Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Биография как проблема (несколько положений)




Скачать 119.87 Kb.
Дата25.02.2017
Размер119.87 Kb.
ИГОРЬ СУХИХ
Чехов в ХХI веке

Три этюда

Чехов: биография как проблема (несколько положений)
1. Речь у нас пойдет даже не о биографии, а — если воспользоваться сегодняшним волапюком — о метабиографии, то есть о существующих уже чеховских ­жизнеописаниях и проблемах, с ними связанных. Причем они, эти проблемы, не только ретроспективны, но и перспективны: они позволяют увидеть трудности, ­которые ожидают чеховских биографов ХХI века.

Два полюса любого биографического исследования — летопись и роман (или другой беллетристический жанр). В пушкиноведении это будут «Летопись жизни и творчества А.С.Пушкина» М.А.Цявловского1 и «Пушкин» Ю.Тынянова; аналогично в чеховедении «Летопись жизни и творчества А.П.Чехова» Н.И.Гитович2 (или ее продолжающийся современный вариант) и, скажем, книга В.Рынкевича «Ранние сумерки»3 (речь идет не об уровне произведения, а о жанре4). Между полюсами, посередине, на экваторе, располагается то, что называют научно-художественной биографией (далее мы будем говорить просто о биографии).

В чем своеобразие этой экологической ниши? В установке на объективность описания судьбы главного героя и его окружения. Подобная биография должна соответствовать изобретенной когда-то А.Мариенгофом формуле: роман без вранья.

Почему без вранья, в общем, понятно. Биограф, в отличие от романиста, не может, не имеет права делать шагов в сторону от летописи: придумывать несуществующих людей, поступки и события.

Однако, как мы хорошо знаем от того же Юрия Тынянова, а также из собственного опыта, жизнь не может быть документирована вся сплошь, документ где-то оканчивается, документы (предположим, мемуары) могут противоречить друг другу. Там, где составитель летописи, как древний летописец, молчит, обнаруживая пробел среди бумаг, биограф может предположить, домыслить по вероятности и необходимости, предложить собственную версию, то есть оказаться в роли ­романиста поневоле, угадывающего своего героя.

Психологическая интерпретация, конструирование образа оказываются совершенной неизбежностью, как только мы выходим за пределы летописно-комментаторского кто-с-кем («Ах, вы написали примечания? — сказал мне К.И.Чуков­ский. — Это значит: кто с кем и кто кого?»)5.

Проблема биографа, следовательно, не просто в знании фактов, но — в конструктивной идее, которая может их склеить, объединить. В случае с нашим писателем поиск такой идеи приобретает особую остроту, ибо, как уже когда-то замечал автор этих строк (и не только он), «чеховская жизнь (имелась в виду жизнь чеховских героев, специфика чеховского мира. — И. С.) легче всего определяется отрицательно. Это жизнь без войны, без всеобщих катаклизмов, без особых приключений. Нормальная жизнь, уклонившаяся от нормы»6.

 

2. Внешняя простота, бесфабульность жизни и самого писателя сразу бросается в глаза на фоне его предшественников и  — особенно — ближайших потомков. За свои неполные сорок четыре года ­Чехов:



— не скрывал тайны происхождения;

— не ожидал наследства и не боролся за него;

— не страдал от неразделенной любви (по крайней мере, всю жизнь);

— не волочился за женщинами (по крайней мере, молчал об этом) и, с другой стороны, не превращал своих спутниц в мистических Прекрасных дам;

— не проигрывался в карты;

— не стрелялся на дуэлях;

— не служил и не воевал;

— не стоял на эшафоте и не был на ­каторге;

— не боролся с властями и цензурой;

— не говорил истину царям с улыбкой (а также без оной);

— не печатал произведений за границей и в подполье;

— не конфликтовал смертельно с братьями-писателями;

— не сжигал демонстративно свои главные книги (а просто недемонстративно уничтожал рукописи);

— не бежал из дома ночью.


«Какую биографию делают Рыжему!» — говорила А.А.Ахматова про будущего нобелевского лауреата. История, к счастью, не позаботилась об оформлении чеховской биографии. Но ему, как и каждому человеку, не удалось избежать драмы судьбы. Его биографы — угадывая и ошибаясь — ищут, как сказали бы формалисты, доминанту, конструктивный принцип, способ превращения жизни в судьбу.

 

3. Жанровое поле между летописью и романом засевается в чеховедении больше девяноста лет. За это время в национальном контексте появилась дюжина полноценных книг (включая две переводные и исключая критико-биографические очерки с уклоном в критику, а не биографию).



Перечислим их в порядке публикации на русском языке.

Измайлов А.А. Чехов. 1860–1904. Биографический набросок. М., 1916.— 592 с.

Коган П.С. А. П. Чехов. Биографиче­ский очерк. М.; Л., 1929.— 110 с. (Серия «Жизнь замечательных людей», далее — ЖЗЛ).

Соболев Ю. Чехов. М., 1934. — 336 с. (ЖЗЛ).

Дерман А.Б. А. П. Чехов. Критико-биографический очерк. М., 1939. — 212 с.

Роскин А. Чехов. Биографическая повесть. М.; Л., 1939. — 232 с. (ЖЗЛ).

Ермилов В.В. Чехов. М., 1946. — 333 с. (ЖЗЛ).

Бердников Г.П. Чехов. М., 1974. — 512 с. (ЖЗЛ).

Малюгин Л.А., Гитович И.Е. Чехов. Повесть-хроника. М., 1983 (отдельные издания первой и второй частей — 1969, 1977). — 576 с.

Труайя А. Чехов. М., 2004 (француз­ское издание — 1984). — 608 с.

Чудаков А. П. Антон Павлович Чехов. М., 1987. — 176 с.

Громов М.П. Чехов. М., 1993. — 304 с. (ЖЗЛ)

Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова. М., 2005 (английское издание — 1997).— 864 с.
Чехов, как видим, оказывается самым популярным героем серии «Жизнь замечательных людей» за все эпохи ее существования. Хронологическими полюсами чеховских биографий являются (на сегодняшний день) шестисотстраничный «биографический набросок» Измайлова и восьмисотстраничная «жизнь» Рейфилда. Первый полюс — несомненный и неподвижный, второй — условный и преходящий.

 

4. Давно замечено: биографы — даже внешне — часто становятся похожи на портретируемого автора. Больше всего подобных (как и прочих) наблюдений накопили пушкинисты. Мемуаристы дружно утверждают: в молодости Тынянов бы поразительно похож на изучаемого поэта. ‹…› Однако писатель похож на биографа в той степени, в какой сам биограф существует в историческом времени и похож на него. (Здесь к месту еще один афоризм: «Дети больше похожи не на отцов, а на свое время».)



Меняющиеся облики, конструктивные образы Чехова, созданные в ХХ веке, свидетельствуют об этом достаточно очевидно.
Скажем, в последние годы императорской России, на излете Серебряного века с его безудержным идеализмом и психологическими безднами, Чехов казался наследником шестидесятников, сомневающимся позитивистом, простым, хорошим, нормальным человеком, «сыном своей семьи, своего сословия и своего времени». «Идеалистам сороковых годов, пожалуй, не о чем было бы говорить с Чеховым, но Помяловский 7 и Писарев увидели бы его и возрадовались. Вышедший не из головы романиста и не из критической реторты, этот человек не дал до конца прямолинейно выдержанный тип. Мы видели Чехова и в борьбе сомнений, и в жажде «кусочка веры» и в жалобах на недостаточность характера. Чем-то в высшей степени живым и свободным был он, чем-то органически враждебным всяким теориям. Но старшие собратья преклонились бы пред его спокойным и мудрым умом, великолепно приспособленным для земли, перед его мастерством решения противоречий, отвращением к фразе, «меди­цинскою» простотою его взгляда на вещи, ясною прямотою отношений, честным заявлением, что он не верит там, где он не верил. Если бы такие, как он, шли не единицами, а целым поколением, к земле скорее спустилось бы «небо в алмазах» и стала бы ближе мечта двух благородных ­безумцев из «Палаты №6» и «Черного ­монаха»8. Таковы финальные фразы, резюме измайловского «биографического на­броска».
В двадцатые годы А.Б.Дерман9 во внешнем спокойствии и нормальности усмотрел дисгармонию художника и человека, возмещающего недостаток любви к людям имитацией этого чувства. «Дисгармония в природе Чехова состояла в том, что при уме обширном и поразительно ясном он наделен был „молчанием сердца“, — слабостью чувства любви. То, что мы называем непосредственностью чувства, было ему незнакомо. И это обстоятельство сыграло и в жизни, и в творчестве Чехова роль определяющего значения. ‹…› Природа лишила Чехова дара сильного и непосредственного чувства, и он, осознав это, возмещает внутреннюю пустоту тем, что поступает так, как поступал бы человек с горячим сердцем: ласково, участливо, внимательно — совершенно почти не входя в существо тех нужд, с которыми к нему обращаются»10.
В сороковые годы чеховская обыкновенность вдруг обернулась иной стороной. Биографу явился не дисгармоничный нытик и меланхолик, а энтузиаст-общественник, горячий патриот ‹…›. «Он жил и работал и для своего времени, и для будущего, для нас. Он верил в нас, в наш разум, в нашу волю, в наше счастье. ‹…› Простые обыкновенные люди — основа всей нашей жизни. Это они под руководством Коммунистической партии строят прекрасные города, возводят дворцы, свершают новые подвиги смелого творчества, неутомимого созидания, отстаивают мир во всем мире против покушений на него врагов человечества, всех врагов счастья и красоты на земле. И в каждой новой победе простых людей участвует своим трудом, своей правдой, своей мечтой светлый гений простого русского человека, Антона Павловича Чехова»11. Это тоже заключительные слова, кода книги.
А в девяностые годы с берегов Туманного Альбиона был увиден совсем иной образ. «Многие чеховские биографы стремились воссоздать из подручного материала житие святого… ‹…› Жизнь Чехова была короткой, непростой и далеко не лучезарной. ‹…› Работа над самой полной чеховской биографией по срокам могла бы перевесить жизнь самого писателя. Я позволил себе сосредоточиться на его взаимоотношениях с семьей и друзьями. В некотором смысле биография Чехова — это история его болезни. Туберкулез определил течение жизни писателя, и он же оборвал ее. Попытки Чехова сначала игнорировать болезнь, а затем побороть ее составляют основу любой из его биографий»12.
Герой довлатовского «Заповедника» утверждал, что большевики скрывают истинную могилу Пушкина и показывал заплатившим тридцать копеек невзрачный холмик в лесу. Новейший биограф Чехова, кажется, убежден, что чеховеды (какие?) за маской светского святого много лет скрывали истинный облик писателя. Он «проливает свет на частную и творческую жизнь писателя» и показывает обманутого мужа, больного не только туберкулезом, но и эротоманией. Доказательства — несколько десятков цитат из писем чеховских современников (прочитанных впервые) и результаты заочного (но — «точного») диагноза доктора с о. Корфу и некой медсестры. Правда, предваряя свою версию судьбы, биограф все-таки несколько успокаивает возможного читателя: «В результате фигура писателя становится еще более неоднозначной. И хотя теперь его не никак не назовешь святым или хозяином своей судьбы, ни гениальности, ни очарования в нем не убавилось»13. Несмотря на это предупреждение, так и остается непонятным, как этот глава сумасшедшего семейства, больной, измученный чахоткой человек и одновременно — неутомимый охотник за женщинами каким-то непонятным образом ухитрился написать собрание собственных сочинений.
Любопытно, однако, что наибольший резонанс среди чеховских биографий имели как раз не наиболее уравновешенные, а наиболее экстремальные жизнеописания В.Ермилова и Д.Рейфилда; видимо, они оказались больше всего похожи на свое время. ‹…›

 

5. Поскольку в наших положениях уже возникало имя Пушкина, еще раз обратимся к нему. В «школьной» биографии поэта, которая стала одной из лучших работ о нем вообще, Ю.М.Лотман выдвигал на первый план идею как самосозидания, сотворения Пушкиным собственной личности (не случайно другая книга Лотмана называлась «Сотворение Карамзина»). «Жить в постоянном напряжении страстей было для Пушкина не уступкой темпераменту, а сознательной и программной жизненной установкой. ‹…› Пушкин всегда строил свою личную жизнь…»14.



Когда же его друг и коллега Б. Ф. Егоров15 не согласился с такой идеей, Лотман предложил дополнительное объяснение: «Один из смыслов замысла (так! — И. С.) моей книги в том, чтобы написать биографию не как сумму внешних фактов (что и когда случилось), а как внутреннее психологическое единство, обусловленное единством личности, в том числе ее воли, интеллекта, самосознания. ‹…› Я всегда считал ссылку на обстоятельства недостойной. Обстоятельства могут сломать и уничтожить большого человека, но они не могут стать определяющей логикой его жизни. Все равно важнейшим остается внутренняя трагедия, а не пассивный переход от одного „обстоятельства“ к другому» (Б.Ф.Егорову, 20–21 октября 1986)16.
Трудно найти другого русского писателя (включая даже Пушкина!), которому больше, чем Чехову, подходила бы идея самосозидания, сознательного строительства собственной жизни. Если спроецировать замечательное лотмановское суждение на нашу проблему, следует признать, что ответом чеховской души на «обстоятельства» были не туберкулез, а «Вишневый сад» и «Архиерей», и смысл его внутренней трагедии стоит искать не в неверности (или равнодушии) близких, а в чем-то ином.
Когда-то я определил доминанту чеховского художественного мира как «сосредоточенное нравственное усилие»17. Кажется, с мира ее можно перенести и на автора. Внутренняя логика чеховского пути представляется судьбой самоломаного человека в стеклянном мире: здесь нужно было двигаться очень осторожно, потому что вокруг живые и очень разные люди, и в то же время — вопреки всем обстоятельствам — выдержать заранее выбранное направление.

Модус торжествующего победителя или напрасной жертвы в чеховской биографии можно заменить модусом долга. Вместо разгадки мнимых загадок — продемонстрировать драматизм обычной судьбы, противостоящей времени.

Опыт чеховской жизни (и смерти) — универсален и уникален, даже если забыть о собрании его сочинений, «вычесть» писателя из человека.

Может быть, лучшим способом чеховского жизнеописания окажется язык документа, «повествование в тоне и духе героя» (жанр, созданный В.В.Вересаевым опять-таки для биографии Пушкина). Но выбор формы жизнеописания все-таки вторичен. Речь прежде всего должна идти о поиске формулы судьбы.



«Трагедия Пушкина — одна из не­многих трагедий девятнадцатого века, выдерживающих резкий воздух двадцатого. И нам, которых не удивишь зрелищем боли человеческой, до сих пор от этого больно», — записала в середине про­шлого века Л.Я.Гинзбург18. От биографов тоже зависит, выдержит ли серьезная ­чеховская драма, обыкновенная история, скептическую, расслабленно-ирони­­че­скую атмосферу века двадцать первого.
Статья дается в сокращении.

Полностью ее можно прочесть в журнале «Нева». 2008. №8

http://magazines.russ.ru/neva/2008/8/su15.html


1 Цявловский Мстислав Александрович (1883–1947) – российский и советский литературовед, выдающийся пушкинист, доктор филологических наук. Редактор и комментатор многих собраний сочинений поэта А.С.Пушкина.

2 Гитович Нина Ильинична (1903–1994) – литературовед; занималась изучением творческого наследия А.П.Чехова, а также М.Горького. Автор широко известной «Летописи жизни и творчества А.П. Чехова»(1955), составитель и комментатор собраний сочинений Чехова.

3 Рынкевич Владимир Петрович (р.1927) – современный писатель-историк, литературовед. Автор книг «Под знаком волка», «Кутепов», «Марков», «Семеновская застава», «Звезды на память», «Ранние сумерки», «Под знаком волка» и др.

4 О качестве этого романа см.: Гитович И.Е. Про «это», но и про другое тоже // Чеховский вестник. № 6. М., 2000. С. 42–52.

http://chekhoviana.narod.ru/vest_6.htm#Рынкевич В.П.

Гитович Ирина Евгеньевна кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института мировой литературы им. М.Горького РАН, учёный секретарь Чеховской комиссии при Совете по истории мировой культуры РАН.


5 Гинзбург Л.Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 59. Гинзбург Лидия Яковлевна (1902–1990) – российский литературовед, писатель, мемуарист. Автор работ монографий о М.Ю.Лермонтове, А.И.Герцене. Лично знала В.В..Маяковского, В.Б.Шкловского, Ю.Н.Тынянова, А.А.Ахматову, Н.Я.Мандельштам, оставила воспоминания о них.


6 Сухих И.Н. Жизнь человека: версия Чехова // Чехов А. П. Рассказы из жизни моих друзей. СПб., 1994. С. 9.

7 Помяловский Николай Герасимович (1835–1863) – русский писатель, прозаик, автор реалистических повестей.

8 Измайлов А. А. Чехов. М., 2003. С. 461–462.


9 Дерман Абрам Борисович (1880–1952) – русский писатель, критик, историк литературы и театра.

10 Дерман А.Б. Творческий портрет Чехова. М., 1929. С. 130, 163.


11 Ермилов В.В. А.П.Чехов. Изд. дополненное. М., 1954. С. 401. Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965) – советский литературовед, критик. Секретарь РАПП (1928–1932). Редактор журналов «Молодая гвардия», «Красная новь», «Литературной газеты» (1946–1950). Неизменно проводил «линию партии» в литературе.

12 Рейфилд Д. Жизнь Антона Чехова. М., 2004. С. 11–12, 14, 15. Дональд Рейфилд (р. 1942) – британский литературовед и историк; автор переведённых на русский язык книг о Чехове.

13 Там же. – С.12.

14 Лотман Ю. М. А. С. Пушкин. Биография писателя. Л., 1981. С. 43, 117.


15 Егоров Борис Федорович (р. 1926) – литературовед, доктор филологических наук, профессор. В центре научных интересов Егорова – русская критика XIX в. и ее место в национальной литературе и культуре, русская общественная мысль: славянофильство, социалисты-утописты, эстетическая критика.


16 Егоров Б. Ф. Жизнь и творчество Ю. М. Лотмана. М., 1999. С. 179, 181.


17 См.: Сухих И.Н. Проблемы поэтики ­А. П. Чехова. Л., 1987. С. 167. Ср.: Сухих И.Н. Проблемы поэтики Чехова. СПб., 2007. С. 326.

18 Гинзбург Л.Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 195.

  • Цявловский Мстислав Александрович
  • Рынкевич Владимир Петрович
  • Гитович Ирина Евгеньевна
  • Гинзбург Лидия Яковлевна
  • Помяловский Николай Герасимович
  • Ермилов Владимир Владимирович