Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Блок Балаганчик




страница9/19
Дата30.03.2017
Размер2.32 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19

Красный смех


ОТРЫВКИ ИЗ НАЙДЕННОЙ РУКОПИСИ  - Рассказ (1904)
    «...безумие и ужас. Впервые я почувствовал это, когда мы шли по энской дороге — шли десять часов непрерывно, не замедляя хода, не подбирая упавших и оставляя их неприятелю, который двигался сзади нас и через три-четыре часа стирал следы наших ног своими ногами...» Рассказчик — молодой литератор, призванный в действующую армию. В знойной степи его преследует видение: клочок старых голубых обоев в его кабинете, дома, и запыленный графин с водой, и голоса жены и сына в соседней комнате. И еще — как звуковая галлюцинация — преследуют его два слова: «Красный смех». Куда идут люди? Зачем этот зной? Кто они все? Что такое дом, клочок обоев, графин? Он, измотанный видениями — теми, что перед его глазами, и теми, что в его сознании, — присаживается на придорожный камень; рядом с ним садятся на раскаленную землю другие офицеры и солдаты, отставшие от марша. Невидящие взгляды, неслышащие уши, губы, шепчущие Бог весть что... Повествование о войне, которое он ведет, похоже на клочья, обрывки снов и яви, зафиксированные полубезумным рассудком. Вот — бой. Трое суток сатанинского грохота и визга, почти сутки без сна и пищи. И опять перед глазами — голубые обои, графин с водой... Внезапно он видит молоденького гонца — вольноопределяющегося, бывшего студента: «Генерал просит продержаться еще два часа, а там будет подкрепление». «Я думал в эту минуту о том, почему не спит мой сын в соседней комнате, и ответил, что могу продержаться сколько угодно...» Белое лицо гонца, белое, как свет, вдруг взрывается красным пятном — из шеи, на которой только что была голова, хлещет кровь... Вот он: Красный смех! Он повсюду: в наших телах, в небе, в солнце, и скоро он разольется по всей земле... Уже нельзя отличить, где кончается явь и начинается бред. В армии, в лазаретах — четыре психиатрических покоя. Люди сходят с ума, как заболевают, заражаясь друг от друга, при эпидемии. В атаке солдаты кричат как бешеные; в перерыве между боями — как безумные поют и пляшут. И дико смеются. Красный смех... Он — на госпитальной койке. Напротив — похожий на мертвеца офицер, вспоминающий о том бое, в котором получил смертельное ранение. Он вспоминает эту атаку отчасти со страхом, отчасти с восторгом, как будто мечтая пережить то же самое вновь. «И опять пулю в грудь?» — «Ну, не каждый же раз — пуля... Хорошо бы и орден за храбрость!..» Тот, кто через три дня будет брошен на другие мертвые тела в общую могилу, мечтательно улыбаясь, чуть ли не посмеиваясь, говорит об ордене за храбрость. Безумие... В лазарете праздник: где-то раздобыли самовар, чай, лимон. Оборванные, тощие, грязные, завшивевшие — поют, смеются, вспоминают о доме. «Что такое «дом»? Какой «дом»? Разве есть где-нибудь какой-то «дом»?» — «Есть — там, где теперь нас нет». — «А где мы?» — «На войне...» ...Еще видение. Поезд медленно ползет по рельсам через поле боя, усеянное мертвецами. Люди подбирают тела — тех, кто еще жив. Тяжело раненным уступают места в телячьих вагонах те, кто в состоянии идти пешком. Юный санитар не выдерживает этого безумия — пускает себе пулю в лоб. А поезд, медленно везущий калек «домой», подрывается на мине: противника не останавливает даже видный издалека Красный Крест... Рассказчик — дома. Кабинет, синие обои, графин, покрытый слоем пыли. Неужели это наяву? Он просит жену посидеть с сыном в соседней комнате. Нет, кажется, это все-таки наяву. Сидя в ванне, он разговаривает с братом: похоже, мы все сходим с ума. Брат кивает: «Ты еще не читаешь газет. Они полны слов о смерти, об убийствах, о крови. Когда несколько человек стоят где-нибудь и о чем-то беседуют, мне кажется, что они сейчас бросятся друг на друга и убьют...» Рассказчик умирает от ран и безумного, самоубийственного труда: два месяца без сна, в кабинете с зашторенными окнами, при электрическом свете, за письменным столом, почти механически водя пером по бумаге. Прерванный монолог подхватывает его брат: вирус безумия, вселившийся в покойного на фронте, теперь в крови оставшегося жить. Все симптомы тяжкой хвори: горячка, бред, нет уже сил бороться с Красным смехом, обступающим тебя со всех сторон. Хочется выбежать на площадь и крикнуть: «Сейчас прекратите войну — или...» Но какое «или»? Сотни тысяч, миллионы слезами омывают мир, оглашают его воплями — и это ничего не дает... Вокзал. Из вагона солдаты-конвоиры выводят пленных; встреча взглядами с офицером, идущим позади и поодаль шеренги. «Кто этот — с глазами?» — а глаза у него, как бездна, без зрачков. «Сумасшедший, — отвечает конвоир буднично. — Их таких много...» В газете среди сотен имен убитых — имя жениха сестры. В одночасье с газетой приходит письмо — от него, убитого, — адресованное покойному брату. Мертвые — переписываются, разговаривают, обсуждают фронтовые новости. Это — реальнее той яви, в которой существуют еще не умершие. «Воронье кричит...» — несколько раз повторяется в письме, еще хранящем тепло рук того, кто его писал... Все это ложь! Войны нет! Брат жив — как и жених сестры! Мертвые — живы! Но что тогда сказать о живых?.. Театр. Красный свет льется со сцены в партер. Ужас, как много здесь людей — и все живые. А что, если сейчас крикнуть: «Пожар!» — какая будет давка, сколько зрителей погибнет в этой давке? Он готов крикнуть — и выскочить на сцену, и наблюдать, как они станут давить, душить, убивать друг друга. А когда наступит тишина, он бросит в зал со смехом: «Это потому, что вы убили брата!» «Потише», — шепчет ему кто-то сбоку: он, видимо, начал произносить свои мысли вслух... Сон, один другого страшнее. В каждом — смерть, кровь, мертвые. Дети на улице играют в войну. Один, увидев человека в окне, просится к нему. «Нет. Ты убьешь меня...» Все чаще приходит брат. А с ним — другие мертвецы, узнаваемые и незнакомые. Они заполняют дом, тесно толпятся во всех комнатах — и нет здесь уже места живым.

Петька на даче

В парикмахерской раздается крик: “Мальчик, воды!” А потом ядовитый шепот: “Вот, погоди!” — за то, что мальчишка недостаточно расторопен или еще как-то оплошал. “гВ этой парикмахерской, пропитанной скучным запахом дешевых духов, полной надоедливых мух и грязи, посетитель был нетребовательный: швейцары, приказчики, иногда мелкие служащие...” Здесь работает мальчик Петька. Он меньше всех окружающих. Николка тремя годами старше, ему иногда доверяют стричь посетителя попроще. Николка важничает: курит, пьет водку и сквернословит. Петьке десять лет, он не курит, не пьет водку, хотя знает много скверных слов. Частенько Петька и Николка садятся у окна и наблюдают за жизнью улицы, однообразной и скучной, с единственным развлечением: пьяными драками. Петьке “хотелось бы куда-нибудь в другое место... Очень хотелось бы”. Слыша крик: “Мальчик, воды!”, он вскакивал и подавал, в спешке часто разливая воду. От такой жизни Петька похудел, “а на стриженой голове у него пошли нехорошие струпья (гнойники. —Автор). ...Около глаз и под носом у него прорезались тоненькие морщинки, точно проведенные острой иглой, и делали его похожим на состарившегося карлика”. Навещавшую его мать, кухарку Надежду, Петька просил забрать его отсюда. А Надежда думала, “что у нее один сын — и тот дурачок”. Однажды приехала мать, переговорила с хозяином, Осипом Абрамовичем, и сказала, что Петьку отпускают на дачу, в Царицыно, где живут ее господа. Мальчик вначале ничего не понял. Он родился и вырос в городе и даже не представлял себе, что может быть так много травы, воздуха, простора. Из окна поезда перед ним открывался таинственный и волшебный мир. В первые дни на даче Петька боялся леса, травы, пруда. “Но прошло еще два дня, и Петька вступил в полное соглашение с природой”. Этому помогло и знакомство с гимназистом Митей. Мальчики купались, удили рыбу, лазали по развалинам дворца. “Постепенно Петька... забыл, что на свете существует Осип Абрамович и парикмахерская”. Надежда радовалась, что сын растолстел, как купец. “В исходе недели барин привез из города письмо, адресованное "куфарке Надежде"”. Узнав, что сына надо отправлять в город, Надежда заплакала. Она стала собирать Петьку в дорогу, а тому невдомек, что он уже не пойдет ловить рыбу, купаться, а поедет в город. Надежда говорит, что, может быть, его еще отпустят: “... он добрый, Осип Абрамович”. Наконец Петька сообразил: “рай” закончился. Мальчик закричал, забился в припадке, чем удивил мать и расстроил барыню. На следующий день он вернулся в парикмахерскую. Провожавшей его матери Петька сказал: “Ты удочку спрячь!” Надежда соглашается, надеясь на возвращение сына на дачу.
    Опять Петька бегает с водой и слышит: “Вот, погоди!” А ночами он рассказывает Николке “о даче, и говорил о том, чего не бывает, чего никто не видел никогда и не слышал”. А вокруг — привычная жизнь с руганью, пьяными драками, жалобными криками.
    Сентябрь 1899 г.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19

  • Петька на даче