Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Борзунов Семен Михайлович с пером и автоматом Сайт «Военная литература»: militera lib ru Издание




страница1/24
Дата21.07.2017
Размер3.93 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24
Борзунов Семен Михайлович

С пером и автоматом





Сайт «Военная литература»: militera.lib.ru

Издание: Борзунов С. М. С пером и автоматом. — М.: Воениздат, 1974.

Книга на сайте: http://militera.lib.ru/memo/russian/borzunov_sm01/index.html

Источник: Флибуста (flibusta.net)

Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
Борзунов С. М. С пером и автоматом. — М.: Воениздат, 1974.
Аннотация издательства: Нелегок труд солдата на войне. Нелегок труд и фронтового журналиста. С пером и автоматом прошел Семен Борзунов по дорогам войны. Ради нескольких строчек ему иногда приходилось идти в огонь сражений, форсировать водные преграды с передовыми подразделениями, чтобы правдиво рассказать о мужестве, храбрости, подвигах советских воинов. И повести и рассказы, вошедшие в сборник, — это живая летопись Великой Отечественной войны. Здесь и герои битвы за Днепр, и отважные солдаты и офицеры, освобождавшие Воронеж. Автор пристально прослеживает судьбы своих героев — комиссара Колыванова, отца и сына Крутовых, политрука Чапичева, журналиста Деревянкина и других. Семен Михайлович Борзунов — член Союза писателей СССР, заслуженный работник культуры РСФСР, автор ряда книг, в том числе сборника «Ради нескольких строчек», удостоенного литературной премии имени Дм. Фурманова.

Но пусть и смерть в огне, в дыму

Бойца не устрашит,

И что положено кому  

Пусть каждый совершит.

Михаил Исаковский

РАДИ НЕСКОЛЬКИХ СТРОЧЕК

Стояла темная сентябрьская ночь. Тяжелые облака плотно закрыли небо, и вот уже несколько дней подряд шли проливные дожди. Ветер бесновался, рябил холодные лужи, гнул к земле стройные, гибкие тополя. Деревья еще не оголились, но уже словно тяготились своей листвой. По оконному стеклу звонко стучали крупные капли дождя, воздух был насыщен водяными парами. Пахло сыростью и травами. Погода – хуже не придумаешь…

Из полка, наступавшего на левом крыле Воронежского фронта, я возвращался настолько усталым, что думал, не дотяну до землянки, в которой жили мои друзья корреспонденты. Но только переступил порог и сбросил с плеч офицерскую сумку, как меня вызвали к редактору. Хватаю блокнот и бегу в старенькую, словно присевшую, украинскую хату. Усталости как не бывало: вызывает редактор, видно, что то важное, а может, не понравился переданный из полка материал – ведь все писалось на колене, в походе или под бомбежкой… Последний очерк, как блин с горячей сковородки, был выхвачен из самого пекла боя. Строчка за строчкой вспоминаю кульминационный момент.

…Сержант Тимошкин выдвинулся далеко вперед и занял удобную позицию: с высотки отлично просматривалось расположение противника. Было видно, как двигались автомашины с боеприпасами, тягачи тащили орудия, тесно сгрудившись, сидели в грузовиках гитлеровцы, перебрасываемые на этот участок. Судя по тому, как поспешно накапливалась живая сила и военная техника в небольшом лесу, стремительно неслись мотоциклисты и штабные машины, готовилось скорое наступление противника.

Тимошкин должен был корректировать стрельбу нашей артиллерии. Его наблюдательный пункт стал зорким глазом наших батарей. Сержант сейчас один на один с противником: взвешивал каждое слово, каждое действие, прежде чем доложить командиру о результатах наблюдений.

Он знал, что когда то так же неторопливо прапрадед его целился с севастопольского бастиона в наползавшие вражеские цепи, целился и бил без промаха, и сам Нахимов с восхищением поглядывал на пушкаря, не замечавшего, казалось, свистящих рядом пуль. Известно было также советскому сержанту, что прадед его с боем брал Шипку и первым бросился на штурм горной крепости турок. А его деда солдатская судьба забросила в Порт Артур. И он был первым, кто получил там за храбрость Георгиевский крест. Отец Тимошкина участвовал в Брусиловском прорыве, гнал германских оккупантов с Украины в годы гражданской войны, в рядах Первой Конной армии сверкал и его молниеносный клинок…

Все это Тимошкин знал из рассказов родных, но сейчас он не думал о прошлом. Он весь был сосредоточен на выполнении боевой задачи. И первым делом нацелил огонь нашей артиллерии на мост, чтобы не дать противнику возможности накапливать силы.

Наши снаряды кучно ложились на правом берегу: они накрыли колонну автомашин. Разрывы приближались к мосту. Вот один за другим два снаряда врезались в середину моста. Еще, еще! И мост рухнул.

Теперь – по лесу: там укрылись вражеские танки и самоходные орудия.

Желая выйти из под сокрушительного обстрела и одновременно прорваться вперед, гитлеровцы устремились к высоте, на которой замаскировался сержант Тимошкин. Невзирая на смертельную опасность, отважный воин продолжал корректировать стрельбу.

Наши артиллеристы на несколько мгновений замерли: ведь теперь, судя по указаниям Тимошкина, надо было бить почти по тому месту, где находился он сам…

Но голос сержанта звучал твердо:

– Координаты правильные. Прибавьте огня!

В промоине, ведущей к высоте, становилось уже тесно от вражеской техники и прибывающих солдат противника.

Тимошкин оглянулся: можно еще выскользнуть, скатиться с высоты, перебраться к своим. Но вдруг фашисты изменят направление наступления? И потом они так густо скопились, что нельзя было покинуть наблюдательный пункт, никто, кроме него, Тимошкина, же видит сейчас так хорошо противника. Надо помочь артиллеристам уничтожить врага.

И сержант продолжал корректировать огонь. Наша артиллерия вдалбливала в землю вражеские батальоны. Несмотря на это, гитлеровцы продолжали осатанело лезть вперед: они, видимо, почуяли, что взять высоту – значит спастись. И вот уже карабкались они на ее вершину…

Но вызванные Тимошкиным огненные клещи уже охватили гитлеровцев, частые разрывы снарядов сбрасывали врагов вниз.

Фашисты снова и снова бросаются в атаку. Их много.

И тогда с высоты решительно звучит голос комсомольца Тимошкина:

– Огонь на меня! Больше огня!..

Прогремел залп, и голос героя умолк навсегда.

Артиллеристы, находившиеся в это время на наблюдательном пункте и державшие связь с бесстрашным корректировщиком, сняв каски, встали и долго молча смотрели на окутанную дымом высотку…

«Конечно, очерк далек от совершенства, особенно по языку, – самокритично подумал я, подходя к хате, где находился редактор, – но когда там было переписывать!..»

Прямо с порога докладываю уткнувшемуся в бумаги редактору: привез такие то материалы, собираюсь написать в первую очередь…

– Об этом потом. – Полковник наконец поднял голову, доброжелательно глянул на меня мутно серыми от бессонницы глазами: – Есть более важное дело… – Он молча осмотрел меня с ног до головы, как бы определяя степень моей усталости, твердо сказал: – Сейчас же отправляйтесь в 3 ю танковую армию генерала Рыбалко. Его подразделения вырвались далеко вперед, в районе Переяслава достигли берегов Днепра и вот вот начнут переправу. Их задача – с ходу захватить плацдарм на правом берегу, а затем удерживать его до подхода основных сил.

– Форсировать Днепр?! – не удержался я от недоуменного вопроса.

– А что? – постукивая карандашом, спросил редактор.

– Отлично! Тем более что германские стратеги считают Днепр неприступным рубежом.

– Называют его «восточным валом», будущей государственной границей, – развил мою мысль полковник. – Знаю и то, что Гитлер хвастливо заявил: «Скорее Днепр потечет обратно, нежели русские преодолеют его». Ну и что же?

– Вот и я думаю, готовы ли мы к этому?

– А что сказал бы на это твой сержант Тимошкин? – прищурившись, спросил редактор.

Мне приятно было, что полковник заговорил о герое моего очерка. Я ответил, что Тимошкин был человеком особого склада.

– Таких больше разве не осталось? – вполне серьезно спросил редактор и, доброй улыбкой прощая мои колебания, сказал: – Газета должна оперативно рассказать о людях, которые первыми форсируют Днепр. – Тут полковник встал, разминая, видно, затекшие от долгого сидения ноги, подошел ко мне и, положив руку на плечо, впервые назвал меня по имени и отчеству: – Устал?

Я кивнул утвердительно, однако на вопрос, готов ли ехать, ответил, как солдат, получивший боевой приказ:

– Готов, товарищ полковник!

– Посидите, сейчас придет машина, – редактор кивнул на широкую скамью, протянувшуюся вдоль всей стены, от порога до переднего угла, а сам опять сел за стол, заваленный газетными гранками.

Я присел и задумался о магической силе приказа.

Полчаса назад я буквально спал на ходу. А теперь сон убежал от меня, и я чувствовал себя снова способным хоть целую ночь пробираться на передний край войны. На память пришли стихи Александра Твардовского:


Есть закон служить до срока.

Служба – труд, солдат не гость.

Есть отбой – уснул глубоко,

Есть подъем – вскочил, как гвоздь.

Есть война – солдат воюет,

Лют противник – сам лютует.

Есть сигнал: вперед! – вперед.

Есть приказ: умри! – умрет.

На войне ни дня, ни часа

Не живет он без приказа…


Потом я посмотрел в сторону редактора: он все еще читал и правил газетные полосы. Я знал, что полковник С. И. Жуков у нас недавно (прежний – Л. И. Троскунов – был назначен редактором киевской республиканской газеты «Советская Украина» и готовился к отъезду в Харьков).

Семен Иосифович Жуков прибыл к нам с поста редактора газеты «Сын Отечества» 51 й армии Южного фронта. В войну вступил с самого ее начала: был на Юго Западном и Сталинградском фронтах. С 1926 года состоит в рядах Коммунистической партии. Долгое время работал на ответственных должностях. Окончил Академию коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской. В 1932 году начал свою службу в рядах Советской Армии. Опытный газетный работник, еще до войны был начальником отдела пропаганды окружной газеты.

Вот те скупые биографические данные, которые я успел получить у сотрудников газеты о своем новом начальнике.

Я сидел и невольно наблюдал за его работой, за тем, как спокойно и внимательно выслушивал он входивших к нему подчиненных – военных и служащих, как неторопливо, по деловому принимал решения, а потом, когда оставался снова один, сосредоточенно вычитывал материалы, просматривал гранки, подписывал полосы… Мне нравилось в нем все: чистый, не по фронтовому отглаженный военный костюм; круглая, подстриженная под машинку голова; моложавое с красивыми чертами лицо; подтянутость и стройность фигуры. Все это действовало на меня очень сильно, хотелось подражать, во всем следовать старшему товарищу по журналистской профессии. Вот поеду, думал я, и буду работать как черт.

А за окном по прежнему стояла дождливая, сырая, знобящая сентябрьская ночь. Прочь отгоняю грустные мысли, связанные с непогодой. Но это мелочи. Завтра дождь перестанет, снова засветит солнце, зазеленеет трава – ведь только только закончилось бабье лето. Здесь, на Украине, будут еще теплые дни. В этих краях я бывал еще до войны. Здесь проходила моя армейская служба.

Мысли стремительно переключаются на совсем другое: на то, что еще свежо в памяти, что долго, навсегда останется в моем сознании. Я думаю о горячих днях минувшего лета, заполненного боями на Курской дуге, а потом – наступлением к Днепру. Эти дни изрядно выбелили солдатские гимнастерки, до предела пропитали их потом и солью.

…Шел тысяча девятьсот сорок третий год. Кончилось третье военное лето. Советские войска неудержимой лавиной неслись вперед, очищая от врага Левобережную Украину. Позади остались сотни городов и деревень, освобожденных от гитлеровского ига. Позади остались огненные, густо засеянные вражеской техникой поля Курской дуги; знаменитая Прохоровка, Белгород, Яковлево и сотни других населенных пунктов, где еще вчера неумолчно гремели ожесточенные бои. Враг был здесь остановлен, жестоко побит и повернут вспять. Но о своей победе советские воины, те, с которыми сводили меня журналистские пути дороги, говорили скупо и неохотно, как о чем то далеком и малозначительном. Их мысли и сердца были целиком поглощены новой грандиозной задачей – быстрее выйти к Днепру, форсировать его и освободить от врага многострадальный Киев.

Уходили последние дни сентября. Во всем чувствовалось властное дыхание осени, виделись ее неповторимые черты, приметы, рисунки. Яркими кострами пылали леса, сады и парки. Как всегда, по особому нарядно выглядели клены. Листья на них широкие, с причудливыми разрезами. Их стволы издали казались покрытыми красными крупными цветами, жарко горящими на солнце.

Даже холодные осины излучали теплый красноватый свет. Желтые пряди появились на березах. Медью отдавали листья липы и вяза.

Прошедшие дожди смыли с деревьев пыль, и теперь они стояли посвежевшие, помолодевшие, добрые.

По утрам на траве все чаще появлялся иней – недаром на Украине сентябрь называют «вересень» (месяц первого инея). День летопроводец вел природу к яркому увяданию. Наступал вечер года. На память невольно приходили пушкинские строки. Вот оно, пышное природы увяданье». И тут же рядом, как солдаты, вставали другие:
…Страшись, о рать иноплеменных!

России двинулись сыны;

Восстал и стар и млад; летят на дерзновенных,

Сердца их мщеньем возжены…


В желто бурый ковер оделись поля. Обычно в это время крестьяне подводили итог сельскохозяйственного года, радовались своим победам, справляли «дни урожаев», играли свадьбы…

Еще бы: позади осталась страдная летняя пора. Хлеба в закромах, сено в скирдах, овощи в погребах, скотина нагуляла жиру. Можно передохнуть, распрямиться, поторжествовать. Но эта осень была военной, безрадостной. Всюду дымились сожженные дома, пылали нескошенные хлеба, поля стонали от неухоженности.

Я сидел и думал об Украине, а мне виделись воронежские просторы…

Быстро меняются краски родного поля. Кажется, еще недавно преобладал зеленый цвет, но вот уже пожелтели хлеба, все чаще и чаще взгляд останавливают темно серые и черные тона свежевспаханной земли.

Последний летний и первый осенний месяцы и на моей родине особенно напряженные для земледельцев. И для тех, кто уже управился с зерновыми, и для тех, кто еще только скосил первые гектары хлебов.

Одновременно с уборкой в эти последние осенние дни главная забота земледельца о будущем урожае. С какой радостью, бывало, следили мы, как все дальше на юг продвигался фронт сева. Уже посеяны первые сотни гектаров ржи и пшеницы. Предпочтение отдавалось тем сортам, которые хорошо себя зарекомендовали. Почти половину клина занимала озимая пшеница, которая давала более высокие и устойчивые урожаи, чем рожь.

Обычно осень торопит земледельца, и он старается управиться со всеми заботами в срок. Но сейчас все нарушено. Отступая, враг уничтожал на своем пути все живое, превращал некогда цветущие селения в мертвую зону. Взрослое население угонял на запад. Стариков и детей расстреливал. Вот почему советские войска спешили: наступали днем и ночью, шли с тяжелыми боями, без сна и отдыха.

…Послышался шум мотора. Заскрипели тормоза автомобиля. В редакторскую хату вошел начальник Политического управления фронта генерал майор Сергей Савельевич Шатилов. Это был молодой смуглолицый мужчина, очень подвижный, решительный, добрый и отзывчивый. Мне не раз приходилось видеть его в боях, получать от него задания, и я всегда относился к нему, как, впрочем, и все другие, с чувством большого уважения. Более года назад он подписал мое фронтовое корреспондентское удостоверение.

Генерал Шатилов энергично поздоровался и, не дожидаясь рапорта, спокойным, мягким голосом спросил:

– Кто едет?

Редактор назвал мою фамилию.

Сергей Савельевич быстро повернулся, протянул мне руку и, широко улыбаясь, добродушно проговорил:

– Мы, кажется, давно знакомы!

И тут задал несколько вопросов: хорошо ли себя чувствую, знаю ли задачу, имею ли нужную карту, приходилось ли раньше переправляться через широкие и бы строводные реки, как думаю доставлять материал в редакцию.

А несколько минут спустя по размытой дождем дороге, через рытвины и ухабы, разрезая ночную темень, виллис мчал нас на запад, к Днепру. По неубранным, изрытым траншеями и окопами полям Украины мчались колонны танкистов гвардейцев, за которыми неотступно, словно тень, тянулись клубы густого дыма и пыли, насыщенные парами бензина и всевозможных масел. И стоило только чуть сбавить газ или приостановиться, отчетливо слышалось, как ревели моторы и глухо стучали стальные траки мощных тридцатьчетверок и «KB». На башнях машин, облепленных десантниками, белели надписи: «За радянську Украину!», «Нас кличе Киiв!», «Даешь Днепр!», «Смерть фашизму!».

Вслед за танками и самоходными орудиями двигались артиллеристы, саперы мостовики, понтонеры, связисты. Пылила матушка пехота. Пыль над степными дорогами была такая густая, что совершенно закрывала от нас солнце, а перепела задыхались в жите. Но люди, советские чудо богатыри, на танках, на лафетах пушек, броневиках и автомашинах, на конях, а чаще всего в пешем строю настойчиво пробивались вперед, к Днепру.

Несмотря на усталость, они шли бодро и пели дружно:
Эх, дороги…

Пыль да туман,

Холода, тревоги

Да степной бурьян.

Знать не можешь

Доли своей,

Может, крылья сложишь

Посреди степей.

Вьется пыль под сапогами

степями,


полями,

А кругом бушует пламя

Да пули свистят…
Много лет спустя, касаясь событий той поры, Владимир Фирсов в поэме «Республика бессмертия» очень правильно и психологически точно напишет:
На Запад!

Путь один.

На Запад –

Стволы надежных батарей.

Походных кухонь щедрый запах

Становится еще острей.

Солдаты опытнее стали,

Два года все таки война.

Что ни солдат, глядишь – медали,

Да что медали! Ордена!


Шли люди в серых шинелях с зелеными полевыми погонами на плечах, каких на Украине еще не видели. Шли солдаты, перенесшие горе и разлуку, повидавшие пожарища и смерть.

Да, в тот год наши солдаты, офицеры и генералы стали опытнее. Это верно! Они закалились в минувших боях, действовали осмотрительнее, грамотнее, наверняка. «Проведенные бои по ликвидации немецкого наступления, – отмечалось в приказе Верховного Главнокомандующего об итогах оборонительного этапа Курской битвы, – показали высокую боевую выучку наших войск, непревзойденные образцы упорства, стойкости и геройства бойцов и командиров всех родов войск, в том числе артиллеристов и минометчиков, танкистов и летчиков…»

Теперь советские войска успешно наступали по Левобережной Украине. В полночь мы въехали в зону «выжженной земли», где от хат остались только дымари, а на месте садов чернели култышки обгорелых пней.

Пытаясь остановить наступающие войска Советской Армии, гитлеровцы шли на любые преступления. В зоне 20–30 километров перед Днепром они разрушили, уничтожили или вывезли в Германию все, что могло помочь нашим частям в победоносном наступлении.

Здесь мы не встретили ни одной живой души – все мирное население было вывезено в Германию.

В одном месте, где дорога особенно близко подошла к Днепру, нас обстреляли из миномета с высокого правого берега. Место это, видно, было пристреляно, потому что мины ложились точно на дороге, и только ловкость водителя вывела машину из зоны огня.

На командном пункте 3 й гвардейской танковой армии, который находился в лесу юго западнее Переяслава, я пересел в броневик и вместе с офицером направленцем добрался до штаба 51 й бригады. Ее командир, черноволосый, строгий с виду, но добрый и внимательный украинец, подполковник М. С. Новохатько порекомендовал мне действовать с ротой автоматчиков гвардии лейтенанта Н. И. Синашкина. В ее расположение мы со связным пробирались лесом…

Осенний лес! Впервые, пожалуй, за фронтовые годы я так внимательно всматривался в его неповторимый наряд, в игру красок. Если весенний лес просто был зеленым, так сказать, однотонным, то осенний – буквально пылал всеми цветами радуги. Каждое дерево было одето в свой наряд, имело свой цвет, свои «привычки». С их вершин, причудливо кружаясь, падали пожелтевшие листья, образуя на пожухлой траве разноцветный ковер. А когда налетал ветер, он целыми горстями бросал золотистые перья на опустевшие, кое где вспаханные поля.

В роту мы прибыли в тот момент, когда бойцы ее находились в нескольких метрах от берега. Они были радостно взволнованы, горячо обнимали друг друга. Бежали к Днепру, черпали касками и пили днепровскую воду. То тут, то там слышались оживленные возгласы*

– Здравствуй, Днепр!

– Мы пришли, родной!

– Освободим тебя!

Великий Днепр! Широкий, могучий, славный! Ничего, что ты сейчас грозен. Мы перемахнем тебя: родная стихия поможет. Холодные осенние воды твои глухо плещутся где то внизу, у подножия высоких берегов, на которых завтра развернется ожесточенное сражение. Но уже сегодня в сердца солдатские, в их сознание вошел ты навсегда, на всю жизнь, навеки…

Днепр! Что сейчас сказать тебе? Что думает советский солдат, стоя на твоем священном берегу?

Большая и славная у тебя история. Много лет течешь ты, определяя судьбы русских, украинцев, белорусов, оставаясь в летописи поколений, освещая своей мощью прошлое и настоящее Родины нашей… Сколько величавой красоты и мощи в твоем размахе!

С твоих высоких берегов видны деяния далеких предков наших, селившихся здесь, избравших своей колыбелью этот простор! Видно, широки и чисты были души тех, кто задумал и воздвиг здесь дивный град Киев!..

Светлые воды твои омывают бескрайние степи и крупнейшие города Украины – Киев, Днепропетровск, Днепродзержинск, Запорожье.

Приднепровье – край высокоразвитой индустрии, богатейших сельскохозяйственных районов и глубоководная транспортная артерия, а главное – родина многих замечательных людей Советской страны.

Это сердце Украины, ее хлеб, железо, уголь, несметные сокровища народа, на которые зарились фашисты.

Днепр! Многим, кто находился сейчас на его берегу, он помнился еще довоенным – мирным, тихим и безмятежным. Трудовой Днепр славился и как река чудесного массового отдыха. Ежегодно сотни тысяч людей отдыхали на его живописных берегах. По водной глади реки плыли теплоходы с туристами и просто любителями речных прогулок. И всюду звучали бессмертные слова Николая Васильевича Гоголя: «Чуден Днепр при тихой погоде».

Днепр 1943 года был другим – тревожным и гневным. Как завороженный, вместе с гвардейцами стоял я и долго смотрел на его грозные, помутневшие воды, на его таинственный правый берег…

Древний, могучий, величавый… Нет тебе равной реки в мире! И сами собой слетали с уст слова «Песни о Днепре», запомнившиеся еще с 1941 года:


У прибрежных лоз, у высоких круч

И любили мы, и росли.

Ой, Днепро, Днепро, ты широк, могуч,

Над тобой летят журавли…

Из твоих стремнин ворог воду пьет,

Захлебнется он той водой!

Славный час настал, – мы идем вперед

И увидимся вновь с тобой.

Кровь фашистских псов пусть рекой течет,

Враг советский край не возьмет!

Как весенний Днепр, всех врагов сметет

Наша армия, наш народ.


Сквозь темные и густые облака, проплывавшие над рекой, то и дело проглядывала беспокойная луна, всякий раз освещая настороженные лица солдат. А там, на противоположном берегу, притаился враг.

В районе Переяслава Днепр круто поворачивал на восток, образуя своего рода петлю. Ширина его доходила до шестисот и более метров. Весь левый берег был пологий, как правило, песчаный, местами покрытый кустарником и травостоем. Правый же – крутой и обрывистый. Там сидел враг. Хорошо вооруженный и оснащенный техникой, он заранее глубоко зарылся в землю, установил проволочные заграждения и минные поля. Господствуя над нашими позициями, противник затруднял передвижение и подходы советских частей к реке. Видя нас на многие километры как на ладони, гитлеровские минометные и артиллерийские батареи довольно метко обстреливали все вокруг. Поэтому каждый понимал, что надо как можно скорее выбить фашистские войска с Правобережья.

Сырой, знобящий ветер тревожно гудел в пожелтевшей листве, пробирал до костей. Холодные волны с шумом ударялись о берег. Могучий Днепр, словно живой, стонал от непомерной тяжести перенесенного людьми горя и страданий.

Солдаты отдыхали перед решительным штурмом днепровской преграды. И, несмотря на большую усталость, о сне никто не помышлял. Я подошел к группе бойцов, укрывшихся в невысоком, случайно уцелевшем от огня лозняке.

– По радио наше направление объявили, – услышал я голос лежащего ко мне спиной солдата. Как я узнал потом, это был гвардии рядовой Иван Семенов. – По командирской рации передавали, сам слышал. Так и сказали: «Киевское направление…»

– Значит, придется бежать фашистам из Киева, – заключил другой голос. Он принадлежал гвардейцу Василию Сысолятину.

– Наверное, уже пятки смазывают, – отозвался третий, Николай Петухов.

– Им теперь без передыху драпать придется, хай привыкают, – вставил еще кто то.

– Не кажи гоп, пока не перескочишь! – строго, но беззлобно возразил пожилой боец и, подкрутив черные усы, свисающие тяжелой подковой, исподлобья посмотрел на сидящих вокруг него солдат. – Все же Днепр – это тебе не Битюг, где я родился. Вот так то… Я уже второй раз на этом направлении. Еще в сорок первом довелось. Конечно, тогда нам было намного тяжелей. Немец захватил почти всю Украину, опустошил плодородные украинские нивы, уничтожил промышленность, превратил в руины села и города, истребил и замучил миллионы людей: русских, украинцев, белорусов. Это были трудные дни для всей дружной семьи наших советских народов. И вот: «Киевское направление» – слышим мы снова. Теперь эти слова наполнены другим содержанием. В них то, чем живут сейчас все: мы успешно наступаем, враг, словно раненый зверь, зло огрызается, но вынужден пятиться назад. Тут и я не мог удержаться: ведь в моем кармане находился текст той самой радиопередачи, которую, наверное, слышал и теперь пересказывал солдат. Пользуясь небольшой паузой, я вошел в круг беседующих и предложил гвардейцам послушать отрывки из статьи известного украинского писателя Юрия Смолича, которая так и называлась – «Киевское направление».

– Она, – пояснил я, – будет завтра напечатана в нашей фронтовой газете «За честь Родины», но боюсь, что нам ее не скоро доставят туда – на правый берег.

Солдатам понравилась моя уверенность в завтрашнем дне и они закричали:

– Конечно, трудно!

– Да и нам будет не до газет!

– Прочтите, послушаем…

И я безо всяких вступлений стал читать «Киевское направление», еще раз сделав ударение на названии статьи:

– «Не будем сдерживать чувств, пусть наши сердца бьются полной радостью. Пусть волнующие предчувствия теснят нам грудь, – мы так хотим этой минуты, так страстно мечтали услышать именно эти благословенные слова!

Ведь «Киевское направление» – это не просто засеченные на географической карте координаты. Киевское направление – это устремленность чаяний и деятельности украинского народа, и не только сейчас, – после Белгорода и Орла, после Харькова, Нежина и Мариуполя, – в «Киевском направлении» подлинный смысл жизни каждого украинца, начиная с сентября 1941 года.

Освобожден Харьков, отвоеван Донбасс, освобождены берега Азовского моря, это – «Киевское направление».

В огне патриотической народной партизанской войны пылает украинская земля от Пинских болот до Черного моря, это – «Киевское направление»…

…Великая партия Ленина, мудрое Советское правительство спасли от врага огромную часть богатств украинской земли, чтобы вернуть его Украине, когда ударит час, – в Киевском направлении…»

Все это прочитал я залпом и остановился, чтобы перевести дух. Вижу, солдаты притихли и внимательно слушают.

– Продолжайте, продолжайте, товарищ капитан!

Глубоко вздохнув, я с подъемом воспроизвел заключительные строки статьи:

– «…Киев! Мы уже видим твои Золотые Ворота! Святой Владимир высоко поднял гранитный крест над днепровской кручей навстречу красной кремлевской звезде.

Седая старина Руси, трепетно оберегаемая поколениями украинского народа, взлелеянная и обогащенная 25 летними заботами народной Советской власти, попранная и оскверненная гитлеровскими мерзавцами, оживает и расцветает в новом взлете народной советской культуры на освобожденных украинских землях.

Мы движемся в киевском направлении – это путь к долгожданной победе и к возрождению Украины».

– Нет, що не кажите, Иван Петрович, а на сердце радость одна, – быстро заговорил молодой безусый украинец. – Мы так ждали этой хвылыны, так мечтали услышать эти слова! И вот теперь лежим под самым Киевом… Возьмем его обязательно! А там и моя родная Житомирщина…

У каждого человека есть самый дорогой уголок на земле – место его рождения. Один появился на свет в столице. Другой родился в Новосибирске, в семье геолога, и мечтает о времени, когда вместо винтовки и военной выкладки взвалит на плечи не менее тяжелый, но такой романтичный рюкзак вечного бродяги – искателя даров земли. Третий, вот тот, что развалился в полузабытьи, с лицом джигита, наверняка родом из высокогорного селения. Он любит мечтать об орлином взлете на Эльбрус, о восхождении на Казбек или просто о прогулке по склонам пятиглавого Бештау, у подножия которого раскинулся Пятигорск.

Чуть поодаль лежит, запрокинув голову, сероглазый паренек, загорелый, с сильными потрескавшимися руками. Он, видать, жил в селе, может быть, даже недалеко от Киева. В одной руке у него какое то растение, в другой – горсть супесчаника. Он вспоминает о пахоте, о тучных полях пшеницы…

Но все эти люди, собранные войной в это утро на берег великой украинской реки, смотрели на ее правый берег так, словно у каждого там остался клочок родной земли, стонущей под вражеским сапогом.

– До войны я учительствовал, – как бы сам с собой заговорил худой, с темными кругами под глазами солдат. – Детишек учил языку и литературе. Нравится мне это дело. Много книг перечитал. Особенно стихов.

И он на память стал декламировать из Лермонтова:


Люблю отчизну я, но странною любовью!

Не победит ее рассудок мой,

Ни слава, купленная кровью,

Ни полный гордого доверия покой,

Ни темной старины заветные преданья

Не шевелят во мне отрадного мечтанья.


Учитель вдруг сделал паузу. Ему хотелось знать: слушает кто его или нет.

– Продолжайте, продолжайте, Григорий Петрович. Я тоже люблю стихи, – отозвался командир отделения.

Я незаметно прилег возле усатого украинца. Спать не хотелось. Но сами собой смежились веки. Я лежал в полудреме, прислушиваясь к бойкому и складному говору соседа.

А учитель, чуть приподнявшись и жестикулируя левой, свободной от автомата рукой, продолжал с еще большим вдохновением:


Но я люблю – за что, не знаю сам –

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее, подобные морям.


Между моим соседом и учителем лежал якут – житель тайги, потомственный охотник. У него была винтовка с оптическим прицелом. И я невольно подумал; он и здесь «белку бьет в глаз». И тоже, как все собравшиеся на берегу великой реки, слушает стихи и с лютой тоской смотрит на ее правый берег. И ему, советскому воину, видится сейчас одно – высокая, неприступная, как небо над тайгой, темно рыжая от дождей днепровская круча!

Переплыть Днепр – это еще не все, это полдела, а то и меньше того. Но как забраться на кручу, когда противник будет поливать оттуда горячим свинцом? Поди возьми его там, наверху. Ему удобно: он всех видит, а его увидеть невозможно. Положение явно неравное. К тому же у него надежно подготовлены оборонительные позиции, пристреляны цели, расставлены наблюдатели, обеспечена связь, установлены соответствующие сигналы. Все заранее предусмотрено и организовано. У нас ничего этого пока нет. Вот о чем вольно или невольно думал каждый боец, лежащий на днепровском берегу.

Когда учитель умолк и тоже, видно, задумался о днепровских кручах, к нему тихо, чтобы не помешать беседе, подошел командир батальона Пишулин, высокий худой человек, и с уважением, как обращается ученик к учителю, подал ему печатную листовку, попросил:

– А теперь, Григорий Петрович, прочтите, пожалуйста, еще вот это. Да погромче, чтобы все слышали.

Учитель пробежал глазами первые строки обращения Военного совета Воронежского фронта к воинам киевского направления и, привстав на одно колено, еще более торжественно, чем только что декламировал стихи, стал читать:

– «Славные бойцы, сержанты и офицеры! Перед вами родной Днепр. Вы слышите плеск его седых волн. Там, на его западном берегу, древний Киев – столица Украины. Там дети и жены, наши отцы и матери, братья и сестры. Они ждут нас, зовут вперед… Наступил решительный час борьбы. К нам обращены взоры всей страны, всего народа… Вы пришли сюда, на берег Днепра, через жаркие бои, под грохот орудий, сквозь пороховой дым. Вы прошли с боями сотни километров… Тяжел, но славен был ваш путь…»

Пальцы якута, державшего винтовку с оптическим прицелом, побелели, левый глаз прищурился, словно он уже держал на мушке ненавистного фашиста.

Мой сосед сердито покручивал свой ус.

А кавказец привстал, готовый ринуться в атаку.

– Отдыхать некогда. Надо спешить, пока фриц ничего не разнюхал! – горячо заявил он.

– «Поднимем же свои славные знамена на том берегу Днепра, над родным Киевом!» – торжественно произнес учитель заключительные строки обращения Военного совета.

И вот все на ногах. Раздалась команда, и строй замер. Наступила торжественная минута.

– Дорогие товарищи! Друзья! Перед нами – Днепр, – взволнованно сказал командир батальона. – Кто хочет первым переплыть его, отвлечь на себя огонь гитлеровцев, чтобы обеспечить переправу батальона?..

Глаза гвардейцев сверкали решимостью. Раньше других вперед шагнула неразлучная четверка: гвардии рядовые П. Е. Петухов, В. А. Сысолятин, И. Д. Семенов и В. Н. Иванов.

– Разрешите нам, – в один голос заявили они. За ними шагнул вперед весь батальон.

Как на сыновей, посмотрел командир на смельчаков добровольцев и предупредил:

– Прошу как следует подумать: дело ответственное, рискованное. Там смерть… – он указал рукой на темную кручу за Днепром. – Но там и победа. Другого пути нет.

Солдаты внимательно слушали его и еще больше утверждались в своем решении: они хотят идти первыми и готовы ко всему.

– Во имя Родины, во имя нашей победы мы даем слово, что не пожалеем своей жизни… Мы с честью выполним приказ, – за всех твердо ответил Иван Семенов.

– Тогда идите. Пусть храпит вас в бою ваша решимость и отвага. Как говорится, смелого пуля боится… В добрый путь! – напутствовал командир.

Гвардейцам подробно разъяснили задачу. Вместе с ними командир продумал меры маскировки и внезапности нападения.

Старшим назначили рядового Семенова – бывалого, обстрелянного солдата, прошедшего путь от Волги до Днепра. Я уже много знал о нем.

Родился он в станице Ляпичево, Волгоградской области. Ему было 17 лет, когда немецко фашистские захватчики вероломно напали на нашу страну. Он видел, с каким гневом земляки встретили известие об этом и с каким мужеством уходили они на войну. Первым из семьи Семеновых ушел на фронт отец. Через год, когда враг подошел к волжской твердыне, взял в руки оружие и его сын Иван. Смелого, физически развитого, отлично владевшего военным делом (этому его научили в осоавиахимовском кружке), Семенова зачислили в роту автоматчиков.

Время было очень тревожное. Неудачный исход наших наступательных операций в Крыму, выход вражеских войск к Сталинграду и Кавказу создали в нашей стране весьма напряженное положение. В этот критический момент в воинские части поступил приказ № 227 верховного Главнокомандующего И. В. Сталина. В нем отмечалась исключительная серьезность обстановки, сложившейся на фронтах Великой Отечественной войны: «Отступать дальше – значит погубить себя и вместе с тем и нашу Родину… Ни шагу назад!..»

И бойцы на берегу Волги стояли насмерть. В этих боях Семенов был ранен.

Летом 1943 года после госпиталя Иван Семенов попал в часть, штурмовавшую вражеские укрепления в районе Орла. В этих боях он снова показал образцы храбрости и был ранен вторично. После выздоровления его направили в танковую часть 3 й гвардейской армии. Теперь этот бывалый, обстрелянный воин командовал отделением автоматчиков.

В боях Семенов неизменно проявлял смелость и отвагу. Гвардейцы любили его за это, любили за русский широкий характер, за умение дружить по настоящему, по фронтовому. За время своей службы в 51 й гвардейской танковой бригаде, в мотострелковом батальоне, Иван Семенов показал себя одним из дисциплинированных бойцов, хорошо подготовленным в военном деле. Ни одна сложная операция не обходилась без его участия.

Перед тем как выйти к Днепру, подразделению автоматчиков пришлось выдержать тяжелый бой за деревню Ташань, Киевской области. Не считаясь с большими потерями, противник стремился во что бы то ни стало удержать этот населенный пункт как выгодный рубеж обороны. Именно поэтому он неоднократно контратаковал наши наступающие подразделения. И когда момент был критический, Семенов первым поднялся в атаку и увлек за собой всех автоматчиков. Гитлеровцы не выдержали дружного натиска гвардейцев и побежали, оставив на поле боя много убитых солдат и офицеров.

И вот теперь, вернувшись снова в боевой строй после ранения, он первым добровольно шел навстречу смертельной опасности.

Да, опасность была действительно велика. И хотя каждый старался об этом не думать, пытался как можно больше занять себя подготовкой к операции, мысли невольно возвращались к одному и тому же: как оно там получится? Сразу заметит их фашист или нет, насколько сильным будет вражеский огонь? А если заметит сразу, что тогда? Не возвращаться же назад? Нет! Надо решительнее грести к берегу, сильнее нажимать на весла… Но если противник быстро обнаружит их, если будет выведена из строя лодка, если… И сколько еще этих «если» возникало в сознании солдат, пока они готовили лодки, проверяли оружие, запасались патронами, гранатами, бутылками с горючей жидкостью.

Когда четверка занялась подготовкой к переправе, я подошел к командиру и попросил разрешения отправиться вместе с этой группой. Комбат улыбнулся и тихо, как бы в шутку сказал, что там еще нечего описывать да и некому будет передавать статьи в газету…

Бойцы батальона продолжали готовить подручные средства для переправы через реку вплавь: откуда то тащили бревна и доски, наскоро сколачивали плоты, увязывая в плащ палатки сено. Они проворно разбирали уцелевшие сараи, распиливали бревна на доски…

Мы подошли к группе гвардейцев, которые работали засучив рукава: чинили заброшенные рыбацкие лодки, вязали из бревен, досок и камыша плоты. Тем временем, укрываясь в лесном массиве, прибывали к Днепру специальные подразделения. Они подвозили понтонно мостовое оборудование для переправы минометов, орудий и танков. Но это на будущее, на случай успеха сначала небольшой группы разведчиков, которые сейчас готовились к броску на правый берег, потом – всей мотострелковой роты, бригады и более крупных соединений.

Вокруг ни звука, ни огонька…

Только изощренный слух якута уловил какие то подозрительные всплески. Снайпер тихо доложил об этом комбату, с которым я находился на самом берегу Днепра.

Мы прислушались. В плеске волн, гонимых студеным ветром, не различили ничего особенного.

– Товарищ комбат, прямо сюда плывет. Один. Голый.

– Выдумываешь. Дерсу Узала! – отмахнулся комбат, еще напряженнее вслушиваясь. – Ну что один, еще можно определить. А голый, в такую стужу… Что ему, жизнь надоела?!

Но тут же комбат привстал и скомандовал усатому украинцу и якуту подбежать к самой воде и присмотреться.

И только бойцы подбежали к берегу, как сразу послышался их оживленный говор. Они кого то подзывали, подбадривали. Якут даже залез в воду по колено и, протянув руки вперед, подбадривал:

– Давай, давай сюда! Еще немножко.

Мы с комбатом тоже подбежали. Бойцы уже вытаскивали кого то из воды.

– Боже ж мой! Лышечко! – услышали мы голос украинца. – Несчастная! Ты ж загниешь! Откуда ты?!

– Из Кыива, – ответил глухой дрожащий девичий голос. – Там усих гонять в Нимэччыну. Так я ришила: чи утоплюсь, чи доплыву до своих.

Комбат, услышав эти слова, снял с себя шинель и набросил на девушку.

– Скорее в палатку ее! – скомандовал он. – Старшина, врача! Растереть ее спиртом, согреть!

Видя, что средства переправы для нас еще не готовы, я пошел следом за отважной киевлянкой, чтобы узнать, кто она и как сумела перебраться через такую реку в непогоду.

Несколько минут спустя девушка, одетая в теплую солдатскую форму, пила чай в палатке санчасти и скороговоркой, свойственной киевлянкам, рассказывала о том, что творилось в эти дни в столице Украины.

Киев много видел и перенес на своем веку. Не одно лихолетье пришлось пережить ему. Но память древнейшего города не знает более ужасных лет, чем годы фашистской оккупации. Гитлеровцы полностью разрушили чудесную улицу Крещатик. Лишь груды железного лома да горы камня напоминали о том, что была когда то такая улица. Но все разрушения, которые фашистские вандалы нанесли красавцу городу, бледнели перед теми бедами, какие принесли они его жителям.

Виселицами, расстрелами и грабежами ознаменовали фашисты свой приход в Киев. Вешали на каждом углу, расстреливали на каждом шагу, грабили в каждой квартире.

Они вывезли в Германию сотни эшелонов с ценным имуществом, взорвали или сожгли большинство жилых зданий и промышленных предприятий, путевое хозяйство крупнейшего железнодорожного узла.

Все это торопливо сообщила нам, группе советских воинов, продрогшая девушка, только что совершившая беспримерный подвиг.

Фашисты пытаются угнать в рабство все оставшееся население Киева. Они вылавливают жителей, используя специально дрессированных собак. Киевляне всячески спасаются от облав: прячутся в канализационных и водосточных колодцах, замуровывают друг друга в подвалах домов.

Во время облав в Киеве было много случаев самоубийства. Профессор Лозинский, услышав, что в его квартиру входят жандармы, принял яд, а затем отравились его жена и дочь.

Гитлеровцы проводят массовые расстрелы людей, укрывающихся от угона. Но то, что творилось до начала сентября, когда фашистам пришлось оставить весь левый берег Днепра, было только началом ада. Теперь готовится окончательная кровавая расправа с мирным населением. День и ночь людей, среди которых много стариков и детей, сгоняют в Бабий Яр и зверски истребляют. Круглые сутки не перестают строчить пулеметы. Детей бросают в ямы живыми и тут же засыпают землей. А молодежь угоняют на каторгу в Германию. Только некоторым девушкам и парням удается уйти в леса, глухие деревни или спрятаться в подвалах: фашистское рабство всем ненавистно. Гитлеровцы и здесь прибегают к испытанному способу – обману. Вдруг сообщили, что открыт набор в медицинский институт. Некоторые поверили и попались на эту удочку. Когда «набор» был закончен, оккупанты при закрытых дверях объявили, что все студенты должны «добровольно» поехать в Германию.

Для тех, кого не успели расстрелять или вывезти в неволю, организовали биржу труда. Всем жителям города старше 14 лет было приказано явиться на эту биржу якобы для регистрации. Пришедших оцепили со всех сторон и, не дав попрощаться с родными, стали отправлять на каторжные работы.

Позже в наши руки попали многие документы, свидетельствующие о преднамеренном уничтожении советских людей в оккупированных гитлеровцами районах.

Немецкие захватчики, вступив на территорию Украины, прежде всего стали беспощадно грабить народное достояние и имущество мирных жителей.

Фашистский ставленник на Украине – рейхскомиссар Эрих Кох писал: «Речь идет прежде всего о том, чтобы поддержать и обеспечить для немецкого военного хозяйства и немецкого командования чрезвычайно большие источники сырья и пищевых продуктов этой

страны для того, чтобы Германия и Европа могли вести войну любой продолжительности».

Для проведения этих грабительских планов гитлеровцы пытались установить рабско крепостнический режим на Украине.

В секретном циркуляре командующего германскими тыловыми войсками на Украине генерала авиации Китцингера от 18 июля 1942 года за № 1571/564/42 подчеркивалось: «Украинец был и останется для нас чуждым. Каждое простое, доверчивое проявление интереса к украинцам и их культурному существованию идет во вред и ослабляет те существенные черты, которым Германия обязана своей мощью и величием».

В Киеве орудовала шайка кровавых фашистских бандитов. Под их руководством, наряду с грабежами, разрушениями и систематическим истреблением населения Киева, проводилась политика онемечивания украинского народа. Украинская культура всячески подавлялась и уничтожалась, советские люди обрекались на голод и смерть. На стенах многочисленных магазинов, ресторанов появлялись вывески: «Только для немцев». Украинский оперный театр имени Шевченко, стадионы и другие общественные учреждения были объявлены доступными только для немцев. Приказом за № 184 от 6 августа 1942 года комендант города генерал майор Ремер запретил немцам приглашать «туземцев» (украинцев) на стадионы и в рестораны…

Фашистские оккупанты в городе разграбили и вывезли в Германию оборудование промышленных предприятий, а здания взорвали и сожгли. Гитлеровцы разрушили машиностроительные и металлообрабатывающие заводы «Большевик», «Красный экскаватор», которые снабжали промышленность, транспорт и сельское хозяйство машинами, инвентарем и запасными частями. Они сожгли и разрушили все путевое хозяйство крупнейшего железнодорожного узла Киев – Дарница, все станционные здания, депо на станции Киев 1, паровозоремонтный завод и другие строения. Взорвали железнодорожные мосты через Днепр и железнодорожные виадуки в городе. Сожгли построенные за годы Советской власти крупные фабрики: текстильные, прядильно трикотажную, швейную имени Горького, четвертую, восьмую обувные и другие.

Фашисты взорвали, сожгли и разрушили электростанции и электросеть, трамвайный и троллейбусный парки, водопровод и канализацию, а также хлебозаводы и другие предприятия, лишив население крупнейшего города страны воды, хлеба, отопления, освещения и средств передвижения.

Для устрашения населения вывешивались объявления коменданта города Киева: «В качестве репрессий за акт саботажа сегодня расстреляно 100 жителей Киева». Или: «В Киеве участились случаи поджогов и саботажа. Поэтому сегодня расстреляны 300 жителей Киева. За каждый новый случай поджога или саботажа будет расстреляно значительно большее количество жителей».

Но ни виселицы, ни расстрелы не смогли сломить воли киевлян к сопротивлению.

Долгое время Марийке Остафийчук с подругой удавалось укрываться от фашистов. Наконец девушки решились бежать. Не только для того, чтобы самим спастись, но и рассказать о зверствах оккупантов, позвать на помощь советских бойцов. Несмотря на осеннюю стужу, они пустились через Днепр вплавь. Подруга, однако, не доплыла. Она утонула…

Впервые за всю войну я слушал, что мне рассказывают, и не записывал. Не корреспондентом, не литератором, а воином, беспощадным мстителем хотелось теперь попасть на правый берег Днепра.

Вернулся я к комбату, когда уже были готовы средства переправы и он давал последние инструкции бойцам. Я молча встал в строй. И как раз в это время Пишулин скомандовал:

– Кто не умеет плавать, два шага вперед.

Но я не двинулся с места, хотя плавать не умел совершенно.

– Неумеющие плавать останутся здесь, – сказал Пишулин, – потому что, в случае если лодку фашисты затопят, нам придется спасать оружие, добираться вплавь.

Я не думал о себе и продолжал стоять в строю, чтобы не остаться на левом берегу.

Теперь, кажется, все готово. Командир батальона уточняет задание, проверяет готовность каждого солдата к немедленным действиям, предупреждает о трудностях и опасностях, которые могут встретиться на пути, дает советы, как надо действовать в тех или иных обстоятельствах.

И вот отважная четверка спустилась к самому берегу. В лодке их ждал высокий, белобрысый парень с красной лентой на фуражке – местный партизан. В дождливую ночь трудно было рассмотреть его лицо. Да и имело ли это какое либо значение? Никто не поинтересовался и его именем. Раз сам вызвался, значит, парень смелый, пути дороги знает.

Люди, оставшиеся на берегу, чутко вслушивались в тревожный говор днепровских волн, в порывы злого осеннего ветра и думали о тех, кто первым ушел на ответственное и рискованное задание. Удастся ли отважным смельчакам переправиться на тот берег, сумеют ли они создать там панику и отвлечь на себя огонь противника, чтобы облегчить переправу батальону, за которым пойдут на запад другие батальоны, полки, дивизии и целые армии?

К ночи сумерки сгустились. Порывистый ветер бросал на берег волны холодного тумана с мелким, до костей пронизывающим дождем. Прижавшись друг к другу, солдаты смотрели в холодную, черную неизвестность, поглотившую храбрую четверку.

Наша лодка шла параллельно с первой. На веслах сидел усатый украинец. На корме – я, возле станкового пулемета. На носу пристроился комбат в качестве впередсмотрящего.

Когда уже отчаливали, я услышал с берега:

– А, черт возьми! Девушка переплыла, а я что же, хуже нее? – и в воду бултыхнулся раздевшийся солдат. В одной руке он высоко держал над водой узел с одеждой и автомат. К нему подплыла лодка, чтобы взять его или вернуть назад, но он бросил через борт свой груз, а сам налегке, обгоняя лодку, поплыл вперед. За ним бросились в воду и другие солдаты. Видя такое дело, комбат приказал подать резервную лодку, чтобы забрать одежду и личное оружие отчаянных пловцов.

Я с тревогой смотрел на широкую, бурлящую реку, и мне казалось, что в эти минуты она наполняется огромной силой, которая вот вот выйдет из берегов и сомнет, сломает на своем пути все укрепления врага.

Но это только так казалось, так хотелось, мечталось.

Действительность же была куда суровее, труднее и опаснее.

Пока плыли под прикрытием островка, разделявшего реку, все было тихо. Но как только лодки вышли из за островка, по реке полоснул ослепительно голубой луч прожектора. Предутреннюю мглу прорезали голубоватые вспышки ракет. Лучи прожектора скрестились, и над Днепром стало светло. Гулким грохотом артиллерийской канонады загудел правый берег. Бешено строчили пулеметы. Выли мины. Тяжело ухали взрывы, и вверх взлетали огромные столбы воды. Звонко и дробно стучали автоматы. Все смешалось – свет, звуки, огонь, вода и ночь. Все превратилось в кромешный ад. Казалось, ничто живое не сможет преодолеть бурлящую огненную реку.

Когда в небе повисла на парашютах осветительная ракета, «фонарь», как мы ее называли, и над рекой стало светло как днем, мы увидели плывущую вниз по течению бочку с выщербленным боком и посеченными клепками, а за нею, также осиротело, тянулась изрешеченная осколками лодка, залитая водой. Дальше виднелись другая, перевернутая, лодка, доски, бревна.

«Тоже чья то попытка форсировать Днепр», – с горечью подумал я и мысленно попрощался с отважными ребятами, которые, как и мы, первыми хотели перебраться на правый берег. Хотели… Но… Что делать – война.

Только потом, когда награждали героев, первыми прорвавшихся на правый берег Днепра, я узнал, что напрасно похоронил тогда хозяев расстрелянной бочки и затопленных лодок. Это были переправочные средства минометчиков гвардии старшего сержанта Василия Игнатьевича Мелякова, форсировавших Днепр чуть выше.

…Когда наши войска подошли к Днепру, Меляков командовал минометным расчетом и имел уже богатый фронтовой опыт. Он испытал горечь отступления и потери друзей. В ожесточенных боях под Харьковом в 1941 году был тяжело ранен и долгое время находился в госпиталях. Потом наступили радостные дни нашего наступления. Став минометчиком, Меляков участвовал в разгроме фашистских войск на Северном Донце, а затем под Воронежем. Всюду он показал себя храбрым и умелым воином. Недаром уже тогда его грудь украшали орден Красной Звезды и две медали «За отвагу». И вот Василий Игнатьевич стоит на берегу Днепра. Непокорные волны тянутся к его стоптанным солдатским сапогам. А Киев, родной Киев, на той стороне. И в воздухе над рекой стоит несмолкающий гул. Словно наши советские люди, попавшие в фашистскую неволю, видят Василия и зовут его на помощь. И будто город сейчас такой небольшой, а он – Василий – великан. И нет сил ждать, пока подтянутся резервы. Внезапность – половина победы. Скорее на тот берег! Если фашисты почуют, что мы так быстро очутились на левом берегу, то сумеют стянуть сюда подкрепления.

– Где саперы? – спрашивает Василий.

– Не подошли еще. И переправочных средств нет. Фигуры бойцов в ночи сливаются с берегом. Василий

Меляков бежит во главе своего расчета. На пути встречаются два местных рыбака. Они наперебой рассказывают солдатам: только что перебралась на правый берег последняя группа вражеских солдат. Перед тем как отступить, фашисты согнали местных жителей и приказали уничтожить все лодки. «Или лодки буль буль, или вам капут!» – кричали они, грозя автоматами.

Но рыбаки затопили лодки в неглубоких местах, на отмелях. В любую минуту их можно было поднять из воды и пустить в дело.

Меляков с бойцами не стали терять ни минуты. Они заходили по пояс в воду, веревками тащили лодки на берег. Здесь их осматривали, переворачивали, чтобы вылить воду.

И вскоре первая лодка бесшумно вошла в реку и осела под тяжестью миномета и боеприпасов. Оттолкнули ее от берега сильные солдатские руки. Пошла! Следом на самодельном плоту, на плащ палатках, набитых сеном, на бочках, на бревнах, будто тени, поплыли бойцы.

Долго плыли незамеченными. Но вот в небо взвилась осветительная ракета. Очнувшись, гитлеровцы ударили из пулеметов и всех видов оружия.

Осколки откалывали от лодки щепку за щепкой, дырявили борта, изрешетили бочки, перерезали веревки, соединявшие бревна плота. Пули хлюпали по воде у самых глаз. Вот они – брызги смерти. Миг – и тебя не станет. Но раздается властный голос Василия Мелякова:

– Дружней грести, влево, влево!.. Теперь вправо, ниже голову! Не грести!

Фашисты усилили минометный огонь. С правого берега им казалось, что десант русских гибнет. Еще залп! И, потеряв управление, поплыли по течению и лодка, и бревна, и тонущая бочка, и плащ палатка с сеном… Днепр поднял волну и заслонил своих освободителей ветром и тьмой.

Погасла осветительная ракета, смолкла бешеная дробь гитлеровских пулеметов.

– Снова вперед! Дружней к берегу! – точно из глубины Днепра доносится голос Василия Мелякова.

Услышали эту команду и гитлеровцы. И снова ночь распорола осветительная ракета. Хлынули пулеметные ливни. Врагу казалось, что простреливается каждый сантиметр водного пространства, что перед ним обреченные мишени.

Сквозь пулеметную стрельбу до гитлеровцев доносился хриплый голос Василия Мелякова:

– Правей, правей!..

Фашистские пулеметы брали правей. Но Василий шепотом и знаками, как договорились еще на левом берегу, указывал своим бойцам, что брать надо левей. Брали левей. И смерть проходила, проносилась, свистя, мимо.

Фашисты в упор расстреливали медленно тащившиеся вниз по течению лодки, плоты, бочки. А десант тем временем уже приближался к берегу. Вокруг часто падали снаряды, буравили черную поверхность реки, поднимая фонтаны брызг. Оглушительный взрыв раздался совсем рядом, к счастью, почти у самого берега. Вода столбом взвилась вверх, накрыв с головы до ног весь десант. Лодка как то неестественно хрустнула и осела. Под ней зашуршало дно, и минометчики сразу же пошли в бой…

Но все это я узнал потом. А в ту ночь я долго с грустью посматривал на уплывающие вниз по Днепру лодки, бочки, мешки с сеном. И сам прилагал все силы, чтобы скорее преодолеть реку.

Наконец наши лодки вошли в непростреливаемое пространство. Разведчики изо всех сил налегли на весла, и через несколько минут мы стали причаливать к правому берегу. Сразу же завязалась ожесточенная перестрелка с гитлеровцами. Я с тревогой посмотрел на лодку, перевозившую одежду и оружие тех, кто пустился вплавь. В ней сидело теперь пятеро. Наверно, подобрали тех, у кого не хватило сил плыть. Один за другим стали выскакивать на берег солдаты, которым я в эту ночь страшно завидовал – они переплыли Днепр без лодки! Помню, я тогда поклялся научиться плавать сразу же, как только представится случай и поблизости окажется подходящий водоем.

…Пулеметный шквал и крики «ура!» увлекли и меня вслед за комбатом, который уже повел бойцов в бой. Подбегая к деревне, мы увидели раненого красноармейца.

– Сысолятин! – воскликнул кто то и бросился к нему.

– Скорее туда, ребята! – с трудом проговорил Василий Сысолятин. – Петухов снял пулеметчика. Мы прорвались в деревню… Там меня и царапнуло в колено…

То, что Сысолятин пренебрежительно назвал царапиной, оказалось глубокой раной. Его подхватили и унесли к лодке.

Рота дралась уже в деревне Григоровке.

Послышался тревожный крик одного из четырех отважных разведчиков:

– Коля! Петухов! Коля! – И тут же грозно, призывно: – Братцы, бей фашистов! За Петухова! Отомстим за Петухова!

«Погиб! – мелькнуло у меня в голове. – Тот, который первым ворвался на правый берег Днепра, тот, кого я больше всех сейчас хотел увидеть, пал! А я ничего не знаю о нем, о его подвиге. Что я напишу о нем?» И, обгоняя бегущих рядом бойцов, тороплюсь туда, где сражаются еще двое из отважной четверки – Иванов и Семенов. Но в водовороте ночного боя трудно кого нибудь найти. А тут навстречу из за хаты выскочила группа гитлеровцев. Бежавшие вместе со мной автоматчики заметили их и открыли густой огонь. Кидаюсь на землю рядом с ними и даю очередь из своего ППД. Несколько фашистов замертво падают, остальные убегают за хату.

Тем временем на берег высаживались новые группы автоматчиков. Советские воины делали героические усилия, чтобы прочно закрепиться на правом берегу.

Близился рассвет. Звезды бледнели и гасли, растворяясь в светлеющем небе. Гвардейцы с каждым часом наращивали свои силы, действовали смелее, энергичнее.

В который раз они устремлялись в атаку, упорно продвигаясь в глубь плацдарма. Но вот перед ними оказалась отвесная стена. Как взобраться на нее? За что зацепиться? Каждый понимал: оставаться внизу нельзя. Задерживаться – тоже опасно. Дело решали минуты, даже секунды.

– Становись мне на плечи! – подбежав к стене, крикнул один из бойцов – Сергей Орлов, который отличался необычайно высоким ростом.

И в то же мгновение солдаты стали быстро взбираться на плечи воина богатыря, а затем и на стену, преодолевая неожиданно вставшее перед ними препятствие. Бойцы, действовавшие рядом, тут же повторяли этот прием. И враг попятился, уступил еще одну пядь захваченной им земли. Это было сейчас самое главное: хоть на шаг, но только вперед. Вскоре гвардейцы цепью ворвались в село. Жаркая борьба шла за каждую улицу, за каждый дом. В ожесточенной схватке был разгромлен штаб вражеского батальона, захвачены склады с боеприпасами и несколько исправных грузовых автомашин.

Взошло солнце четвертого дня сражения. И тут я спохватился, что занялся не своим делом, ввязался в бой, а ни строчки еще не написал в своем блокноте. Забежав во двор отвоеванной у гитлеровцев хаты, сел на колоду под вишенкой и стал писать обо всем, что видел. Когда я наскоро набросал фрагменты будущей корреспонденции о воинах гвардейцах, которые первыми форсировали Днепр, передо мной встал вопрос: как передать это в редакцию? Паром, конечно, еще не работал, радиосвязи не было. Значит, снова переправляться через реку самому под почти непрерывной бомбежкой «юнкерсов» и фланговым огнем вражеских пулеметов.

Первую попытку перебраться на левый берег Днепра мы предприняли с тем же Сергеем Орловым, связным командира батальона. Среди своих сослуживцев он выделялся большой физической силой и выносливостью.

До войны, по его рассказу, он занимался спортом и легко на турнике «крутил солнце».

– Ну как, переберемся? – спросил я Орлова, садясь в лодку.

– Это мы запросто, – ответил Сергей не задумываясь.

Вначале действительно все шло хорошо. Мы бесшумно и быстро удалялись от берега. Справа и слева от нас падали снаряды, поднимая водяные фонтаны. Вначале противник вел огонь просто по реке, или, как говорят артиллеристы, бил по площадям. Однако стоило нам только выплыть на середину реки, как вдруг где то сзади гулко заработал вражеский пулемет. Пули со свистом проносились совсем близко от нас, несколько впереди, пунктиром очерчивая линию своего соприкосновения с водой. Мы не успели придержать лодку, как оказались в зоне огня. Гитлеровцы дали новую длинную очередь. В то же мгновение, издав слабый стон, Орлов выронил из рук весла. Голова его как то неестественно склонилась на плечо, и он тихо повалился на правый борт лодки. Она вдруг резко развернулась и поплыла вниз по течению. Я обеими руками с силой нажимал на правое весло, чтобы скорее выйти из под огня противника. К счастью, в этот момент с нами поравнялась другая лодка. Она шла с левого берега навстречу нам и еще не успела достичь зоны пулеметного огня. Товарищи помогли перетащить Орлова в свою лодку, а нашу, пробитую пулями, взяли на буксир. Поневоле пришлось вернуться обратно на правый берег и начинать переправу сначала.

Вторая и третья попытки переплыть Днепр также не увенчались успехом.

С наступлением темноты мы снова отправились в путь. На этот раз он проходил несколько севернее. Фланговый пулемет врага нам уже не угрожал: его уничтожили советские артиллеристы. Теперь донимали гитлеровские минометчики. Освещая реку ракетами, враг довольно точно бросал мины. Мы продолжали плыть: другого выхода не было. Сидевшие на веслах бойцы, которых я никогда не видел раньше и не встречал позже, старались изо всех сил. Они знали, что переправляют корреспондента, и рисковали жизнью. Знали, что мне во что бы то ни стало нужно было добраться до левого берега.

И вот мы наконец добрались. Уже почти у самого берега близко разорвалась вражеская мина, осколки изрешетили лодку. Тонкие струйки воды быстро наполняли продырявленную посудину. Но опасность уже миновала. Еще одно усилие, и мы были на берегу.

Придерживая рукой корреспондентскую сумку, я поспешил в редакцию. Готового материала у меня было мало, но я полагал, что за вечер все напишу.

Редактор, выслушав мой доклад, мимо ушей пропустил мою просьбу дать целую полосу о героях дня и, протянув руку, попросил только корреспонденцию, о которой я сказал, что это будет лишь вступление ко всей полосе. Он молча прочел эту корреспонденцию. Что то поправил и отдал на машинку. А мне кивнул:

– Отдыхайте, завтра снова за Днепр.

– Товарищ полковник, а как же с остальным материалом? – несмело спросил я.

Редактор посмотрел на меня и сочувственно улыбнулся:

– Я понимаю, у вас материала на несколько номеров. Но и другие привозят по столько же. Вон Орехов передал мне два очерка и подборку на полосу. И знаешь, откуда передал? С операционного стола.

– Что с ним?

– Я из всего этого смог поместить только несколько строк – подтекстовку под фотографией героев. А корреспондент остался без ноги.

Я стоял совершенно ошарашенный, сбитый с толку этими словами.

– Как? И это… Ради нескольких строчек?!

– Да. Именно ради нескольких строчек, – вставая из за стола, печально произнес редактор. – Одни идут на смерть, чтобы освободить еще несколько пядей родной земли, принести свободу народам, спасти жизнь на земле. А вот мы, журналисты, ради нескольких строчек… Но эти строчки вдохновляют на победу…

На второй день в газете «За честь Родины» под заголовком «Герои комсомольцы переправились первыми» была напечатана моя корреспонденция с Правобережья. Весь фронт в тот же день узнал о подвиге воинов комсомольцев Василия Иванова, Николая Петухова, Ивана Семенова, Василия Сысолятина и других бойцов, которые первыми форсировали Днепр и самоотверженными действиями помогли создать букринский плацдарм.

Имена четырех гвардейцев стали еще более известны после того, как Указом Президиума Верховного Совета СССР им было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. О них узнала вся армия, весь народ. Поэт Александр Безыменский, работавший в то время в нашей газете, написал о них песню, которую фронтовики тут же подхватили:
Поправив бинты перевязки кровавой,

Спросил командир боевой:

– Кто первым рванется на берег на правый

Сквозь толщу стены огневой? –

И, сталь автомата воинственно тронув,

Шагнул Сысолятин вперед,

И с ним Иванов, Петухов и Семенов –

Лихой комсомольский народ…

Четыре героя на береге правом

Врага отвлекали стрельбой,

А наши полки навели переправу

И ринулись в яростный бой.

На лютых врагов, не жалея патронов,

Летел Сысолятин вперед,

И с ним Иванов, Петухов и Семенов –

Лихой комсомольский народ.


И когда в самых отдаленных подразделениях нашего фронта я вновь и вновь слушал эту песню, невольно вспоминались слова редактора о судьбе журналиста на войне, о цене нескольких газетных строчек…


Каталог: spaw2 -> uploads -> files
files -> Аврамов Н. Памятка ветерана Севастопольца и его потомков: Высочайше дарованные милости; льготы по призрению ветеранов и по образованию их потомков. Сведения необходимые дпя Севастопольца и его семьи. / Н
files -> Гнездовья нло
files -> Аврамов Н. Памятка ветерана Севастопольца и его потомков: Высочайше дарованные милости; льготы по призрению ветеранов и по образованию их потомков. Сведения необходимые дпя Севастопольца и его семьи. / Н
files -> Прошлое несет в себе зерна настоящего и будущего и тот, кто не хочет видеть этого, попросту невежествен
files -> 23 декабря 1837 года Григорий Бутаков был произведен в мичмана и послан на Черноморский флот
files -> «Большое видится на расстоянии»
files -> О мичмане Александрове и его книгах Эту книгу написал участник обороны Севастополя, бывший старшина группы пулеметчиков бронепоезда «Железняков»
files -> Павловская небольшая деревня на северо-востоке Вологодской области
files -> Авалов З. Присоединение Грузии к России [Электронный ресурс] / З. Авалов. [б м.] : Тип. А. С. Суворина, 1901. 305 С. (Шифр -464732) Экземпляры: всего: 1 мбо-коллекция электронных книг(1) Азанчевский
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

  • Источник
  • Михаил Исаковский