Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Центр изучения творчества в. С. Высоцкого




страница7/40
Дата15.05.2017
Размер4.17 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   40
Стихотворение В. Высоцкого «Моя цыганская»: текст и подтекст Стихотворение «Моя цыганская»1 — одно из самых изученных в высоцковедении. Ему посвящены отдельные статьи, его ставят в контекст «цыганских», «дорожных» и других произведений поэта, а также в контекст романсной, фольклорной, «цыганской» традиций вообще. Написано и о возможном влиянии на стихотворение поэтики Ф.М. Достоевского, С. Есенина, некоторых других2, а также спектакля Театра на Таганке «Пугачев»3. Нельзя не согласиться с суждением С.М. Шаулова: «Потребность выразить тотальное несогласие с миром, его полное неприятие чаще, чем другие интенции, порождает сплошь эмблематический текст. При этом в тексте может появиться даже какая-то метасюжетность: носитель лирического сознания движется в эмблематическом пространстве, внутренняя логика этого движения проясняется последовательным переходом от одной эмблемы к другой»4. При этом эти эмблемы могут совмещать в себе несколько смыслов, быть знаками разных культур. В своей статье мы постараемся показать, что Высоцкий в анализируемом стихотворении вступает в диалог с большим количеством культурных феноменов, чем принято считать. А некоторые, на первый взгляд, фольклорные образы имеют и литературную основу. Как известно, к доминантным традиционно относят первую и последнюю строчку стихотворения. Обратимся к финалу: Нет, ребята, все не так! Все не так, ребята... Это вывод. Осталось выяснить, что не так и кто не прав, что мучает героя, почему он не находит выхода. Первая строка: В сон мне — желтые огни... Именно эти «желтые огни» заставляют лирического героя «хрипеть во сне» и то ли уговаривать себя потерпеть до зари (не брать на себя грех самоубийства), то ли просить Бога дать дожить до рассвета (когда, может быть, тяжесть спадет с души, а решенье найдется). Н.М. Рудник пишет: «Завязка трагедии — тайна предзнаменования, явившегося герою во сне. Разгадывать его означает выход за пределы художественного восприятия, вторжение в сферу мистики. Ясно только то, что “желтые огни” сна сулят нечто такое, что должно изменить сущность героя, его духовный облик»5. Мы же добавим, что «желтые огни» — это символ чего-то, что мучает героя и во сне, и наяву. В культурной традиции символика желтого цвета амбивалентна. Желтый цвет — это и символ солнца, Бога, добра, и знак предательства, ревности, лжи, духовной нечистоты, смерти6. Очевидно, что в стихотворении Высоцкого актуализировалась негативная семантика цветового образа. Особо отметим, что «в психологии желтый выражает потребность человека раскрыться или избавиться от угнетающей зависимости»7. Последнее созвучно с биографиями лирического героя и самого автора произведения. Одновременно желтый цвет ассоциируется с поэтической системой А. Блока: «В соседнем доме окна жолты...» («Фабрика»), «На лицах — желтые круги...» («Сытые»)8, — где этот цвет является символом пошлости, бездуховности обыденного мира. Итак, две трети ХХ века уже прошли, а ничего из символистских и постсимволистских попыток преобразить мир с помощью искусства не вышло. Герой Высоцкого так же, как и герой Блока, мучается от «немузыкальности» мира. И утро по-прежнему остается просто утром, а не временем «мистических зорь», которые дали бы возможность переродиться. И вновь день начинается «не так»: с куренья натощак и с похмелья. Герой давно уже находится вне им самим установленной нормы, и это его мучает. Желание существовать в ладу с собой и с миром заставляет героя пуститься в путь. Как мы скоро понимаем, путешествие это метафизическое. Самое простое решение проблем — выплеснуть наболевшее и забыться. Герой Высоцкого, как и герой Блока («Я пригвожден к трактирной стойке...», «Незнакомка»9), не дождавшись «зорь» преображения, отправляется в кабак. Об истоках «кабацких» мотивов у Высоцкого, об их укорененности в русской культуре убедительно говорит в своей статье Н.В. Крылова10. В связи с анализируемыми нами строками исследователем сказано: «Так кабак становится сакральным топосом, местом, где к душе человека вплотную, без посредников приступают Добро и Зло, Правда и Кривда, Бог и Дьявол. Следовательно, “герой” кабака является невольным обличителем мира, утратившего “святость”, ставшего одномерным; “безобразие” же кабака, подобно безобразию юродивого, есть лишь обнажение невидимой нелепости...»11. И далее: «Область сакрального, следовательно, логично предваряется кабаком, он — преддверие ино-мира, ино-времени, хронотопа не только инфернального, но и вечноценного»12. Все это так, однако герой в кабаке остаться не может, ибо это Рай для нищих и шутов, Мне ж — как птице в клетке. Образ шута здесь снижен: это не святой мудрец, не боящийся говорить правду правителям, а кривляющийся остроумец, смелый, когда и где можно. В данном случае кабак — сниженный аналог советской «кухни», где интеллигенцией велись крамольные разговоры. В «кухне» герою Высоцкого тесно. Герой ощущает себя пророком, он готов принести себя в жертву, из сфер тела и души он рвется в сферу духа. И тогда в стихотворении естественно возникает вторая часть оппозиции низ — верх — кабак — церковь. Но для поэтики зрелого Высоцкого (особенно для стихотворений философского, обобщающего типа) характерен сознательный отказ от традиционных оппозиций (таких, например, как солнце — луна; палач — жертва; рай — ад; маска — настоящее лицо)13. Ту же закономерность мы наблюдаем и в анализируемом стихотворении. В церкви, где «смрад и полумрак», еще хуже, чем в кабаке (там хотя бы «белые салфетки» и о смраде не упоминается). К тому же создается впечатление, что дом Бога пуст, только «дьяки курят ладан». Если в кабаке идет борьба за души людей, здесь уже не за кого бороться. Итак, выхода вверх посредством христианской веры нет. К тому же строки Высоцкого вызывают ассоциацию с трагическим и безнадежным финалом повести Л. Андреева «Жизнь Василия Фивейского» (темы безлюдной церкви, тьмы-сумрака, смрада, ладана, разочарования, богооставленности, попытки героя вырваться и добежать до горизонта — общие в этих двух произведениях). Итак, два возможных выхода для героя обернулись тупиком. Ощущение близости смерти усиливается: Я — на гору впопыхах, Чтоб чего не вышло... Путь на гору здесь — тоже порыв к идеалу, путь вверх, в небо, но посредством веры языческой, магии дохристианской. Третий путь — уход через миф. В мировой мифологии «гора часто воспринимается как образ мира, модель вселенной . Гора находится в центре мира — там, где проходит его ось . Продолжение мировой оси вверх (через вершину горы) указывает положение Полярной звезды, а ее продолжение вниз указывает место, где находится вход в нижний мир, в преисподнюю. Характерно, что в мифологических традициях, где образ мировой (или космической) горы особенно развит, образ мирового древа либо несколько оттеснен, либо вовсе отсутствует, хотя и существуют многочисленные примеры их совмещения: дерево на горе или у горы...»14. В стихотворении Высоцкого мы находим этот вариант совмещения мифологем, причем с удвоением: На горе стоит ольха, Под горою — вишня. О причине изображения именно этих деревьев писалось не раз. Н.М. Рудник отмечает: «Задыхаясь в душной атмосфере начала 1968 года, Высоцкий не мог не испытывать чувства героя стихотворения. Глубина его переживаний, трагизм ситуации дали ему право творить в русле традиции (“цыганочка”), “не выбирать выражений”, “Брать лежащее под рукой”. Поэтому штампы здесь только облегчают восприятие прекрасного звукового рисунка»15. Исследователь говорит об аллитерации, фоническом ритме, инструментовке стиха, наконец, приводит строки народной лирической песни, которые дословно совпадают с анализируемыми16. Однако известно, что поэтический текст всегда многомерен, образы могут иметь и два, и три плана. Ольха на вершине горы и в фольклоре, и у Высоцкого — знаковый образ. По законам природы ее там не должно быть. Ольха растет вдоль берегов рек, на болотистых низинах и топях, во влажных лесах17. У древних кельтов «ольха считалась священной, так как приносила в жертву свою древесину и удобряла почву. Ольха была деревом-хранителем, открывавшим, согласно верованиям, доступ в царство фей . Ольха часто ассоциируется с самыми сострадательными и добрыми божествами»18. У славян ольха тоже считается оберегом19. Итак, казалось бы, вот он путь спасения: наверх, к ольхе, в небо. Но герой туда не идет. Значит, образ ольхи имеет в стихотворении и другое, зловещее значение, действует как знак-запрет. «Грозным предзнаменованием на вершине горы стоит ольха, быть может, появившаяся здесь из есенинского “Пугачева”, поставленного на Таганке в 1967 году», — пишет Н.М. Рудник20. О том же говорит и Л.В. Абрамова21. Вишня под горой, у входа в загробный мир (см. выше) — тоже знаковый образ. И символизирует он четвертый вариант пути героя. Процитируем текст, по нашему мнению, повлиявший на стихотворение Высоцкого: «О трижды романтический мастер, неужто вы не хотите днем гулять со своей подругой под вишнями, которые начинают зацветать, а вечером слушать музыку Шуберта Неужели же вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула Туда, туда! Там ждет уже вас дом и старый слуга, свечи уже горят, а скоро они потухнут, потому что вы немедленно встретите рассвет. По этой дороге, мастер, по этой!» (с. 371)22. Итак, это путь в «вечный дом» булгаковского Мастера. Но соблазнителен ли такой выход для героя Высоцкого Конечно, нет. Он борется, он ищет выход, причем не только для себя. Он не готов сказать: «У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, ничто меня вокруг не интересует, кроме нее, меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал» (с. 284). Он не захотел бы вечно наслаждаться тишиной (с. 372) и вряд ли воспринял бы как награду покой (об этом свидетельствует хотя бы стихотворение Высоцкого «Один музыкант объяснил мне пространно...», написанное в 1966 г.23). Да и сам финал романа Булгакова показывает, что «награда» Мастеру не подошла: он стал тенью самого себя и тенью Маргариты, к тому же он продолжает «пугливо озираться», покоя он так и не познал (с. 384). Хоть бы склон увить плющом — Мне б и то отрада, — говорит герой Высоцкого. Инобытие (пути к ольхе и к вишне) он для себя отверг. Герой вновь ищет выход в «этом» мире (на склоне горы). Образ плюща в мифологической традиции имеет несколько значений: вследствие своей цепкости он символизирует упорство в жизни и устремлениях; как вечнозеленое растение символизирует бессмертие и вечную жизнь24. «Плющу приписывается воздействие отрезвляющее, побуждающее к глубоким размышлениям вследствие того, что крепость вина им как бы погашается»25. Плющ символизирует способность к самоограничению26. Казалось бы, все эти значения подходят и вносят в стихотворение новые ноты, но эти мифологические значения коррелируют только с первой строчкой, второй же противоречат: самоограничение, необходимость собрать волю в кулак, жить и творить, не смотря ни на что — не «отрада». При этом в культурной традиции плющ также служит символом романтического запустения, забвения, своеобразной смерти при жизни27. И в этом контексте в анализируемых строчках вновь слышится отсылка к роману Булгакова «Мастер и Маргарита», а именно к концу разговора Мастера и Ивана Бездомного: «Не надо задаваться большими планами, дорогой сосед, право! Я вот, например, хотел объехать весь земной шар. Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара. Думаю, что это не самое лучшее, что есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к нам, на балконе завьется плющ . Ключи расширили мои возможности. По ночам будет луна»28. Герой Высоцкого словно пытается уговорить себя довольствоваться тем, что есть — своим внутренним миром, своим творчеством (это его «ключи»), и не важно, что не суждено «объехать весь земной шар». Думается, монолог Мастера в этот период жизни был Высоцкому очень понятен и даже близок. Роман «Мастер и Маргарита» был известен Высоцкому уже несколько лет29. Но все же герой стихотворения — не Мастер Булгакова. Уговорить себя смириться с обстоятельствами он не может. Потому произносит: Хоть бы что-нибудь еще... Все не так, как надо! После остановки и размышлений герой выбирает действие: движение по дороге как состояние и как цель. Мы полностью согласны с Л.Я. Томенчук, которая заметила, что часто у Высоцкого движение по дороге — «не направленное движение», «дорога — не путь к цели. И движение по дороге не есть движение к цели»30. Высказывает исследователь и другую важную мысль: «край» (обрыв, круча, река) не ограничивают свободное движение героя, его движение идет вдоль «края». Образы-варианты «края» «означают нечто, что не препятствует движению, сопутствует ему, — душевную смуту, внутреннее беспокойство. Препятствия на самом деле, оказывается, не вовне, а внутри героя . И препятствуют они не движению, а обретению душевного равновесия»31. Добавим, что река и лес в «Моей цыганской», как и в фольклоре, выполняют функцию границы. Так что даже если бы герой не захотел продолжить путь по дороге, вроде бы деваться ему некуда. Позже, в одном из последних стихотворений герой Высоцкого скажет прямо: Мой путь один, всего один, ребята, — Мне выбора, по счастью, не дано. Однако в «Моей цыганской» вариант, возможно, еще был (и вполне достойный): свернуть в «лес густой  С бабами-ягами». Пространство этой части стихотворения (до последних двух строк) сказочное, и в самой словесной форме множественного числа («с бабами-ягами») чувствуется какая-то несерьезность, улыбка автора. Герой как будто и сам знает, что это не настоящая опасность и страх его детский. Но цельность натуры, заданность судьбы ведут к финалу: «А в конце дороги той —  Плаха с топорами». Вновь отсылает нас поэт к спектаклю «Пугачев», а через него и к судьбе самого Пугачева и любого бунтаря. Последние восемь строк выполняют двойную функцию: во-первых, посредством повторения словесных тем (дороги, конца, церкви, кабака) Высоцкий закольцевал текст, во-вторых, в них автор рисует подлинный конец дороги героя, подводит итог. В конце земной дороги ждет плаха. А вот что будет потом Где-то кони пляшут в такт, Нехотя и плавно. На первый взгляд, образ этого плавного движения, танца кажется воплощением гармонии, идеала, рая. Но такой рай, такой финал всего пути (и земного, и метафизического) вряд ли подойдет герою Высоцкого: кони пляшут в такт и нехотя. И того, и другого достаточно в жизни. Остается повторить: Все не так! О посмертной судьбе героя можно только строить предположения. Одно из них: слова «Света — тьма, нет Бога!» могли бы составить достойную конкуренцию каламбуру о свете и тьме фиолетового рыцаря (Коровьева-Фагота) из булгаковского романа, аллюзии на который в стихотворении присутствуют. Значит, движение и действие продолжится, поэт (рыцарь-шут) продолжит «шутить» (иногда и через силу). И это тоже будет не так. Подведем итоги. И кабак, и церковь вызывают у героя одинаковое неприятие. Подняться по Мировой горе не удалось, а предложенные в булгаковском романе варианты гармонии не подошли герою Высоцкого. Тем не менее обращение к названной мифологеме и к язычеству в целом, также, как и к христианской теме, аллюзии на тексты А. Блока, Л. Андреева, С. Есенина, М. Булгакова обогащают образ героя стихотворения, а текст делают многоплановым. Тематическая и образная структуры «Моей цыганской» становятся сложнее и интереснее. Финал делается открытым. А стихотворение из монолога превращается в ряд скрытых диалогов. УДК 882 ©Р.Ш. Абельская (Екатеринбург)
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   40