутной машине уехал обратно на стройучасток.

Другого выхода у меня не было.
VI
Чужая воля
Когда остался позади тряский проселок и машина выскочила на тракт, я подумал о том, что все произошло против моей воли. Во-первых, встреча с Ритой не входила в мои планы. Во-вторых, если бы не эта встреча, я сидел бы сейчас в вагоне и ехал по направлению к Новосибирску. Обидно стало. Вся жизнь, вернее, все, что происходило в моей жизни, случается против моей воли. Сегодня я решил быть самим собой и полагаться только на себя, на свою волю. Увы, не удалось это и сегодня.

И вот я возвращаюсь' несолоно хлебавши. Да к тому же с этими дурацкими шахматными коробками. Шофер несколько раз покосился на них и спросил:

— Культпредметы?

Я промолчал. Я ненавидел сейчас и эти шахматы, в которых ни черта не разбирался, и эту грязную, осклизлую от бесконечных дождей дорогу, и шофера, и Риту, и даже букву «а», которую непонятно почему поставили в алфавите первой… Я ненавидел весь мир и себя — какую-то там частицу этого мира.

Мыслям было тесно в голове, и голова от этого казалась невыносимо тяжелой. Два года назад я встретил человека со странным именем Жак. Мне исполнилось тогда шестнадцать, и в кармане у меня лежал новенький паспорт. Это давало мне право быть самостоятельным. Я ушел из детдома и поступил на вагоноремонтный завод. Мне дали в руки дрель и заставили сверлить по дереву. Работа несложная, но к концу смены руки так уставали, что я едва шевелил пальцами. Однажды, когда я выходил из проходной, чья-то ладонь мягко легла на мое плечо. Я оглянулся. Мужчина неопределенного возраста — лет тридцати, а может, и сорока — с улыбкой заглядывал мне в глаза.

— Устал?


— Не очень…— сказал я.— Руки только слегка.

— Х-м… слегка,— иронически протянул он.— Это тебе, брат, работа, труд, а не какие-нибудь там штучки…

Слова были твердые и многозначительные, и это как-то сразу располагало. Потом мы встречались каждый день. Иногда после работы заходили в закусочную и выпивали по кружке теплого горьковатого пива. Не больше. Жак работал в соседнем цехе, и я удивлялся, чем я его привлек. Спросить об этом я не решался. Мне льстило быть рядом с этим суховатым, очень вежливым, даже интеллигентным человеком.

Жак относился ко мне, как равный к равному, но это казалось только на первый взгляд. В выражении его лица, и во взглядах, и в скупых жестах сквозило превосходство. Жак говорил: «Попрошу тебя», «Если можешь…»,— а для меня это звучало как приказ, и я неукоснительно подчинялся этим вежливым просьбам. Уже в дни судебного процесса, когда меня вызвали в качестве свидетеля по «делу Кравцова» (это был Жак), я с какой-то внутренней дрожью смотрел на его сухое, пемзово-серое лицо и впервые по-настоящему, остро, почти физически ощутил силу этого человека.

— С какой целью вы искали сближения с подростком? — спросил его прокурор. Подросток — это я.

Жак сказал:

— Он мне понравился. Я возлагал на него надежды…

После суда я бродил по вечерним улицам города, вдыхал свежий запах распустившихся деревьев, толкался среди незнакомых людей, не обращавших на меня никакого внимания, и со страхом думал, что все могло быть иначе… Больше всего я боялся снова встретиться с Жаком, хотя знал, что в городе его нет. Все равно я не мог оставаться в этом уютном, зеленом городке. Я хотел завербоваться на самый Дальний Восток, но меня вежливо отговорили. Молод. Вообще, после того как я ушел с завода, жизнь мою понесло, как щепку по реке.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15