Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Библиотека научного социализма под обшей редакцией д. Рязанова г в. Плеханов




страница9/26
Дата19.02.2017
Размер5.24 Mb.
ТипРеферат
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26


74

те мысли и взгляды, распространение которых составило славу пере­довых писателей следующего периода. Писатели эти не сделали ника­ких поправок ко взглядам Чернышевского, да и не могли сделать их, потому что их миросозерцанию свойственны были еще в гораздо боль­шей степени все те недостатки, какими отличалось миросозерцание Чернышевского. Слабая сторона взглядов Чернышевского обусловли­валась тем, что он незнаком был с новейшим направлением философ­ской мысли Западной Европы, с учением Маркса и Энгельса. Но хо­рошо ли усвоили это учение литературные вожаки последующего пе­риода? Они заговорили о неприменимости к нам западноевропейских теорий, о «субъективном методе» в социологии, об особенностях рус­ского экономического быта, об ошибках Запада, словом, явились более или менее сознательными, более или менее усердными проповедниками того народнического учения, которое, наверное, показалось бы Черны­шевскому самой неудобоваримой мистикой 1). Раз свихнувшись в сторону народничества, передовые представители русской мысли не могли даже и задуматься о серьезной критике Чернышевского. Напротив, они часто с усердием, достойным лучшей участи, отстаивали именно те его взгляды, которые составляли его ошибки, показывали отсталость его от западноевропейской науки. Удивительна судьба гениальных или просто даже даровитых людей, имевших заметное влияние на умствен­ное развитие своей страны! Их последователи и почитатели часто усваивают именно их ошибки и заблуждения и затем отстаивают их со всем энтузиазмом, возбуждаемым великим именем. Примерами по­добного, на первый взгляд очень странного, пристрастия учеников к ошибкам их учителей положительно изобилует история умственного развития человечества. За что ухватилась правая сторона Гегелевской школы? За промахи и непоследовательность гениального философа. Что с особенною настойчивостью пережевывали так называемые по­зитивисты? Схоластическую часть учения Огюста Конта (да простят



1) Аристов в своей книге о Щапове рассказывает, что Чернышевский, за­интересовавшись сочинениями Щапова, искал знакомства с ним и, встретив его у одного общего приятеля, вел с ним длинный спор. Спор этот показал Чернышев­скому, что сотрудником «Современника» Щапов быть не может: так сильно рас­ходились их взгляды. Но как относились к Щапову впоследствии те самые люди, которые считали себя горячими поклонниками Чернышевского? Щаповские взгляды на русскую историю явились составною частью народнического учения, и наши народники, продолжая «уважать» Чернышевского, даже не потрудились спросить себя, не существует ли противоречия между его взглядами и Шаповской идеали­зацией старинной народной жизни?

75

нам читатели поистине святотатственное сопоставление Конта с Ге­гелем). Что мешало немецким лассальянцам соединиться с фракцией Либкнехта - Бебеля? Пристрастие к политическим ошибкам и к эко­номическим утопиям Лассаля. Положительно, обскуранты оклеветали человеческий ум, приписывая ему вечное движение вперед и вечное недовольство существующим! В действительности, он оказывается самым ленивым изо всех консерваторов.



Но возвратимся к нашему автору. Зная теперь общий характер его взглядов, зная достоинства и недостатки свойственного ему пони­мания «высших идей правды, науки, искусства», мы легко можем дать себе отчет об его литературной деятельности.

Мы уже сказали, что, готовя свою диссертацию об «эстетических отношениях искусства к действительности», Чернышевский занимался переводами и другими литературными работами, главным образом для «Отечественных Записок». Появление в печати его диссертации обра­тило на него внимание редакции «Современника», издававшегося с 1847 г. Некрасовым и Панаевым. Чернышевскому предложили постоян­ное сотрудничество в этом журнале и даже отдали в его заведование весь критический отдел. Впоследствии, когда «Современнику» позво­лили в 1859 г. писать о политике, Чернышевский заведовал и поли­тическим отделом. За Некрасовым и Панаевым навсегда останется та огромная заслуга, что они не сторонились, как это делали многие другие «друзья Белинского», от людей, продолжавших его дело. Само собою разумеется, что редакции не пришлось жалеть о том, что она сошлась с Чернышевским. Уже в декабрьской книжке «Современника» за 1855 год появилась первая статья из того, уже много раз упомя­нутого, ряда «Очерков Гоголевского периода русской литературы», ко­торый представляет собою одно из замечательнейших произведений Чернышевского и до сих пор остается лучшим пособием для всякого, желающего познакомиться с критикой Гоголевского периода. Вторая статья из этого замечательного ряда очерков была напечатана в ян­варской, третья — в февральской, четвертая — в апрельской книжках «Со­временника» за следующий год. В этих четырех статьях была сделана оценка литературной деятельности Полевого, Сенковского, Шевырева и Надеждина. В июльской книжке автор перешел к Белинскому, кото­рому и посвящены остальные пять очерков. В этих статьях имя Бе­линского впервые названо в печати после 1848 года, когда на Белин­ского стали смотреть, как на запрещенного писателя. С появлением «Очерков» можно было с отрадной уверенностью, и ни мало не преуве-

76

личивая дела, сказать, что у Белинского есть достойный преемник. С тех пор как Чернышевский выступил в качестве критика и публи­циста «Современника», за этим журналом снова было обеспечено пре­обладающее место между русскими периодическими изданиями, при­надлежавшее ему при жизни Белинского. «Современнику» с интересом и уважением внимала передовая часть читающей публики, к нему есте­ственно тяготели все свежие, нарождающиеся литературные силы. Так, в половине 1856 года в нем стал писать молодой Добролюбов. Людям нашего времени трудно даже представить себе, как велико было тогда у нас значение журналистики. Теперь общественное мнение значи­тельно уже переросло журналистику; в 40-х годах оно еще не успело дорасти до нее. Конец же 50-х и начало 60-х годов является эпохой наибольшего согласия между общественным мнением и журналистикой и наибольшего влияния журналистики на общественное мнение. Только при таком условии и возможно было то горячее увлечение литературной деятельностью и та искренняя вера в значение литературной пропа­ганды, которые замечаются во всех тогдашних выдающихся писателях. Короче, это был золотой век русской журналистики. Несчастный исход Крымской войны заставил правительство сделать несколько уступок образованному обществу и совершить, по крайней мере, самые насущ­ные, давно уже ставшие необходимыми, реформы. Вскоре на очередь поставлен был вопрос об освобождении крестьян, самым недвусмыслен­ным образом затрагивающий интересы всех сословий. Нужно ли гово­рить, что Николай Гаврилович с жаром принялся за разработку этого вопроса. К 1857—1858 гг. относятся его замечательные статьи о кре­стьянском деле. Как много написано им по этому поводу, видно из того, что в отдельном заграничном издании статьи эти составляют большой том очень убористой печати. Теперь довольно уже хорошо известно взаимное отношение наших общественных сил в эпоху уничтожения крепостного права. Поэтому мы будем говорить о нем лишь мимоходом, лишь поскольку это нужно для выяснения роли, принятой на себя в этом деле нашей передовой журналистикой, во главе которой стоял тогда Н. Г. Чернышевский. Всем известно, что эта журналистика горячо от­стаивала крестьянские интересы. Наш автор писал одну за другой статьи, в которых отстаивал освобождение крестьян с землею и утвер­ждал, что выкуп земель, отходящих в надел крестьянам, не может представить для правительства никакой трудности. Он доказывал это положение и общими теоретическими соображениями, и самыми подроб­ными примерными вычислениями. «Каким это образом выкуп земли



77

может быть в самом деле затруднителен? Как может он превышать силы народа? Это неправдоподобно, — писал он в статье «Труден ли выкуп земли?» — Это противоречит основным понятиям народного хо­зяйства. Политическая экономия прямо говорит, что все те материаль­ные капиталы, какие достаются известному поколению от предшество­вавших поколений, составляют ценность не очень значительную по сравнению с тою массою ценностей, какая производится трудом этого поколения. Например, вся земля, принадлежащая французскому народу, со всеми зданиями и всем находящимся в них, всеми кораблями и гру­зами, всем скотом и всеми деньгами, всеми другими богатствами, при­надлежащими этой стране, едва ли представляет стоимость во сто мил­лиардов франков; а труд французского народа ежегодно производит ценность в пятнадцать или более миллиардов франков, т. е. не более как в семь лет французский народ производит массу ценностей, равную ценности целой Франции, как она есть от Ла-Манша до Пиренеев. Стало быть, если бы французам нужно бы было выкупить у кого-нибудь всю Францию, они могли бы сделать это в продолжение одного поколения, употребляя на выкуп только одну пятую часть своих доходов. А у нас о чем идет дело? Разве целую Россию должны мы выкупить со всеми ее богатствами? Нет, только одну землю. И разве всю русскую землю? Нет, выкуп относится только к тем губерниям одной Европейской Рос­сии, в которых укоренилось крепостное состояние» и т. д. 1). Показав затем, что земли, подлежащие выкупу, составляли бы не более шестой части пространства, занимаемого Европейской Россией, он предлагает целых восемь планов выкупной операции. По его словам, принявши один из этих планов, правительство могло бы выкупить надельные земли не только без обременения крестьян, но и с большою выгодою для государственного казначейства. В основе всех планов Чернышев­ского лежало соображение о «необходимости держаться возможно уме­ренных цен при определении величины выкупа». Мы знаем теперь, на­сколько наше правительство имело в виду интересы крестьянства при уничтожении крепостного права и насколько оно последовало советам Чернышевского относительно умеренности при определении выкупных платежей. Статистика показывает, что в среднем платежи, лежащие на крестьянских землях, значительно превышают их доходность. Она



1) См. статью «Труден ли выкуп земли?» в пятом томе заграничного издания. Сочинений Н. Г. Чернышевского.

78

показывает также, что платежами обременены главным образом земли бывших помещичьих крестьян. Отсюда ясно, что если при освобождении крестьян наше правительство ни на минуту не позабыло выгод госу­дарственного казначейства, то об интересах крестьян оно думало очень мало. При выкупной операции имелись в виду исключительно только фискальные и помещичьи интересы. И это совершенно понятно, так как никому нет ни нужды, ни охоты думать об интересах того со­словия (в данном случае крестьянского), которое само не может энер­гично и систематически отстаивать их. Но в ту пору, когда еще только шли толки о крестьянском освобождении, самые передовые люди Рос­сии думали несколько иначе. Им казалось, что само правительство без большого труда могло бы понять, до какой степени его собственные выгоды совпадают с интересами крестьянства. Подобные надежды до­вольно долго питал, между прочим, Герцен. Питал их и Чернышевский. Отсюда происходила и та настойчивость, с которою он возвращался в своих статьях к крестьянскому вопросу, и то усердие, с которым он выяснял правительству его собственные интересы. Но Чернышевский был первым, по времени, русским писателем, понявшим некрасивую и лице­мерную роль русского правительства в деле крестьянского освобожде­ния. Уже в 1858 году появилась его статья «Критика философских предубеждении против общинного землевладения» с многозначительным эпиграфом из Фауста: «wie weh', wie, weh', wie wehe!». Обыкновенно эта прекрасная статья рассматривается как самая энергическая и самая удачная защита общинного землевладения, но мы взглянем на нее со стороны самого принципа освобождения крестьян с землею. Статья эта показывает, что уже в 1858 г. Чернышевский потерял всякую надежду на удовлетворительное решение правительством крестьянского позе­мельного вопроса. «Я стыжусь самого себя, — говорит он в начале этой статьи. — Мне совестно вспоминать о безвременной самоуверенности, с которою я поднял вопрос об общем землевладении. Этим делом я стал безрассуден, скажу прямо, стал глуп в своих собственных глазах... Трудно объяснить причину моего стыда, но постараюсь сделать это, как могу. Как ни важен представляется мне вопрос о сохранении общин­ного землевладения, но он все-таки составляет только одну сторону дела, к которому принадлежит. Как высокая гарантия благосостояния людей, до которых относится, этот принцип получает - смысл только тогда, когда уже даны другие, низшие гарантии благосостояния, нужные для доставления его действию простора. Такими гарантиями должны считаться два условия. Во-первых, принадлежность ренты тем самым



79

лицам, которые участвуют в общинном владении. Но этого еще мало. Надобно также заметить, что рента только тогда серьезно заслуживает своего имени, когда лицо, ее получающее, не обременено кредитными обязательствами, вытекающими из самого ее получения... Когда человек уже не так счастлив, чтобы получить ренту, чистую от всяких обяза­тельств, то, по крайней мере, предполагается, что уплата по этим обя­зательствам не очень велика по сравнению с рентою... Только при соблюдении этого второго условия люди, интересующиеся его благосо­стоянием, могут желать ему получения ренты». Но это условие не могло быть соблюдено в деле освобождаемых крестьян, поэтому Чер­нышевский и считал бесполезным защищать не только общинное земле­владение, но и самое наделение крестьян землею. У кого оставалось бы какое-нибудь сомнение на этот счет, того совершенно убедит следую­щий пример, приводимый нашим автором. «Предположим, — говорит он, обращаясь к своему любимому способу объяснения посредством «пара­бол», — предположим, что я был заинтересован принятием средств для сохранения провизии, из запаса которой составляется ваш обед. Само собою разумеется, что если я это делал собственно из расположения к вам, то моя ревность основывалась на предположении, что провизия принадлежит вам и что приготовляемый из нее обед здоров и выгоден для вас. Представьте же себе мои чувства, когда я узнаю, что провизия вовсе не принадлежит вам, и что за каждый обед, приготовленный из нее, берутся с вас деньги, которых не только не стоит самый обед, но которых вы вообще не можете платить без крайнего стеснения. Какие мысли приходят мне в голову при этих столь странных открытиях?.. Как я был глуп, что хлопотал о деле, для полезности которого не обеспечены условия! Кто, кроме глупца, может хлопотать о сохранении собственности в известных руках, не удостоверившись прежде, что собственность достанется в эти руки, и достанется на выгодных усло­виях?.. Лучше пропадай вся эта провизия, которая приносит только вред любимому мною человеку! Лучше пропадай все дело, которое при­носит вам только разорение!» 1).

Если бы читатель, не довольствуясь приведенными выписками, за­хотел составить себе еще более ясное представление о том, до какой степени и как рано Чернышевский разочаровался в крестьянской «эман-

1) См. пятый том женевского издания Сочинений Н. Г. Чернышевского, стр. 472—478.

80

сипации», то мы указали бы ему на роман «Пролог пролога», изданный в 1877 году редакцией журнала «Вперед!» и написанный Чернышевским, как кажется, значительно раньше романа «Что делать?». «Пролог про­лога», это — собственно не роман, а записки автора, относящиеся именно к эпохе уничтожения крепостного права. Под вымышленными именами графа Чаплина, Рязанцева, Савелова, Левицкого, Соколовского и т. д. выступают известные литературные и политические деятели той эпохи. Кроме того, под именем Волгина, Чернышевский изобразил самого себя, и это придает большой биографический интерес его роману-запискам. Не задаваясь целью излагать содержание романа, мы укажем лишь на разговоры Волгина с Нивельзиным и Соколовским, касавшиеся освобо­ждения крестьян. «Пусть дело освобождения крестьян будет передано в руки помещичьей партии. Разница невелика», — говорит Волгин Со­коловскому, и на замечание его собеседника о том, что, напротив, раз­ница колоссальная, так как помещичья партия против наделения крестьян землею, он решительно отвечает: «Нет, не колоссальная, а ничтожная. Была бы колоссальная, если бы крестьяне получили землю без выкупа. Взять у человека вещь или оставить ее человеку — разница, но взять с него плату за нее — все равно. План помещичьей партии разнится от плана прогрессистов только тем, что проще, короче. Поэтому он даже лучше. Меньше проволочек, вероятно, меньше и обре­менения для крестьян 1). У кого из крестьян есть деньги — тот купит себе землю. У кого нет — тех нечего и обязывать покупать ее. Это будет только разорять их. Выкуп — та же покупка. Если сказать правду, лучше пусть будут освобождены без земли... Вопрос поставлен так, что я не нахожу причин горячиться даже из-за того, будут или не будут освобождены крестьяне; тем меньше из-за того, кто станет освобо­ждать их, либералы или помещики. По-моему, все равно. Или помещики даже лучше» 2).



В разговоре с Нивельзиным Волгин выставляет другую сторону своего отношения к тогдашней постановке крестьянского дела. «Тол­куют: освободить крестьян!— восклицает он. — Где силы на такое дело? Еще нет сил. Нелепо приниматься за дело, когда нет сил на него. А ви­дите, к чему идет: станут освобождать. Что выйдет, — сами судите, что выходит, когда берешься за дело, которого не можешь сделать... Испортишь дело, выйдет мерзость. Эх, наши господа эмансипаторы, все

1) Курсив повсюду в этой выписке наш.

2) «Пролог пролога», стр. 199.

81

эти ваши Рязанцевы с компаниею! вот хвастуны-то; вот болтуны-то; вот дурачье-то!..» 1)



Эти рассуждения Волгина о преждевременности крестьянского освобождения, конечно, ошибочны. Крепостное право было таким огромным злом, оно до такой степени стесняло развитие решительно всех сторон общественной жизни тогдашней России, что уничтожение его ни в каком случае и ни при каких условиях не могло быть прежде­временным. Но для правильного понимания взгляда Чернышевского на это дело нужно помнить, что тогдашние события могли представляться ему совсем не в той перспективе, в какой они представляются нам те­перь. Он питал, как кажется, некоторую надежду на крестьянские вос­стания, а в то же самое время он, по-видимому, считал возможным очень быстрый рост крайней партии, всецело стоявшей на стороне кре­стьянства. Таким образом освобождение могло казаться ему преждевре­менным в том смысле, что так как оно успокаивало волнение крепостных, то гордиев узел помещичьей власти не мог уже быть разрублен топором крестьянина, а, с другой стороны, крайняя демократическая партия не имела еще силы для серьезного давления на правительство. Приобрете­ние партией достаточной для этого силы могло казаться ему делом лишь нескольких лет, и он мог считать полезной кратковременную от­срочку освобождения ввиду важности сулимых ею результатов. Что революционное движение в тогдашней России представлялось ему вполне возможным, — на это есть совершенно ясные намеки в его статьях, — на­меки, на которых мы еще остановим внимание читателя, так как ими в значительной степени объясняется направление его дальнейшей лите­ра- турной деятельности.

Наши народники страшно идеализируют теперь русское крестьян­ство и с поразительной легкостью открывают в нем решительно все те свойства и стремления, какие им хотелось бы в нем видеть. Поэтому мы, не желая ни на минуту уподоблять им Н. Г. Чернышевского, спешим прибавить, что он, несмотря на свою веру в возможность крестьянской революции, в сущности все-таки был далек от ложной идеализации



1) Ibid., стр. 110. Собственно говоря, па ходу романа видно, что эти рассу­ждения Волгина относятся ко времени появления статей Чернышевского о выкупе. Но в таком случае самый выход этих статей был бы необъясним: кто станет от­стаивать такие проекты, которые сам считает совершенно несбыточными при дан­ных условиях? Нам кажется более вероятным, что когда Чернышевский писал свой роман, то он незаметно для себя приурочил свои позднейшие взгляды на условия крестьянского освобождения к более раннему времени.

82

народа. Тогдашняя Россия вообще представлялась ему не в особенно привлекательном виде. Временами же он доходил до самого резкого отрицательного отношения к своим соотечественникам. «Жалкая нация, жалкая нация, — восклицает про себя в «Прологе пролога» Волгин, под именем которого Чернышевский изобразил, как мы сказали, самого себя, — нация рабов, с низу до верху все сплошь рабы» 1). Даже и в более спокойные минуты его не покидало сознание страшной неразвитости и забитости русского крестьянства. В этом отношении он был прямым наследником взглядов Белинского, который под конец своей жизни гово­рил, что споры со славянофилами помогли ему «сбросить с себя мисти­ческое верование в народ» 2). Чтобы не быть голословными, укажем на превосходную и очень поучительную статью Чернышевского «Не начало ли перемены?», в ноябрьской книжке «Современника» за 1861 год. Ста­тья написана по поводу выхода отдельного издания «Рассказов» Н. В. Ус­пенского. Автор восстает в ней именно против «непобедимого влечения к прикрашиванию народных нравов и понятий». Подобным влечением отличались, по его словам, повести из народного быта Тургенева и Гри­горовича. Он сравнивает отношение этих писателей к народу с отно­шением Гоголя к Акакию Акакиевичу. Гоголь умалчивает о недостат­ках своего героя, потому что считает его недостатки совершенно не­поправимыми. «Акакий Акакиевич был смешной идиот. Но говорить всю правду об Акакие Акакиевиче бесполезно и бессовестно... Сам для себя он ничего не может сделать, будем же склонять других в его пользу... Будем молчать о его недостатках». Совершенно так же относились к народу Григорович, Тургенев и все их подражатели. Все народные не­достатки «прячутся, затушевываются, замазываются, налегается только на то, что он несчастен, несчастен» 3). Главной заслугой Н. В. Успен­ского, в глазах нашего автора, являлось совершенное отсутствие у него подобного отношения к народу. Чернышевский замечает, что Н. В. Ус­пенский «выставил русского простолюдина простофилею», которому «трудно связать в голове две отдельные мысли». Но, по его словам, иначе и быть не может. Не только русские, — и западноевропейские поселяне отличаются страшною неразвитостью. Что же касается до качества «простофили», то он «готов уличить в нем огромное большинство людей всякого сословия». Большинство людей всех сословий и всех стран жи-



1) Стр. 209.

2) Пыпин, Белинский, его жизнь и переписка», Спб. 1876, т. II, стр. 324—325.

3) См. в указанной книжке, Отдел русской литературы, стр. 83.

83

вет рутиной и обнаруживает крайнюю несообразительность, едва только случится ему выйти из обычного круга представлений. Чтобы давать нам верные действительности изображения народной жизни, литература не должна закрывать глаз на отрицательные стороны народного хара­ктера. В рассказах Н. В. Успенского — которые, заметим мы от себя, нередко доходили до шаржа — Чернышевский видит «начало перемены» в отношениях литературы к народу, а в самом авторе этих рассказов он приветствует появление нового слоя образованных русских людей, умеющих обращаться и толковать с крестьянами не в качестве добрых и снисходительных господ, а совершенно запросто, как равные с рав­ными. Он многого ждет от появления этого слоя.



Казалось бы, что взгляд на крестьянство, как на сословие «просто­филей», исключает всякую надежду на возможность революционного движения в русском народе. Но Чернышевский нисколько не отказы­вается от этой надежды. Он категорически заявляет, что крестьяне крайне неразвиты или, попросту говоря, глупы. «Но не спешите выво­дить из этого никаких заключений о состоятельности или несосто­ятельности ваших надежд, если вы желаете улучшения судьбы народа, — говорит он в конце статьи. — Возьмите самого дюжинного... пошлого че­ловека: как бы апатично и мелочно ни шла его жизнь, бывают в ней минуты совершенно другого оттенка, минуты энергичных усилий, от­важных решений. То же самое встречается и в истории каждого народа».

На такую-то минуту отважных решений и возлагал свои упования Н. Г. Чернышевский. Ему казалось, что уже недалека эта минута, и совершенно так же думали почти все лучшие люди того времени. На этой уверенности основывались возникавшие в начале шестидесятых годов тайные революционные общества. Она поддерживалась частью волне­ниями освобождаемых крестьян, упорно ожидавших «настоящей воли», частью положением дел на Западе. Итальянские события, Северо-Аме­риканская война, сильное политическое брожение в Австрии и Прус­сии, все это могло дать повод думать, что реакция, царствовавшая с 1849 г., будет, наконец, побеждена новым освободительным движе­нием. А при этом позволительно было надеяться, что европейские со­бытия увлекут и Россию. Ведь так легко верится тому, чему хочется верить! Чернышевский и его единомышленники еще не сознавали того, что политические движения Запада могут служить полезным толчком для внутреннего развития России только при одном необходимом усло­вии: именно, если ее внутренние и, прежде всего, экономические отно­шения хотя до некоторой степени уподобятся отношениям Запада. Те-

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   26