Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Человек нашего времени этого юноши уже нет в живых




страница2/15
Дата13.02.2017
Размер3.01 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Поселок строителей уже спроектировали на очень крутом рельефе, в шикарном лесу. Первую улицу мой приятель назвал в честь Лумумбы… Материал, я думаю, удастся применить типа пенопласта, который здесь начинает разворачиваться, правда, страшно медленно. …Пиши почаще, я страшно радуюсь твоим письмам. БАБУШКЕ И ДРУГИМ РОДНЫМ 29 марта 1961 года. Получил от вас два письма и решил написать один ответ. Почему! Во-первых, чтобы не перегружать почту, во-вторых, чтобы усилить контакт между вами при помощи взаимных визитов и звонков. Чувствую себя отлично. Ноги за всю зиму ни разу не мерзли, хотя стараюсь каждое воскресенье кататься на лыжах. Большое спасибо за посылки. Пока больше ничего не нужно… …Скоро, в апреле, мне нужно будет лететь на Айхал в составе группы рабочего проектирования. Это значит, что будем проектировать на месте и немедленно это все будет строиться. Летом, вероятно, поеду в Якутск с городским смотром художественной самодеятельности. Буду танцевать свой финский танец. Книгу «Будущее архитектуры» получил. Огромное спасибо. Я ее сейчас проглатываю. Такие вещи мне здесь необходимы. НАДЕ КОРОЛЕВОЙ 28 апреля 1961 года. Наденька! Ты понимаешь, какая штука получилась! Пришла от тебя телеграмма, а я в командировке, и твоего адреса никто, конечно, не знает и даже фамилии. А сегодня приехал и застал уже вторую телеграмму. Тебе понравился Акмолинск! Там же нет леса совсем! Ну, я понимаю, работа интересная, но ОБЫЧНАЯ. А у нас здесь — все специфика, все индивидуальные проекты, правда, нет шефов, но это гораздо лучше, чем плохой шеф. А как же ты будешь жить без леса! Я бы с ума сошел через два месяца: не люблю степь. А может, ты распределилась просто так, потому что другого ничего не было Если только захочешь когда-нибудь в Мирный, можно это сделать. Если бы я знал, что ты хочешь, я бы, конечно, уже сейчас начал действовать. А пока напиши только правду: что лучше — Мирный или Акмолинск! Если холода боишься, то не бойся: сейчас весна, и люди все-таки бывают теплые-теплые. Вот был я в Норильске, так там сурово — все время ветер. А у нас, когда мороз, то тихо-тихо. И потом я же тебе унты могу купить, и рукавички, и, как приедешь, на аэродроме встречу с тулупом… …А тут такие вещи можно сделать, особенно с жильем. Представить себе не можешь… Все эти дуплексы, триплексы с галереей на одной стороне — это вполне может здесь пойти. Потом очень интересно, как получится длинный дом на рельсах, можно число лестниц сократить вдвое и каждую галерею вывести прямо на землю… …Да, Надюш, я здорово попутешествовал: в тундре ходил на лыжах, под Норильском, а в следующее воскресенье — на Красноярские Столбы — это прямо чудо — лето и зима. Слов нет. На Столбах так здорово: всякие животные проснулись, бурундуки, тетерева, вороны, щеглы. Нет, не могу описать, талантов не хватает, да и не стоит. Лучше пришлю фотографии. Так что прощай (а может быть, здравствуй!)… МАТЕРИ Даты нет. …Нужно НЕМЕДЛЕННО лечиться, без всяких отговорок. Как только ты сообщишь, что есть возможность попасть в санаторий, я тебе немедленно высылаю, сколько нужно. …Сидим без света неделями. Аварии на линии электропередачи. На проводах намерз лед, они провисли до земли, и их пробило. АНЕ ХРАМОВОЙ 28 апреля 1961 года. …Я сегодня прилетел из командировки — был в Норильске, по пути сходил на день на Красноярские Столбы — так я тебе скажу, что в Европе такого нет, и на Кавказе тоже. Вообще все здесь здорово. С Москвой меня связывают только люди и еще что-то непонятное — очевидно, это и есть чувство родины. Рисуй. Молодец, что рисуешь. А я уже успеваю только фотографировать… Да, сенсация! Люську Ресвякову с мужем уговорил к себе переехать! Здорово, правда!! А когда Гагарин улетел в космос, я «загорал» в Подкаменной Тунгуске по случаю нелетной погоды и жутко ему завидовал: он там себе летает просто так за полтора часа вокруг Земли, а я из-за каких-то 500 км должен сидеть двое суток в аэропорту, хотя мне очень нужно в командировку. …Пластинки присылай все равно. Сохранность обеспечь сама посредством всяких мягких вещей (конечно, я не прошу черно-белых лисиц и оленьих унтов, но предпочитаю вату и тряпки). А переселили меня в другой дом из здания института, чтобы комнату занять под рабочую. Скоро переселят обратно, когда сдадут новое здание, и так будут гонять, пока не женюсь… МАТЕРИ 12 мая 1961 года. …Занимаюсь всякой общественной работой, сейчас начал мутить воду относительно озеленения Мирного. Не знаю, что из этого выйдет, но попытка не пытка. Недавно, 9 мая, состоялся мой отчет о командировке. Завтра делаю доклад в горисполкоме относительно возможности озеленения города Мирного. СЕСТРЕ ГАЛЕ 20 мая 1961 года. …Я живу хорошо, только сейчас тяжело, потому что Нина Михайловна, моя начальница (это та тетя, которая к вам, наверное, уже заходила и разговаривала с тобой и с мамой), так вот Нина Михайловна меня покинула, и мне поэтому приходится туго. Завалили меня работой и все время говорят: «Давай, давай!» И вообще я сейчас и начальник, и работник, и все остальное в одном лице. А так вообще я жив, здоров, в больницу нашу ни разу не ходил и не собираюсь, потому что не люблю врачей и не желаю болеть, что и тебе советую. А для этого нужно каждый день делать утреннюю гимнастику, обливаться холодной водой, обязательно. А еще хорошо посещать детскую спортивную школу, про это я уже писал маме. Тогда будешь сильная, здоровая и красивая… АНЕ ХРАМОВОЙ 26 мая 1961 года. …Зимой здесь легче. А сейчас в Москве сирень везде — по пять лепестков или сколько там надо для счастья, я уж забыл. А во дворе института цветут вишни, и вообще зелено все… У нас весной — зима, а летом — плохо. ИГОРЮ БОРИСОВУ 5 июня 1961 года. Хелло. День рождения был. Все в порядке. Вина нету. Пили кофе, какао и чай. И бутылку коньяку, которая совершенно случайно пришла в посылке одной девице. А подарили мне парни отличного туриста: здоровая кукла, вся одета в тельник, штормовку, имеет веревку, топор, куртку и ложку. И босиком. Еще подарили мне, гады, мою собственную палатку: завернули ее в бумагу и написали все мои титулы: главный архитектор Мирного, начальник отдела генплана, член редколлегии газеты «Проектировщик», лучший танцор Мирного, неподражаемый исполнитель немых сцен и дальше… забыл. Лета пока нету. А есть одна сплошная холодина. Сплю в носках. Трава, правда, повсюду уже повылезла, ведь, слава богу, уже 5 июня. Лиственница начинает распускаться. Появляются такие зелененькие крошечные пучки иголок. Всякий мох, ягоды какие-то прошлогодние, все течет, грязь жуткая в городе, еле пролезешь, а в тайге еще суровей. Только чуть-чуть подсохнет — дождь, или снег, или град. И опять на неделю… Завтра у нас воскресник, будем копать и сеять, озеленять город. Не знаю, выйдет ли; так как не хватает лопат. Еще чего: была тут дискуссия о красоте. Очень смешно было местами. Ну, в основном народ умный, сообразительный, говорили все правильно. Но попалась одна тетка… которая оказалась совсем неспособной, могла говорить только о морали и женских брюках. Жуткая тетка! И втолковать ей ничего не смогли. Только настроение всем испортила. Я тоже выступал. Говорил про город, про озеленение и тоже настроение портил, потому что, разумеется, не мог не сказать, что мы живем в хлеву, а все это и так знают. Этим летом дела не будет, не до благоустройства, не знают, чем другие дыры заткнуть. Проблема жилья. Проблема воды. Проблема электричества. Канализация. Мусор. Баня. Ладно) Хватит! А вообще все хорошо, потому что скоро приедут еще архитекторы, и мне будет полегче. Пока приходится довольно туго. Но жить можно. Интересно. Правда, надоело уже то, что не дают сосредоточиться: давай, давай… Но все равно интересно!.. КОРНИЛОВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ Несколько дней назад на Айхале трагически погиб инженер-архитектор института «Якутнипроалмаз» Владимир Корнилов. В 1960 году, окончив Московский архитектурный институт, Володя приехал на работу в Мирный. Мы знали его как умного, жизнерадостного парня. С ним рядом было всегда хорошо. Это чувство возникало, по-видимому, потому, что он умел своим энтузиазмом в работе заражать всех нас. В любую минуту помогал делом и шуткой, и всякая работа становилась легче. Что-либо плохо сделанное так его огорчало, что невольно все переживали вместе с ним. Он принимал деятельное участие в планировании кварталов и проектировании домов г. Мирного. Но основной его работой было проектирование Айхала. Володя с большой радостью взялся осуществлять ее. Его мечтой было сделать новый город красивым и благоустроенным. Он вкладывал всю свою душу в проект, все знания использовал для того, чтобы этот северный город полюбился его будущим жителям. Вылетев на Айхал для работы на месте, он трагически погиб на новостройке. Для нас это тяжелая утрата. Светлую память о Володе мы сохраним на всю жизнь. Коллектив института «Якутнипроалмаз» 29.VI.1961 года. Из газеты «Мирненокий рабочий». Александр Москвитин Вдали от берега Умчался шторм, и в море снова легла глухая тишина. Тут жизнь капризна, и сурова, и ярких красок лишена. Напившись утреннего чаю, качаясь в такт крутой волне, который раз в душе скучаю по дальней южной стороне. А за столом безмолвней камня сидят друзья мои кружком и одубевшими руками сжимают кружки с кипятком. Сегодня ночь была нелегкой, и дням потеряно число. С кормы волною вместе с лодкой запас продуктов унесло. Но вот косяк был обнаружен, и, значит, жизнь не так плоха. И будет вечером на ужин, как приз, из окуня уха. От чая головы крепчают и сила бродит по плечам. А где-то девочки скучают и, может, плачут по ночам. А парням будто гори мало, сидят и не отводят глаз от моря, спящего устало, что кормит нас и поит нас. Соль морей Будь спокойно, Баренцево море! Все, как есть, навеки полюбя, ни в хмельном, ни в трезвом разговоре моряки не ропщут на тебя. На судах английских, русских, финских по волне недремлющей твоей бродят, уходя от самых близких, тысячи отчаянных парней. И душа наполнена тоскою от родного берега вдали. Ты ведь испокон веков такое, что в штыки встречало корабли. И любви людской не признавая, треплют оробевшие суда мерзлый ветер, качка бортовая, черная, как в омуте, вода. Но отцам на смену подрастая и стремясь в далекие края, в море неприрученного стаей на заре уходят сыновья. Что не жить спокойненько на месте А без них, тревоги не тая, сохнут жены, слезы льют невесты, матери седеют, как моря. Только парни, смелые, как черти, на судьбу не жалуясь свою, видят счастье в том, чтобы до смерти им ходить у смерти на краю. Светят им широт полярных зори, как страницы самых мудрых книг. Будь спокойно, Баренцево море, судеб человеческих тайник! Дмитрий Сухарев Деревенское утро В седьмом часу утра, Когда трава сыра, Взамен других зарядок Беру я два ведра, Такой у нас порядок. Росы и солнца брат, Иду под мерный бряк В овраг, где своды вётел, Где наполненья ведер Свершается обряд. Пока вода гремит И в ведрах пляшет пена, Использую отменно Я времени лимит: Привык я здесь любовно, Как древний лист альбома, Читать не на лету С ракушками карбона Осклизлую плиту. Да, будут города И мир иных привычек, Но пусть хоть иногда Нисходит к нам первичность, Чтоб встать за солнцем вслед, Бренчать путем зеленым И видеть белый спет Таким неразделенным., Без суеты сует И прочего добра, Л просто два ведра В седьмом часу утра. Пароход Не тает ночь и не проходит, А на Оке, а над Окой Кричит случайный пароходик — Надрывный, жалостный такой. Никак тоски не переборет, Кричит в мерцающую тьму. До слез, до боли в переборках Черно под звездами ему. Он знает, как они огромны И как беспомощно мелки Все пароходы, все паромы, И пристани, и маяки. Кричит!.. А в нем сидят студентки, Старуха дремлет у дверей, Храпят цыгане, чьи-то детки Домой торопятся скорей. И, как планета, многолюден, Он прекращает ерунду И тихо шлепает в Голутвин, Глотая вздохи на ходу! Когда человек больной Когда человек здоровый, Ему на все наплевать. Когда человек здоровый, Чего ложиться в кровать Он человек здоровый. Когда человек больной, Ох, до чего ему маятно! Когда человек больной! Особенно если маленький, Ох, до чего ему маятно, Когда он лежит больной! Вот он лежит, родной, Ни слова не говорит — Где у него болит, Что у него болит,— Мечется и кричит. Когда человек здоровый, Ему на все наплевать — Может ходить по дорогам, А может петь и плясать. Только нет от этого прока, Если рядом кому-то плохо — Кто-то мечется, кто-то мается, Кто-то лежит больной, Особенно если маленький, Маленький и родной. Борис Пуцыло Ночь Большеголовое, худое, Как стадо брошенных телят, Прислушивалось детство к бою И грузной поступи солдат. И пажитью, и синью дыма, И звонкой осыпью овсов Солдаты проходили мимо — Все, все похожи на отцов. Бесстрастно, страшно проходили И за собой влекли во мгле Клубящиеся тучи пыли По шелушащейся земле. И мимо шли, не слыша плача, И мимо шли, не видя рук, И лишь бросали наудачу Во тьму куски ржаных краюх. …Бежали белые рубахи, Босые ноги пыль гребли, И было в этом детском страхе Отчаянье самой земли. И листья копоти кружили, И запад за полночь не гас… Мы все на свете пережили, Лишь боль отцов не пережили, В ту ночь шагавших мимо нас! Нежность Когда над бездной замирают кони, И вьюк, сползая, давит им на круп, Мой голос хрипл, мой голос непреклонен, Мой голос груб. Когда в реке, в гудящем половодье, Взметнутся кони надо мною вдруг, Я бью коней, повиснув на поводьях, Моя рука сильней, чем их испуг. И мы идем среди громадин горных, Бездушным царством неба и камней. А на закате я на остров дерна, Как утопающих, тащу коней. Я их кормлю, Лицо секут мне гривы, И я терплю, мой голос тише слез, Когда, рванув мешок нетерпеливо, Они просыплют на землю овес. Я лишь шепчу им: — Мне бы с вами в поле! Там травы, словно реки, глубоки… Я мою им шершавые мозоли, И сахаром кормлю я их с руки. Падет звезда из темноты кромешной, Шурша, потухнет дымный след ее… У гор своя, особенная нежность И проявленье нежности свое! Трасса в горы еще не открыта, Над пустым перевалом сугроб. Еле тащится но гранитам В белоснежном бешмете Сурхоб. Тут хорошие пишутся письма. Тут рождается теплый привет, Строчки дышат скупою высью, Строчки красит неяркий рассвет. А вдали за горами немыми, Где жару отгребает тис, Кто-то на руки письма поднимет, Словно перья заоблачных птиц. Алексей Заурих В детстве Исхудавшая милая мамка, жизнь твоя, это верно, крута. С неба хлещет бесплатная манка — ледяная сухая крупа. Как по улочке, мглой занесенной, я иду сквозь былое житье… Это —люлька с сестренкою сонной, это — мамка стирает белье. Будто в памяти, в комнатке тесно, где ни встать, ни как следует сесть. Уголок невеселого детства. Днем и ночью мне хочется есть. Все ребята в округе ершисты, все б им к новому бою трубить! Но к чертям перебиты фашисты. Мне вот поваром хочется быть. Пусть столы пошатнутся от пышек! Тыща мисок на длинном столе! Мне бы мамок, девчонок, мальчишек— всех голодных кормить на земле. С высочайшим моим идеалом, словно солнце, рассеявшим тьму, под прозрачным, худым одеялом засыпаю в холодном дому… Мне не снятся супы и котлеты, мне счастливые снятся огни, мне красивые снятся атлеты, и, как дети, смеются они. Свет ссыпается тихо, как манка, и идет с озаренным лицом исхудавшая милая мамка к нам домой с неубитым отцом.. Земля Во ржи, в гульбе полуденного мира, в котором столько сеять, столько жать, мне, как коню, что чует запах тмина, ей-богу, впору весело заржать! Ах, косы под Опочкою играют! И я, в плену улыбок колдовских, вдруг понял тех, что искоса взирают на нас, юнцов безусых городских. Ни полсловечка горького попрека — так высока душевная краса!.. Я все, спеша к порогу от порога, на ус мотал, краюшечку кроша. Земля, ты, верно, думаешь с тоскою: вот, мол, чудак, мелькнул — и был таков. Но ждет состав, не знающий покоя, не знающих покоя чудаков. И жизнь меня мотает не напрасно, день, напрягая мускулы, встает. И все вокруг не просто и не праздно, так что ж тревога спать мне не дает Вот солнце поднялось, на землю зарясь, вот просветлели росы на стерне. И древняя непаханая залежь неслышно просыпается во мне… Но в нужный час — о горестное жженье, не мучь меня!—тропа моя крута. Вовеки нить земного притяженья не оборвет любая высота! Вернусь, войду в знакомую светелку и вспомню вмиг о тяготах пути, когда земля положит на скатерку все, что смогла для сына припасти… Поэт Цыбин играет в шахматы Цыбин в шахматы играет, тише, братцы, не орать! Он фигуры выбирает, будет белыми играть. Цыбин шахматами болен, жаркий взгляд родит грозу. Начал он разведку боем — рубит пешки, как лозу! То он бросится, как кобра, то замрет он, глядя вдаль. Как Ботвинник, Цыбин собран и безудержен, как Таль. В шею вытурен подсказчик, все отложены стихи — белый конь, взлетая, скачет по доске, как по степи! Эй, носов своих не суйте! Цыбин сдюжит, он — в пути. Он и здесь решил до сути, как в поэзии, дойти. Будут дни трудны и мглисты, но, плечистый и живой, Цыбин в них, как в этом блице, не поникнет головой! Будет много слов обидных, но, ликуя и скорбя, слышишь, друг, в грядущих битвах я болею за тебя! Солдат Во мне — боль павших, но не сдавшихся Во все крутые времена, На веки вечные оставшихся В полях, где ночь, как смерть, черна. Я будто их прошел дорогами — Их сны, их звезды, их бои. Я их глазами полночь трогаю, Их жажда губы жжет мои! Все это я. Я шел и мучился. Любовь владела мной и злость. Нигде своей тяжелой участи Мне избежать не удалось. И вот, в Ледовой сече канувший. В том достопамятном году Я у Вороньего у Камушка На бой с неметчиной иду. Вот у костра, присев па корточки, Со всем Семеновским полком Рассвета жду у речки Колочи, Вожу по лезвию бруском… И — глянь! — в траве дурманной, ягодной, Над былью давних горьких дат, В том сорок первом, в схватке яростной Встает солдат, встает солдат… Из пепла заново рожденному, Не сгинуть мне. На том стою. Я — вызов злобному и темному, В цеху, в забое, как в бою. Всего себя отдам я полностью, Покамест солнце не грядет, Покамест знамя черной полночи К моим ногам не упадет. Вовремя, вовремя, без опозданий! Вовремя утро. И вовремя ночь. Шибче спешите, минуты свиданий, вовремя надо влюбленным помочь! Вовремя птицы торопятся к югу, вовремя травы встают на лугу… Вовремя с сердцем отзывчивым — к другу, вовремя с твердой рукою — к врагу. Вовремя время, как локтем, задело взглядом тела отдаленных планет. Вовремя надобно браться за дело, это лишь кажется: времени нет. Вовремя в душу вселяется вера — выстоять в схватке со смертью, не сдать. Здравствуй, забота двадцатого века: вовремя, вовремя! Не опоздать! Участник IV Всесоюзного совещания молодых писателей Иван КУДИНОВ ПОГОДА ЗАВТРА ИЗМЕНИТСЯ Маленькая повесть Просыпаюсь. Открываю глаза и вижу в квадратном ЕЯ зеркале, что висит в простенке между двумя окнами, Жоркино лицо. Жора стоит ко мне спиной и ожесточенно бреется. Зеркало отражает сосредоточенное, какое-то даже страдальческое выражение. Жора не умеет бриться. Лезвие бритвы он ведет не плавно, с наклоном, как это делают опытные люди, а почти перпендикулярно, рывками. Подбородок у него в свежих порезах. — Послушай, купил бы ты себе электробритву…— советую я. — Иди ты к черту! — отзывается Жора и тут же делает еще один порез. Встаю. Под ногами скрипят, ходят ходуном рассохшиеся половицы. Жилье наше временное, и все здесь сделано на скорую руку. Комната, в которой мы живем, небольшая — три на четыре, то есть двенадцать квадратных метров. Два окна, как два широко открытых глаза, удивленно смотрят на мир. Мы принципиально не занавешиваем окна: пусть будет больше света. Окна наши видят далеко — до самой кромки соснового леса. Собственно, растут здесь и березы, и осины, и колючий шиповник, а в лесу можно найти черемуху, калину и даже кисловатые гроздья костяники… Справа от леса виден Турыш, река хитрая и каверзная. На противоположном берегу Турыша возвышается, подступая вплотную к воде, насыпь. Оттуда через реку скоро шагнут первые пролеты моста. Это, наверное, будет красивый мост. Он непременно будет красивым, потому что строим его мы—Виктор Тараненко, Жора Скурин, я, Сильва, Василий Васильич… Остальных могут назвать в отделе кадров. Прямо под окнами у нас сделан турник. Я вижу, как крутится на этом турнике Виктор Тараненко. Он взлетает над металлической перекладиной, на мгновение застывает в положении стойки, будто пытаясь достать ногами облака. У Виктора второй разряд по гимнастике, и он старается при всех наших житейских неурядицах сохранить форму. Я отчаянно завидую Виктору. Жора добрился, налил из флакончика в ладонь одеколон, плеснул в лицо, растер, затем вырезал из газеты кругляшки и заклеил порезы. Виктор постучал в окно: — Пошли, старики, умываться. — Топай один,— сказал Жора. Зеркало отражало противоположную стену, кровать, заправленную байковым одеялом. Над кроватью— гитара, потускневшая репродукция саврасовских «Грачей» и портрет Татьяны Самойловой, вырезанный из журнала «Экран». Зеркало — всего лишь бесстрастное стекло, но тот, кто изобрел это стекло, совершил великое чудо. Люди смогли увидеть самих себя и, поверив таинственному стеклу, стать самокритичными. А все же отразить главное, показать человека во всей его сложности зеркалу не дано. Но это к слову. Все, о чем я хочу рассказать, никакого отношения к зеркалу не имеет.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15