Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Библиотека научного социализма под обшей редакцией д. Рязанова г в. Плеханов




страница6/26
Дата19.02.2017
Размер5.24 Mb.
ТипРеферат
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


1) «Антропологический принцип в философии», стр.2, 3.

44

закон», в силу которого «почти у каждого — простого ли человека, оратора ли, писателя, в разговорах ли, в речах ли, в книгах ли, все равно — оказывается теоретически хорошим, несомненным, вечным все то, что практически выгодно для группы людей, представителем кото­рой он служит. Этим психологическим законом надо объяснить и тот факт, что политико-экономам школы Адама Смита казались очень хо­роши, достойны вечного господства те формы экономического быта, которые господствовали или стремились к господству в конце прошлого и в начале нынешнего века. Писатели этой школы были представите­лями биржевого или коммерческого сословия в обширном значении этого слова: банкиров, оптовых торговцев и вообще промышленных людей. Нынешние формы экономического устройства выгодны для ком­мерческого сословия, выгоднее для него всяких иных форм; потому школа, бывшая представительницей его, и находила, что формы эти самые лучшие по теории... Начали думать о вопросах политической экономии люди, бывшие представителями не того сословия, которому как раз пригодны нынешние экономические формы, а представители массы, и явилась в науке другая школа, которую называют, неизвестно на каком основании, партией утопистов» 1). Здесь сознание того влиянии, которое имеет борьба классов на развитие науки, высказывается с по­разительной ясностью. Но очень ошибся бы тот, кто заключил бы отсюда, что сознание это никогда не покидало Чернышевского. Между простым пониманием или признанием известного принципа и последо­вательным проведением его через всю систему взглядов — целая бездна. Прекрасно понимая значение борьбы классов в человеческих обществах, Чернышевский все-таки держался такого взгляда на «прогресс», кото­рый гораздо ближе к учению Бокля, чем к учению новейших материа­листов. Чтобы дать о нем понятие, мы сделаем довольно большую вы­писку из чрезвычайно интересной статьи его «О причинах падения Рима», написанной по поводу выхода русского перевода «Истории циви­лизации в Европе» Гизо. В этой статье Чернышевский энергически вос­стает против того очень распространенного мнения, по которому За­падная Римская Империя погибла вследствие своей внутренней неспо­собности к дальнейшему развитию, между тем как варвары принесли с со­бою новые семена прогресса. Мы не хотим пока рассматривать, прав ли наш автор в своих нападках на это мнение. Для нас теперь важен единственно только взгляд его на ход прогресса. Вот этот взгляд. «Да



1) «Современник», 1861 г., апрель, Новые книги, стр. 431—432.

45

подумайте только, что такое значит прогресс и что такое значит варвар?— восклицает наш автор. — Прогресс основывается на умственном развитии; коренная сторона его прямо и состоит в успехах и развитии знаний... Развивается математика, от этого развивается и прикладная механика; от развития прикладной механики совершенствуются всякие фабрикации, мастерства и т. д... Разрабатывается историческое знание; от этого уменьшаются фальшивые понятия, мешающие людям устраи­вать свою общественную жизнь, и она устраивается успешнее прежнего. Наконец, всякий умственный труд развивает умственные силы человека, и чем больше людей выучивается читать, получает привычку и охоту читать книги... тем больше становится в ней число людей, способных порядочно вести дела, какие бы то ни было — значит, улучшается и ход всяких сторон жизни в стране. Стало быть, основная сила прогресса — наука; успехи прогресса соразмерны степени совершенства и степени распространенности знаний. Вот что такое прогресс: — результат знания. Что же такое варвар? Человек, еще погрязший в глубочайшем невежестве; человек, который занимает средину между диким зверем и человеком сколько-нибудь развитого ума... Какая польза для обще­ственной жизни, если учреждения, дурные или хорошие, но все-таки че­ловеческие, все-таки имеющие в себе хоть что-нибудь, хоть несколько разумное, — заменяются животными обычаями?»



Мы видим, что здесь и речи нет ни о внутренних социальных отно­шениях Рима, причинивших его слабость и указанных тем же Гизо в первой статье его «Essais sur l'histoire de France», ни о тех формах общежития, которыми обусловливалась сила германских варваров в эпоху завоевания Западной Империи. Чернышевский забыл даже знаме­нитое изречение: latifundia perdidere Italiana (латифундии погубили Италию). В его формуле прогресса (как стали выражаться у нас впослед­ствии) нет самостоятельного места для внутренних отношений той или иной «прогрессирующей» страны. Все дело сводится к количеству и распространению знаний, и ему даже в голову не приходит здесь спро­сить себя, не зависит ли история знаний от истории социальных отно­шений цивилизованных стран. «Говорят, обществу стеснительны были укоренившиеся формы, — рассуждает он далее, — значит в обществе была прогрессивная сила, была надобность в прогрессе». Но ведь иное дело надобность в прогрессе, иное дело — присутствие в обществе «про­грессивной силы», способной удовлетворить этой надобности. Нельзя смешивать этих двух понятий, совершенно различных по своему харак­теру и содержанию: одно из них есть чисто отрицательное («надобность

46

в прогрессе» указывает лишь на стеснительность существующих форм), другое — положительное, так как присутствие в обществе прогрессивной силы, способной совершить необходимую переделку форм общежития, предполагает известную степень умственного, нравственного и полити­ческого развития того класса, или тех классов, на которых формы эти обрушиваются своими невыгодными сторонами. Если бы эти понятия были тождественны, то дело человеческого прогресса упрощалось бы до крайности, и мы не встречали бы в истории печального зрелища обществ, падающих под тяжестью таких форм общежития, которые, при всей несомненной своей вредоносности, не могли быть устранены, потому что не было в народе живых сил, способных совершить это дело. Само собою разумеется, что мы не говорим здесь о формах, вредных решительно для всех классов данного общества. Подобные формы устраняются, можно сказать, сами собою. Но чаще всего особенно вредными для дальнейших успехов общества оказываются иные формы, невыгодные для большинства и очень выгодные для привилегирован­ного меньшинства. Устранить подобные формы можно только в том случае, если страдающее большинство обладает хоть некоторою спо­собностью к политической самодеятельности. А оно не всегда обладает этою способностью. Способность эта вовсе не есть необходимое свойство угнетенного большинства. Она сама создается экономией данного общества. Казалось бы, не было ничего выгоднее для римских пролета­риев, как поддержать законопроекты Гракхов. Но они не поддержали и не могли поддержать их, потому что социальная обстановка, в какую ставило их экономическое развитие Рима, не только не содействовала их политическому развитию, но, напротив, постоянно понижала его уровень. Что же касается высших классов, то, во-первых, смешно было бы ожидать от них политических действий, враждебных их экономиче­ским интересам, а, во-вторых, и сами они развращались все более и более под влиянием другой стороны того самого хода экономического разви­тия, который, создавая римский пролетариат, превращал его в крово­жадную и тупую чернь. В конце концов, дело пришло к тому, что ри­мляне, эти всемирные завоеватели, оказались неспособными к военной службе, и легионы пополнялись теми самыми варварами, которые и положили, наконец, предел существованию заживо разложившейся империи. Таким образом в падении Рима, вопреки объяснениям Черны­шевского, нет ничего случайного, так как оно представляло собою естественный конец давно уже начавшегося историко-экономического движения.



47

Мы вовсе не хотим утверждать, подобно многим, в особенности немецким писателям, что германцы принесли с собою какой-то особен­ный дух и особенные склонности, обеспечившие за ними первое место в дальнейшей истории человечества. Мы говорим только, что слабость Рима в борьбе с варварами была причинена и подготовлена ходом его экономического развития, уничтожившего класс мелких землевладель­цев, которые некогда составляли его силу. Мелкие крестьянские участки слились в огромные латифундии, населенные толпами рабов. Но рабы — плохая опора для государства: свезенные со всех концов мира, разно­племенные и разноязычные, они не составляли народа в собственном смысле слова. Они были и оставались сбродом (если только можно на­звать так массу людей, сошедшихся не по доброй воле) и, разумеется, вовсе не думали об интересах римского государства. Чернышевский замечает, правда, что рабство постепенно смягчалось в Римской Импе­рии, а под конец стало заменяться колонатом. Но, во-первых, распоря­жения императоров относительно колоната означали не более, как стремление государства обеспечить за собою часть прибавочного про­дукта, создаваемого подневольным трудом земледельца. Облегчить его положение переход к колонату решительно не мог в то время, когда все слои римского общества были буквально раздавлены государствен­ными податями и поборами 1). Во-вторых, само собою ясно, что колоны и адскриптиции не могли заменить собою свободных земледельцев. На­конец, даже в численном отношении рабы и колоны, по крайней мере в деревнях, уступали населению старой Италии свободных земледель­цев. Еще Тит Ливий удивлялся, каким образом некоторые округи Ита­лии, в которых в его время встречались только немногие пастухи с их стадами, могли, во время своей независимости, выставлять многочислен­ные и храбрые армии для борьбы с Римом. Дело объясняется просто: во время своей независимости округи эти жили при совершенно иных экономических отношениях, которым и были обязаны своим многочи­сленным, сильным и бодрым населением. Тогда в них еще крепки были родовые учреждения, обеспечивавшие благосостояние всех членов общины и сообщавшие им независимый и воинственный дух. Такие же учреждения существовали и у германцев, и именно им обязаны были варварские орды своею силою и крепостью. Выражаясь короче, можно



1) См. упомянутую первую статью Гизо в его «Essais sur l'histoire de France; см. также «Untersuchungen auf dem Gebiete der National-Oekonomie des klassischen Alterthums» Родбeртуса.

48

сказать, что под конец существования Римской Империи в ней господ­ствовали такие экономические отношения, которые доводили до мини­мума силу ее сопротивления. Наоборот, тогдашние учреждения гер­манцев доводили их силу нападения до максимума. Вот и все: дело в эко­номии, а не в духе и не в каких-нибудь таинственных свойствах расы.



Если бы при объяснении исторической судьбы различных стран мы вынуждены были ограничиваться одними отвлеченными соображениями об их «прогрессе» и о количестве накопленных в них знаний, то мы никогда не могли бы понять, например, истории Греции, где наиболее образованные, «прогрессивные» страны одна за другою сходят со сцены, уступая место все менее и менее образованным и «прогрессивным». Чем объяснить такое явление? Ходом развития экономических и, главным образом, поземельных отношений в Греции. В наиболее «прогрессив­ных» странах развитие это раньше привело к скоплению поземельной собственности в немногих руках, к страшному увеличению численности рабов, к обессилению и деморализации низшего класса свободных граж­дан. Прямо пропорционально этому явлению уменьшалась и государствен­ная сила «прогрессивных» греческих стран. В менее «прогрессивных» странах процесс этот начался позже и совершался медленнее, поэтому и государственная сила их падала медленнее, даже возрастала в извест­ных периодах этого процесса (как бывало и в более «прогрессивных» странах); поэтому они и могли играть выдающуюся роль, когда более «прогрессивные» страны уже окончательно ослабели под гибельным влиянием безысходной в то время (а не в наше, когда у нее есть выход) борьбы классов. Но и менее «прогрессивные» страны, в конце концов, слабели, благодаря тому же указанному процессу; одна за другой они до­певали свою песенку и также сходили со сцены, пока, наконец, железная рука Рима не положила предела самостоятельному существованию Гре­ции. Когда пришли римляне, то греческих стран, за небольшими исключе­ниями, буквально некому было защищать. Это обстоятельство отме­чено было еще Полибием и Плутархом.

В исторических взглядах нашего автора случайности отводится вообще очень широкое место. Даже современный нам экономический строй, характер, законы и тенденции которого он довольно хорошо выясняет вслед за школой Смита — Рикардо, представляется ему продук­том исторических случайностей. «По истории оказалось, — говорит он, в цитированной уже рецензии на книгу Рошера, — что нынешние эконо­мические формы возникли под влиянием отношений, противоречащих требованиям экономической науки, несовместимых ни с успехами труда,

49

ни с расчетливостью потребления, — словом сказать, представляют собою результат причин, враждебных и труду, и благосостоянию. Напри­мер, в Западной Европе экономический быт основался на завоевании, на конфискации и монополии» 1). Никто не скажет, что завоевания, конфискации и монополии не имели места в истории Западной Европы. Но ведь они имели место и в древней Греции, и в Индии, и в Китае, и, однако, экономический строй этих стран очень существенно отличался или отличается от экономического строя современной Европы. Чем со­здалось это различие? Не тем ли, что все эти завоевания, конфискации и «монополии», далекие от того, чтобы определить собою направление экономического развития, сами, напротив того, определялись им в своих формах и дальнейших социальных следствиях? Направление и ход эко­номического развития древней Греции, или Индии, или Китая, не похож был на направление и ход экономического развития средневековой и новой Европы, — поэтому и завоевания со всеми их последствиями при­вели там к другим порядкам, чем в Западной Европе. Ввиду решающего значения, приписываемого Чернышевским завоеванию в деле создания экономического строя современной Европы, нам невольно припоми­наются слова Энгельса: «Даже в том случае, если мы исключим всякую возможность грабежа, насилия и обмана, если мы допустим, что вся­кая частная собственность первоначально основывалась на личном труде ее обладателя и затем, во все дальнейшее время, только равные сто­имости обменивались на равные, то, тем не менее, с дальнейшим разви­тием производства и обмена, мы необходимо придем к современному капиталистическому способу производства, к монополизированию средств производства и существования в руках одного малочисленного класса, к пригнетению другого, составляющего огромнейшее большин­ство, класса до положения лишенных всякой собственности пролета­риев, к периодической смене производственной горячки и торговых кри­зисов и ко всей современной анархии в производстве» 2). Так смотрят на это дело современные материалисты-диалектики. Но Чернышевский смотрел еще совершенно иначе.



Относя различные существовавшие в истории формы экономиче­ского быта на счет завоевания и считая их противоречащими «требо­ваниям экономической науки», наш автор естественно не мог придавать большой цены их изучению. Знакомый с так называемым историческим методом в экономической науке лишь по трудам таких его представи-

1) «Современник», апрель, 1861, Новые книги, стр. 434.

2) «Развитие научного социализма», приложение, стр. 58.

60

гелей, как Вильгельм Рошер и прочие Citatenprofessoren, он относился к нему очень пренебрежительно и считал его плодом реакции против освободительных стремлений рабочего класса. «Против средневековых учреждений, несогласных с выгодами коммерческого сословия, рато­вали... во имя разума; а тут вот как на грех явились люди, начавшие говорить: по разуму действительно следует быть тому, чего желаете вы, только сверх того требуется по разуму еще многое другое; вы про­износите только начало формулы, а конец ее вот каков; словом ска­зать, перед лицом мыслителей непоследовательных явились мыслители последовательные... Что тут делать?.. Если разум говорит против тебя, хватайся за историю, она выручит». Сообразно с таким происхожде­нием исторического метода теоретическая задача передовых предста­вителей рабочего класса сводилась, в борьбе их против «непоследова­тельных мыслителей», лишь к тому, чтобы обнаружить возникновение современного экономического строя из «завоевания, конфискаций и монополий». Социалисты и делают это, по мнению Чернышевского. В их руках «история изобличает то, на защиту чего была приглашена» 1). Но еще раньше выступления Чернышевского на путь литературной деятельности, еще в эпоху его предшественников, т. е. Белинского и его кружка, лучшие теоретические представители рабочего класса поль­зовались историей не для одних только полемических ссылок на завоева­ния и конфискации. Маркс и Энгельс поставили изучение экономической истории человечества на твердую научную почву, показавши ее вну­треннюю необходимость и строгую законосообразность 2). Но по всему



1) «Современник», апрель, 1861, Новые книги, стр. 432—433—434.

2) Опираясь на историю, Рошер и его единомышленники являются принци­пиальными противниками революци-онного способа действий. В их понятиях эво­люция совершенно исключает революцию. Это взгляд столь же ошибоч-ный, как и взгляд некоторых революционеров, восстающих против эволюции. Обе эти край­ности совершенно исключают правильное понимание истории. Вооруженные диа­лектическим методом, новейшие социалисты иначе смо-трят на дело. Для них эво­люция есть такой же необходимый момент в процессе исторического развития человече-ства, как и революция. Эволюция подготовляет революцию, революция об­легчает дальнейшее течение эволюции. Принятый в особенности германскими уче­ными «исторический метод» совершенно произвольно ограничивает поле зрения науки одним из этих моментов, эволюцией, и потому должен быть признан анти­научным. Об его «ученых» представителях и теперь еще можно с полным правом сказать то, что говорил о них Маркс в 1844 году: они оправдывают низости, со­вершаемые сегодня, низостями вчерашнего дня; объявляют мятежом всякий протест крепостного против кнута, если только это кнут исторический; история показывает им, как израильский бог Моисею, только «заднюю» свою; при всяком куске, выре-

51

видно, что Чернышевский незнаком был с этим направлением, выросшим из теорий его учителя Фейербаха, как теории Фейербаха выросли из системы Гегеля.



Отрицая исторический метод, наш автор пользовался в своих эко­номических исследованиях другим методом, который он называл гипо­тетическим. Мы характеризуем его собственными словами Черны­шевского. «Этот метод состоит в том, — говорит он в своих замечаниях на первую книгу Политической Экономии Милля, — что, когда нам нужно определить характер известного элемента, мы должны на время отла­гать в сторону запутанные задачи и приискивать такие задачи, в кото­рых интересующий нас элемент обнаруживал бы свой характер самым несомненным образом, приискивать задачи самого простейшего свой­ства. Тогда, узнав характер занимающего нас элемента, мы можем уже удобно распознать ту роль, какую играет он и в запутанной задаче, отложенной нами на время. Например, вместо многосложной задачи: были ли войны с Францией в конце прошлого и начале нынешнего века полезны для Англии, берется простейший вопрос: может ли война быть полезна не для какой-нибудь шайки, а для многочисленной нации? Теперь, как же решить этот вопрос? Дело идет о выгоде, то есть о ко­личестве благосостояния или богатств, об уменьшении или об увеличении его, то есть о величинах, которые измеряются цифрами. Откуда же возьмем мы цифры? Никакой исторический факт не дает нам этих цифр в том виде, какой нам нужен, то есть в простейшем виде, так, чтобы они зависели единственно от определяемого нами элемента, от войны... Итак, из области исторических событий мы должны перенестись в область отвлеченного мышления, которое вместо статистических дан­ных, представляемых историею, действует над отвлеченными цифрами, значение которых условно и которые назначаются просто по удобству. Например, оно (отвлеченное мышление) поступает так. Предположим, что общество имеет 5.000 человек населения, в том числе 1.000 взро-с­лых мужчин, трудом которых содержится все общество. Предположим, что 200 из них пошли на войну. Спрашивается, каково экономическое отношение этой войны к обществу? Увеличила или уменьшила она бла-

зываемом из народного сердца, эти верноподданные Шейлоки ссылаются на исто­рический вексель и проч. Все это справедливо как нельзя более. Однако револю­ционер Маркс, в таких сильных и метких выражениях разоблачивший сервилизм официальных представителей «исторического метода», не только не игнорировал исторической эволюции, но первый показал ее действующие пружины и ее строгую законосообразность.

52

госостояние общества? Лишь только мы произвели такое простейшее построение вопроса, решение становится столь просто и бесспорно, что может быть очень легко отыскано каждым и не может быть опроверг­нуто никем и ничем... По термину «предположение», «гипотеза», са­мый метод называется гипотетическим» 1).



Такого метода Чернышевский держится во всех своих экономиче­ских исследованиях, которые принимают, благодаря этому, совершенно особенный, до крайности отвлеченный характер. Известно, что главное экономическое сочинение нашего автора представляет собою частью пе­ревод, частью изложение политической экономии Милля, сопровождае­мое очень обширными замечаниями и самостоятельными дополнениями. Читая это сочинение, интересно следить за тем, как принятый авто­ром метод исследования постоянно увлекает его из области действи­тельных, существующих экономических отношений в область отвле­ченного мышления. В том, что касается существующих отношений, Чернышевский редко оспаривает Милля. Он большею частью доволь­ствуется его анализом, который, как известно, оставляет желать очень многого по своей неясности и непоследовательности. Он не расходится с Миллем даже в таких существенных вопросах, как вопросы о сто­имости, о цене, о деньгах, о законе рабочей платы и т. п. Милль совер­шенно прав в том, что касается существующего, говорит обыкновенно Чернышевский, но посмотрим, так ли должно быть, того ли требует здравая экономическая теория? «Предположим» и т. д. — следует обык­новенно блестящая критика существующих отношений, критика, опи­рающаяся, однако, исключительно только на совершенно отвлеченные соображения и предположения. Недостатки метода кидаются, таким образом, в глаза, и его, конечно, не одобрит ни один из современных научных противников капитализма, так как противники эти опираются теперь не на требования отвлеченной «теории», а на те внутренние противоречия существующего ныне строя, которые в своем дальнейшем развитии необходимо должны повести к его устранению.

Читатели, знакомые с методом той философской школы, последо­вателем которой считал себя Чернышевский, без труда заметят, что наш автор не остался верен ему в своих исследованиях. В самом деле, «гипотетический метод» не имеет ничего общего с диалектическим ме­тодом немецких учителей Чернышевского. Чтобы убедиться в этом, достаточно припомнить те характеристические особенности, которые



1) Сочинения Н. Г. Чернышевского, т. III, стр. 89—90—91.

53

сам Чернышевский видел в системе Гегеля, породившей учение Фейер­баха. Указание этих особенностей очень облегчит нам дело изложения и критики взглядов Чернышевского, поэтому мы просим читателя отне­стись со всем возможным вниманием к этой материи, пожалуй, сухой и скучной, но, право же, не бесполезной.



В глазах новейших материалистов-диалектиков величайшей заслу­гой системы Гегеля и всей вообще немецкой философии является то, что она, как говорит о ней Энгельс, «впервые представила весь естественный, исторический и духовный мир в виде процесса, т. е. исследовала его в беспрерывном движении, изменении и развитии, и пыталась обнаружить внутреннюю связь этого движения и развития». Чернышевский, при своем огромном уме и своих основательных сведениях в философии, не мог игнорировать этой стороны дела. Он понимал огромную важность Гегелевского учения о развитии и даже излагал его в энергических, прочувствованных выражениях. «Вечная смена форм, вечное отвержение формы, порожденной известным содержанием или стремлением, вслед­ствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержа­ния, — восклицает он в своей статье «Критика философских предубе­ждений против общинного землевладения», — кто понял этот высший, вечный, повсеместный закон, кто приучился применять его ко всякому явлению, — о, как спокойно призывает он шансы, которыми смущаются другие! Повторяя за поэтом:

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26