Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Библиотека научного социализма под обшей редакцией д. Рязанова г в. Плеханов




страница7/26
Дата19.02.2017
Размер5.24 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26

Ich hab' mein' Sach auf Nichts gestellt

Und mir gehört die ganze Welt...

он не жалеет ни о чем, отживающем свое время, и говорит: пусть будет, что будет, а будет все-таки на нашей улице праздник» 1). Но, как видно, не этот «великий», вечный, повсеместный закон считал он главной заслугой и наиболее выдающейся особенностью фило­софии Гегеля. По крайней мере, в своих «Очерках Гоголев­ского периода русской литературы» он, подробно говоря о Гегеле по поводу известного увлечения им кружка Станкевича и Белинского, обращает наибольшее внимание на другую сторону его философии. Здесь главною его заслугою выставляется выведение философии из области отвлеченного мышления и внимательное отношение к действи­тельности. «Объяснить действительность стало существенной обязан­ностью философского мышления. Отсюда явилось чрезвычайное внимание к действительности, над которой прежде не задумывались, без вся-



1) Сочинения Н. Г. Чернышевского, т. V, стр. 531.

54

кой церемонии искажая ее в угодность собственным односторонним пред­убеждениям... Но в действительности все зависит от обстоятельств, от условий места и времени, — и потому Гегель признал, что прежние общие фразы, которыми судили о добре и зле, не рассматривая обстоя­тельств и причин, по которым возникало данное явление, — что эти общие, отвлеченные изречения не удовлетворительны. Отвлеченной истины нет, истина конкретна, т. е. определительное суждение можно произносить только об определенном факте, рассмотрев все обстоятель­ства, от которых он зависит» 1). В примечании к цитируемой странице Чернышевский поясняет эту мысль следующим образом: «Например, благо или зло дождь? Это вопрос отвлеченный, определительно ответить на него нельзя: иногда дождь приносит пользу, иногда, хотя реже, при­носит вред; надобно спрашивать определительно: после того как посев хлеба окончен, в продолжение пяти часов шел сильный дождь, — поле­зен ли он был для хлеба? только тут ответ ясен и имеет смысл: этот дождь был полезен... Пагубна или плодотворна война? Вообще нельзя отвечать на это решительным образом: надобно знать, о какой войне идет дело, все зависит от обстоятельств времени и места... Марафон­ская битва была благодетельнейшим событием в истории человечества» и т. д. Отсюда видно, что при известном внимании к действительности даже такой, по-видимому, простой вопрос, как вопрос о пользе или вреде войны, не может решаться посредством той или другой незамысловатой и совершенно отвлеченной «гипотезы». Все зависит от обстоятельств места и времени. Это совершенно верно. Но, к сожалению, верно и то, что Чернышевский слишком часто забывал об этом как в общих своих исследованиях, так и в спорах о таких конкретных явлениях, как рус­ское общинное землевладение.



Мы увидим ниже, что забываемая им действительность нередко напоминала о себе самым бесцеремонным образом. Но теперь мы должны продолжать характеристику исторических взглядов Черны­шевского, которая поможет нам определить место, принадлежащее на­шему автору в общем развитии философской мысли Европы.

IV

Замечательно, что, не придавая цены исторической точке зрения в области политической экономии, он считал ее необходимой в области литературной критики. В одной из самых первых своих статей, именно



1) «Современник», 1856, кн. 9, Критика, стр. 12.

55

в статье об известном сочинении Аристотеля «О поэзии», переведенном Б. Ордынским, он ставит эстетике в большую заслугу то, что она у нас никогда не было враждебна истории литературы. «У нас всегда провоз­глашалась необходимость истории литературы; и люди, особенно зани­мавшиеся эстетическою критикою, очень много, — больше, нежели кто-нибудь из наших нынешних писателей, — сделали и для истории литера­туры. У нас эстетика всегда признавала, что должна основываться на точ­ном изучении фактов»... «История искусства служит основанием теории искусства» 1). Казалось бы, что человек, написавший эти строки, оста­ваясь верным себе, должен был без всяких оговорок признать, что исто­рия экономического развития человечества должна служить основанием экономической «теории». Но мы уже видели, что он не так смотрел на эту «теорию».



Большая правильность взгляда Чернышевского на теорию искусства объясняется, во-первых, благотворным влиянием его предшественников: после «Эстетики» Гегеля и критических работ Белинского (напомним хоть его статьи о Пушкине) совершенно невозможно было игнорировать историческую точку зрения в теории искусства. Прибавьте к этому, что в эстетической теории восставать против исторической точки зрения могли только сторонники так называемого искусства для искусства, т. е. люди, которым хотелось бы поставить «вечное» искусство вне всякой связи с действительностью и ее насущными, жгучими обществен­ными вопросами. Борясь против таких людей, Чернышевский естественно должен был склоняться к исторической точке зрения на искусство, так как она давала возможность связать задачи искусства с важнейшими общественными стремлениями данного времени. Еще Шеллинг говорил, что «verschiedenen Zeitaltern wird eine verschiedene Begeisterung zu Teil» 2). Развивая эту мысль, нетрудно было наголову разбить сторонников «чистого» искусства. — Иное дело в политической экономии. Там за­живо окаменевший Рошер и его братья являлись противниками самых дорогих Чернышевскому стремлений рабочего класса. Они были един­ственными известными ему представителями исторической точки зрения в политической экономии. Не удивительно, что из реакции против них он стал в такое отношение к этой точке зрения, ошибочность которого бросилась бы ему в глаза при других условиях.

Впрочем, нельзя сказать, что нашему автору удалось последова­тельно развить свой взгляд на значение истории искусства, как необхо-



1) Сочинения Н.Г.Чернышевского, т. I, стр. 3—4.

2) «Ueber das Verhältnis der bildenden Künste zu der Natur».

56

димой основы для теории искусства. Мы уже замечали, что от простого признания известного принципа еще очень далеко до последовательного проведения его в соответствующей отрасли науки. Чернышевскому представлялся прекрасный случай поставить теорию искусства в связь с его историей в диссертации об «Эстетических отношениях искусства к дей­ствительности», представленной им филологическому факультету Петер­бургского университета в начале 1854 года для получения степени ма­гистра. Это сочинение занимает одно из первых мест в ряду других про­изведений нашего автора; поэтому в нем чрезвычайно ярко выражаются все достоинства и недостатки его взглядов и приемов мышления. Верный своим материалистическим взглядам, Чернышевский задался в своей диссертации целью покончить с идеализмом в эстетике. Он преследует идеализм во всех его эстетических закоулках и убежищах, начиная от общих теоретических вопросов о происхождении искусства и о зна­чении его в жизни и кончая такими частностями, как учение о траги­ческом и о возвышенном. Мы приведем некоторые из выставленных им тезисов, так как они прекрасно оттеняют именно материалистический взгляд Чернышевского на искусство.



«Истинное определение прекрасного, — говорит он, — таково: пре­красное есть жизнь; прекрасным существом кажется человеку то су­щество, в котором он видит жизнь, как он ее понимает; прекрасный предмет — тот предмет, который напоминает ему о жизни.

Возвышенное действует на человека вовсе не тем, что пробуждает идею абсолютного; оно почти никогда не пробуждает ее.

Возвышенным кажется человеку то, что гораздо больше предме­тов или гораздо сильнее явлений, с которыми сравнивается человеком.

Трагическое не имеет существенной связи с идеей судьбы или не­обходимости. В действительной жизни трагическое большею частью случайно, не вытекает из сущности предшествующих моментов. Форма необходимости, в которую облекается оно искусством, — следствие обыкновенного принципа произведений искусства: развязка должна вы­текать из завязки, или неуместное подчинение поэта понятиям о судьбе.

Трагическое по понятиям нового европейского образования есть ужасное в жизни человека.

Действительность не только живее, но и совершеннее фантазии. Образы фантазии только бедные и почти всегда неудачные переделки действительности.

Прекрасное в объективной действительности вполне прекрасно.

57

Прекрасное в объективной действительности совершенно удовле­творяет человека.



Искусство рождается вовсе не от потребности человека воспол­нить недостатки действительности.

Потребность, рождающая искусство в эстетическом смысле слова (изящное искусство), есть та же самая, которая очень ясно выказы­вается в портретной живописи... искусство только напоминает нам своими воспроизведениями о том, что интересно для нас в жизни, и старается до некоторой степени познакомить нас с теми интересными сторонами жизни, которых не имели мы случая испытать или наблю­дать в действительности.

Воспроизведение жизни — общий характеристический признак искусства, составляющий сущность его: часто произведения искусства имеют и другое значение — объяснение жизни; часто имеют они и зна­чение приговора о явлениях жизни...»

С некоторыми из этих тезисов можно согласиться только с извест­ными оговорками, придающими им более широкий смысл. С одним из них даже вовсе нельзя согласиться, именно, нельзя сказать, что «тра­гическое по понятиям нового европейского образования есть ужасное в жизни человека». Совершенно верно, что «трагическое не имеет су­щественной связи с идеей судьбы». Но несомненна связь его с идеей необ­ходимости. Не все ужасное в жизни человека трагично. Ужасна судьба людей, на которых обрушиваются, напр., стены строящегося дома; но трагична она может быть только для некоторых из них, именно для тех, в жизни которых были известные обстоятельства (великие замыслы, широкие политические стремления), придающие трагический смысл слу­чайной смерти их от груды кирпичей. Однако во взятом нами примере трагическое все еще тесно связано с случайностью, поэтому оно не есть трагическое в настоящем смысле этого слова. Истинно трагическое основывается на идее об исторической необходимости. Истинно тра­гична судьба Гракхов, планы и сама жизнь которых разбились от неспо­собности римских пролетариев к политической самодеятельности. Истинно трагична судьба Робеспьера и С. Жюста, погибших от неотра­зимых и неизбежных противоречий в их историческом положении между различными классами французского общества, боровшимися за преобладание. Вообще, истинный трагизм создается столкновением со­знательных стремлений человеческой личности, по необходимости огра­ниченной и более или менее односторонней, со слепыми силами исто­рического движения, действующими подобно законам природы. Черны-

58

шевский не обратил и не мог обратить внимания на эту сторону дела, потому что его борьба против материализма ограничивалась еще об­ластью отвлеченных философских положений. В этой борьбе он опять дошел до крайностей рассудочности и просто приравнял трагическое к ужасному. А между тем, если бы он припомнил хоть бы то объяснение трагического, которое Гегель делает на примере Софокловой «Анти­гоны», он увидел бы, что можно говорить о необходимости, не будучи идеалистом. Гегель указывает в «Антигоне» столкновение двух прав — ро­дового и государственного. Представительницей первого является Анти­гона, представителем второго — Креон. Борьба этих двух прав, не­сомненно, играла огромную роль в истории и можно, ни мало не греша идеализмом, поставить трагическое в связь с подобного рода борьбою. Чернышевский не видит этого, потому что он как будто забывает об истории в своем исследовании. Это тем более досадно, что, если бы Чер­нышевский своевременно вспомнил о своем правиле: теория искусства должна основываться на истории искусства, ему, может быть, удалось бы придать эстетике совершенно новое теоретическое основание. Дока­зывая свой тезис, что прекрасное есть жизнь, он делает чрезвычайно меткое замечание о том, что различные классы общества имеют раз­личные идеалы красоты в зависимости от экономических условий их су­ществования. Место это так важно, что мы приведем его почти целиком. «Хорошая жизнь, жизнь, как она должна быть у простого народа, состоит в том, чтобы сытно есть, жить в хорошей избе, спать вдоволь; но вместе с этим у поселянина понятие «жизнь» всегда заключается в понятии о работе: жить без работы нельзя, да и скучно было бы. След­ствием жизни в довольстве, при большой работе, не доходящей однако до изнурения сил, у молодого поселянина или сельской девушки будет чрезвычайно свежий цвет лица и румянец во всю щеку — первое усло­вие красоты по простонародным понятиям. Работая много, поэтому бу­дучи крепка сложением, сельская девушка при сытной пище будет до­вольно плотна, — это также необходимое условие красавицы сельской; светская, «полувоздушная красавица» кажется поселянину решительно «невзрачной», даже производит на него неприятное впечатление; по­тому что он привык считать «худобу» следствием болезненности или «горькой доли». Но работа не дает разжиреть: если сельская девушка толста, это род болезненности, знак «рыхлого» сложения, и народ счи­тает большую полноту недостатком; у сельской красавицы не может быть маленьких ручек и ножек, потому что она много работает — об этих принадлежностях красоты и не упоминается в наших песнях.



59

Одним словом, в описаниях красавицы в народных песнях не найдется ни одного признака красоты, который бы не был выражением цветущего здоровья и равновесия сил в организме, всегдашнего следствия жизни в довольстве при постоянной и нешуточной, но не чрезмерной работе. Совершенно другое дело светская красавица: уже несколько поколений предки ее жили, не работая руками; при бездейственном образе жизни, крови льется в конечности мало; с каждым новым поколением мускулы рук и ног слабеют; кости делаются тоньше; необходимым следствием всего этого должны быть маленькие ручки и ножки — они признак та­кой жизни, которая одна и кажется жизнью для высших классов обще­ства — жизни без физической работы; если у светской женщины боль­шие руки и ноги, это признак или того, что она дурно сложена, или того, что она не из старинной, хорошей фамилии... Здоровье, правда, ни­когда не может потерять своей цены в глазах человека; потому что и в довольстве и в роскоши плохо жить без здоровья, — вследствие того румянец на щеках и цветущая здоровьем свежесть продолжают быть привлекательными и для светских людей; но болезненность, слабость, вялость, томность также имеют в глазах их достоинство красоты, как скоро кажутся следствием роскошно - бездейственного образа жизни. Бледность, томность, болезненность имеют еще другое значение для светских людей: если поселянин ищет отдыха, спокойствия, то люди образованного общества, у которых материальной нужды и физической усталости не бывает, но которым зато часто бывает скучно от без­делья и отсутствия материальных забот, ищут «сильных ощущений, волнений, страстей», которыми придается цвет, разнообразие, увлека­тельность светской жизни, без того монотонной и бесцветной. А от сильных ощущений, от пылких страстей человек скоро изнашивается: как же не очаровываться томностью, бледностью красавицы, если томность и бледность ее служат признаком, что она много жила?» 1)

Понятия людей о красоте выражаются в произведениях искусства. Понятие о ней различных общественных классов, как мы видели, очень различны, иногда даже противоположны. Тот класс, который господ­ствует в данное время в обществе, господствует также в литературе и в искусстве. Он вносит в них свои взгляды и свои понятия. Но в развиваю­щемся обществе в разное время господствуют разные классы. Притом же всякий данный класс имеет свою историю: он развивается, доходит до процветания и господства и, наконец, клонится к упадку. Сообразно с

1) Сочинения Н. Г. Чернышевского, т. I, стр. 44, 45, 46.

60

этим изменяются и его литературные взгляды, и его эстетические по­нятия. Поэтому в истории мы встречаемся с различными литературными взглядами и с различными эстетическими понятиями людей: понятия и взгляды, господствовавшие в одну эпоху, оказываются устаревшими в другую. Чернышевский показал, что эстетические понятия людей стоят в тесной причинной связи с их экономическим бытом. Это — открытие, гениальное в полное смысле слова. Ему оставалось только проследить действие открытого им принципа через всю историю человечества с ее сменою различных господствующих классов, — и он сделал бы вели­чайший переворот в эстетике, тесно связавши теорию искусства с но­вейшим материалистическим пониманием истории. Но мы знаем, что ему самому в значительной степени чуждо было такое понимание исто­рии. Поэтому он и не мог докончить столь блестяще начатого дела; по­этому же и в его «Эстетических отношениях искусства к действитель­ности» мы встречаем гораздо меньше истинно материалистических заме­чаний об истории искусства, чем, например, в «Эстетике» «абсолютного идеалиста» Гегеля 1). В диссертации Чернышевского особенно ярко отражаются, как мы уже сказали, все недостатки и все достоинства его приемов мышления.



V

Левая сторона гегельянской школы, к которой, подобно своим ли­тературным предшественникам, принадлежал Н. Г. Чернышевский, в дальнейшем своем развитии примкнула, как известно, к социализму. Примкнули к нему и русские гегельянцы левой стороны. Известно, как увлекался социализмом Белинский. В его сочинениях есть статьи, обна­руживающие очень глубокое для того времени понимание отношений западного пролетариата к буржуазии 2). Чернышевский явился в этом отношении, как и во всех других, прямым и непосредственным продол­жателем дела Белинского. Само собою разумеется, что он пошел дальше Белинского. Он не только увлекался социализмом, он хорошо изучил доступную ему социалистическую и экономическую литературу. Он го-



1) См., напр., замечания Гегеля об истории голландской живописи, с которыми почти безусловно может согласиться любой из современных материалистов-диалек­тиков (Aesthetik, I Band, 217, 218; В. II, 217—223). Подобных замечаний много рассеяно в его «Эстетике».

2) См., напр., его статью об Эжене Сю в VII части полного собрания его со­чинений.

61

ворил о социализме не только тогда, когда это приходилось к слову в статьях, посвященных другим вопросам. Его литературная деятельность была направлена почти исключительно на распространение в русской читающей публике социалистических учений. Ввиду этого, мы обя­заны по возможности подробно характеризовать отношение Чернышев­ского к западноевропейскому социализму.



В настоящее время, кто говорит о социализме — говорит об учении Маркса, или не говорит ровно ничего, заслуживающего внимания. В то время, к которому относятся решительные годы в развитии Чернышев­ского (конец 40-х и начало 50-х годов), это было еще не так. Учение Маркса далеко не достигло еще господства, оно еще только слагалось, вы­рабатывалось и крепло в борьбе с другими социалистическими теориями. Главнейшие произведения школы Маркса еще не появлялись тогда в пе­чати. Тогда еще вполне позволительно было считать себя социалистом и не иметь о Марксе никакого понятия. Тогда еще сильно было влияние так называемых теперь социалистов-утопистов, в особенности Фурье и Оуэна. Даровитые социалисты того времени все испытали на себе это влияние, собственными силами дополняя теории своих учителей и устра­няя из них ненаучные, фантастические элементы. Чернышевский нахо­дился именно в таком положении. Мы уже говорили, что о произве­дениях школы Маркса он не имел никакого понятия. Правда, еще Бе­линский с восторгом читал парижские «Deutsch-Franzцsische Jahrbьcher», первые и последние два номера которых изданы были Арнольдом Руге в сотрудничестве с Марксом и Энгельсом. Но влияние этого журнала на русскую публику не было настолько сильно, чтобы бесповоротно опре­делить направление русской социалистической мысли. Она еще долго, очень долго, гораздо дольше, чем следовало, развивалась без всякого влияния научных трудов Маркса. Неудивительно, что, при выработке своих социалистических воззрений, Чернышевский не принимал в рас­чет новейшего направления социализма, который уже и раньше играл немалую роль в истории немецкого рабочего движения, а со второй по­ловины 60-х годов сделался господствующим среди всего европейского рабочего класса. Как человек, получивший правильное научное обра­зование, Чернышевский был совершенно чужд странных фантазий, пе­ремешанных в учении Фурье с гениальными взглядами на историю и со­временный быт человечества. К учению Сен-Симона он всегда отно­сился очень критически. Роберт Оуэн, святой старик, как называет его Лопухов в романе «Что делать?», всегда был очень симпатичен Черны­шевскому. Но трезвый ум нашего автора редко позволял ему обо-

62

лыцаться надеждами Оуэна на помощь угнетенному большинству со сто­роны коронованных особ и высшего класса. Изучая западноевропейские общественные отношения, Чернышевский, можно сказать, невольно приходил к тому выводу, который лег впоследствии в основу программы Интернационала и который гласит, что освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих. Тем не менее, взгляд нашего автора на исто­рические задачи рабочего класса отличается такою неясностью, кото­рая может показаться странною читателю нашего времени. Чернышев­ский не выделяет пролетариата из общей массы страдающего и угне­тенного народа. Для обозначения рабочего класса, долженствующего освободить себя своими собственными усилиями, Чернышевский упо­требляет выражение, очень характерное для русского писателя и в то же время обнаруживающее всю неясность его представления о роли пролетариата в западноевропейской истории. Чернышевский называет рабочий класс Запада простонародьем и представляет себе его нужды и задачи почти совершенно так, как мог представлять себе русский обра­зованный и гуманный человек нужды и задачи русского «простона­родья» того времени. В одной из своих статей, написанных, впрочем, в пылу полемики, вызванной вопросом об освобождении крестьян, наш ав­тор доходит даже до следующих странных представлений о взглядах западноевропейских демократов. Он утверждает, что политическая свобода не имеет никакого значения для народной массы и что поэтому защитни­ки народных интересов могут оставаться равнодушными к политике. Вот как определяет он политические взгляды либералов, с одной стороны, и «демократов», с другой 1). «У либералов и демократов существенно раз­личны коренные желания, основные побуждения. Демократы имеют в виду по возможности уничтожить преобладание высших классов над низшими в государственном устройстве: с одной стороны, уменьшить силу и богатство высших сословий, с другой — дать более веса и благосо­стояния низшим сословиям. Каким путем изменить в этом смысле за­коны и поддержать новое устройство общества, для них почти все равно 2). Напротив того, либералы никак не согласятся предоставить пе­ревес в обществе низшим сословиям, потому что эти сословия по своей необразованности и материальной скудости равнодушны к интересам, которые выше всего для либеральной партии, именно к праву свободной речи и конституционному устройству. Для демократа — наша Сибирь,



1) Не нужно забывать, что о социалистах трудно было говорить по цензур­ным условиям.

2) Курсив наш.

63

в которой простонародье пользуется благосостоянием, гораздо выше Англии, в которой большинство народа терпит сильную нужду. Демо­крат из всех политических учреждений непримиримо враждебен только одной — аристократии (но не абсолютизму?); либерал почти всегда на­ходит, что только при известной степени аристократизма общество мо­жет достичь либерального устройства. Потому либералы питают к де­мократам смертельную неприязнь, говоря, что демократизм ведет к дес­потизму и гибелен для свободы» 1).



Статья, из которой мы заимствуем эти строки, была написана, как мы уже сказали, в самый разгар полемики по крестьянскому вопросу. Очень возможно, что Чернышевский написал ее, некоторым образом, ad usum delphini, желая показать русскому правительству, что ему не следует бояться русских демократов, все внимание которых действи­тельно сосредоточилось в течение некоторого времени на экономи­ческом положении освобождаемого крестьянства. Впоследствии, в осо­бенности в своих «Письмах без адреса», Чернышевский высказывал уже новый взгляд на значение политической свободы для народного благосо­стояния. Но все-таки приведенное мнение остается очень характерным фактом в истории русского политического сознания. Оно несомненно должно было оказать свое влияние на подрастающую русскую демо­кратию, которая до самого конца 70-х годов продолжала питать глу­бокое презрение к «политике». Конечно, это объясняется не одним только влиянием Чернышевского, — много сделала в этом отношении анархическая пропаганда Бакунина. Но шаткость и неопределенность политических взглядов любимого учителя русской молодежи наверное внесла свою лепту в последующие программные скитания русских рево­люционеров. Что взгляды Чернышевского на политические задачи западноевропейского пролетариата никогда не отличались большой ясностью, лучше всего показывает следующее мнение его о значении всеобщего избирательного права. Мы заимствуем это мнение из статьи «Июльская монархия», написанной уже в 1860-ом году, т. е. в то время, когда, окончательно разочаровавшись в правительственной постановке крестьянского вопроса, он не мог уже ничего писать ad usum delphini. Чернышевский обращается, между прочим, в этой статье к тем «лучшим людям», которые, увидев, что введением всеобщего избирательного права во Франции воспользовались реакционеры и обскуранты, перестали при-

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   26