Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Библиотека научного социализма под обшей редакцией д. Рязанова г в. Плеханов




страница14/26
Дата19.02.2017
Размер5.24 Mb.
ТипРеферат
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26


1) Полн. собр. сочин. Н. Г. Чернышевского, т. II, стр. 120—121.

158


наравне с наиболее успевшими нациями, есть у каждого из нас другое дело, более близкое сердцу, — содействие, по мере силы, дальнейшему развитию того, что начато Петром Великим. Это дело до сих пор требует и, вероятно, еще долго будет требовать всех умственных и нрав­ственных сил, какими обладают наиболее одаренные силы нашей ро­дины» 1). Чернышевский именно и хотел посвятить свои силы распространению на своей родине высоких идей правды, искусства, науки. И по всему видно, что это намерение сложилось гораздо раньше выступле­ния его на литературное поприще. По всей вероятности, оно окончательно окрепло еще на университетской скамье.

Впоследствии, находясь в заключении и обвиняемый в проповеди социалистических учений, Чернышевский писал:

«Я не социалист в серьезном, ученом смысле слова, по очень про­стой причине: я не охотник защищать старые теории против новых. Я — кто бы я ни был — стараюсь понимать современное состояние общественной жизни и вытекающие из нее убеждения. Распадение лю­дей, занимающихся политической экономией, на школы социалистов и несоциалистов, такой факт в историческом развитии науки, который отжил свое время. Практическое применение этого внутреннего распа­дения науки также факт минувшего: в Англии — давно, на континенте Западной Европы — с событий 1848 г. Я знаю, что есть многие отста­лые люди, полагающие, что это мое мнение подлежит спору; но это спор уже о том, основательны ли мои ученые убеждения, — предмет, чуждый юридического значения. А между тем он введен в дело» 2).

Никакая нравственность не могла требовать от Н. Г. Чернышев­ского, чтобы он откровенно изложил перед своими обвинителями самые задушевные свои мысли. Поэтому все данные им показания этого рода могут служит материалом для его биографии лишь в том случае, если биограф сумеет отнестись к ним с надлежащей критикой. В данном слу­чае критика должна выяснить, чтó значит это заявление: «я не со­циалист в серьезном, ученом смысле этого слова». На самом деле оно значит, что, по мнению Чернышевского, совершенно отжило свое время известное старое противоположение социализма политической эконо­мии. А это мнение, в свою очередь, означает, что социализм не только не должен бороться против политической экономии, но, напротив, должен обосновать свои требования с помощью ее главнейших поло-



1) Там же, стр. 130—132.

2) М. К. Лемке, «Дело Н. Г. Чернышевского» («Былое», 1906, № 5, стр. 102).

154


жений. Согласно этому своему убеждению, Чернышевский взялся за перевод и за комментирование «Оснований политической экономии» Дж. Ст. Милля. И когда его обвинили в распространении социалистиче­ских учений, он сослался на это обстоятельство, как на довод в свою защиту. Это очень хорошо видно из другого места цитированного нами документа.

«В юридическом смысле слова, — говорит там Н. Г. Чернышевский, — в серьезном, ученом смысле, который один имеет юридическое значение, термин «социалист» противоречит фактам моей деятельности. Обшир­нейшим из моих трудов по политической экономии был перевод трак­тата Милля, ученика Рикардо; Милль — величайший представитель школы Адама Смита в наше время; он гораздо вернее Адаму Смиту, чем Рошер. Из примечаний, которыми я дополняю перевод, обширнейшее по объему — исследование о Мальтусовом законе. Я принимаю его и стараюсь разбить 1) Мальтусову формулу. Этот принцип — пробный камень безусловной верности духу Адама Смита» 2).

В юридическом смысле слова, конечно, странно, — ввиду уже упо­мянутого старого противопоставления социализма политической эко­номии, — обвинять в пропаганде социализма человека, который пере­водил Милля и требовал от экономической науки безусловной верности духу Адама Смита. Но этим совсем не лишается своего теоретического значения вопрос о том, в каком смысле комментировал Чернышевский Милля, и не держался ли он того мнения, что безусловно верная духу Адама Смита экономическая наука должна вести к социализму. Ниже мы показываем, что наш автор комментировал Милля именно в социа­листическом смысле. Мы показываем там, кроме того, каким образом делал он социалистические выводы из основных положений политиче­ской экономии. Впрочем, это вряд ли будет оспариваться кем-нибудь. Вряд ли кто сомневается в том, что Чернышевский был социалистом. Но, как мы уже сказали в предисловии, до сих пор многие отказываются признать Чернышевского сторонником утопического социализма. Мы надеемся, что наше последующее изложение с достаточной ясностью обнаружит перед читателем неосновательность подобного отказа. Здесь же мы заметим лишь вот что:

Н. Г. Чернышевский, в самом деле, считал отжившим старое про­тивопоставление социализма политической экономии. Но это у него



1) В статье г. Лемке стоит «развить». Но это очевидная опечатка.

2) Там же, та же страница.

155


значило, главным образом, то, что, после опыта 1848 года, нельзя уже возлагать надежд на альтруистические чувства людей: сострадание к угнетенным, сочувствие к ближнему и т. п., а нужно апеллировать к их рассудку и защищать социализм с точки зрения выгоды, экономиче­ского «расчета». Но, как мы покажем, такая апелляция к расчету совсем не исключала утопической точки зрения на общественную жизнь.

Во второй части написанного Чернышевским в Сибири романа «Пролог» Левицкий (Добролюбов) заносит в свой дневник после свидания с Волгиным (Чернышевским): «Он не верит в народ. По его мне­нию, народ так же плох и пошл, как общество» 1). Если мы не ошибаемся, это значит, что, согласно воспоминаниям самого Черны­шевского, его взгляд на народ произвел на Добролюбова впечатление полного «неверия». Ниже мы подробно изложим этот взгляд, и тогда читатель увидит, что Н. Г. Чернышевский, в самом деле, не рассчитывал на народную инициативу ни в России, ни на Западе. Инициатива про­гресса и всяких полезных для народа перемен в общественном устрой­стве принадлежала, по его мнению, «лучшим людям», т. е. интеллигенции. В этом отношении, — правда, едва ли не только в этом, — его взгляд очень близко подходил к воззрениям, изложенным впоследствии П. Л. Лавровым в «Исторических письмах». Здесь не место крити­ковать этот взгляд. Но не мешает напомнить читателю, в какую эпоху сложился он у Н. Г. Чернышевского: это была эпоха разочарований, последовавших за крушением тех надежд, которые приурочивались к движению 1848 года, — эпоха, характеризующаяся, правда, временной, но зато полной подавленностью западноевропейского рабочего класса. Эта эпоха разочарований, конечно, не благоприятствовала возникно­вению у Чернышевского каких-нибудь преувеличенных надежд на бли­жайшее будущее. Этим, вероятно, и нужно объяснить, что, вскоре по окончании университетского курса (в 1850 году), он уехал в Саратов, где получил место старшего учителя в гимназии. Но дневник, который он вел в Саратове и который относится к 1852—1853 гг., показывает, что, чуждый всяких преувеличенных надежд на ближайшее будущее, Чер­нышевский, однако, совсем не принадлежал к числу людей, окончательно потерявших всякую веру в более или менее близкое торжество прогрес­сивных начинаний. Вот пример. Пятого марта 1853 г. он писал: «Нако­нец, мне должно жениться, чтобы стать осторожнее. Потому что, если я буду продолжать так, как начал, я могу попасться в самом деле. У



1) Сочинения, т. X, ч. 1, отд. 2. стр. 215—216.

156


меня должна быть идея, что я не принадлежу себе, что я не вправе рисковать собою, иначе, почем знать? Разве я не рискну? Должна быть, как защита против демократического, против революционного напра­вления, и этою защитою ничто не может быть, кроме мысли о жене» 1). Он и в самом деле женился на Ольге Сократовне Васильевой 29 апреля 1853 года. Но следует заметить, что он сам вряд ли серьезно рассчи­тывал на то, что женитьба будет ему защитой «против демократи­ческого, против революционного направления». Он предупреждал свою невесту насчет того, что он может погибнуть. Из первой части романа «Пролог» видно, что беседы на такую тему случалось ему вести с Ольгой Сократовной и после того, как она стала его женою. Как же предста­влялся ему тот ход событий, в связи с которым ему могла бы угрожать гибель? На это отвечает следующее место в «Дневнике Левицкого» (2-я часть романа «Пролог»). Читая это место, нужно помнить, что в нем рассказ ведется от лица Левицкого (Добролюбова), записывающего слова, сказанные ему Волгиным (Чернышевским):

«Прийдет серьезное время. Когда? — Я молод, потому для вопроса обо мне все равно, когда оно прийдет: во всяком случае оно застанет меня еще в полном цвете сил, если я сберегу себя. Как прийдет? Как пришла маленькая передряга Крымской войны; без наших забот, пусть не хлопочу; никакими хлопотами не оттянешь, не ускоришь вскрытие Невы. Как прийдет? Мы говорим о времени силе, — сильна только сила природы.

По воздуху вихорь свободно шумит;

Кто знает, откуда и как он летит.

«Шансы будущего различны. Какой из них осуществится? Не все ли равно? Угодно мне слышать его личное предположение о том, какой шанс вероятнее других? Разочарование общества и от разочарования новое либеральничанье в новом вкусе, по-прежнему мелкое, презренное, отвратительное для всякого умного человека с каким бы то ни было образом мысли; для умного радикала такое же отвратительное, как для умного консерватора пустое, сплетническое, трусливое, подлое и глупое, и будет развиваться, развиваться, все подло и трусливо, пока где-нибудь в Европе, — вероятнее всего во Франции, — не подымется буря и не пойдет по остальной Европе, как было в 1848 году.

1) Сочинения, т. X, ч. 2, отд. 3, стр. 39. В другом месте он пишет: «Я должен чем-нибудь сдерживать себя на дороге к Искандеру» (там же, стр. 96).

159


«В 1830 году буря прошумела только по западной Германии; и 1848 году захватила Вену и Берлин. Судя по этому, надобно думать, что в следующий раз захватит Петербург и Москву» 1).

По всей вероятности, Чернышевский так рассуждал и о самом себе по окончании университетского курса: «Сейчас невозможно предпринять что-нибудь дельное, но серьезное время непременно приедет под влия­нием тех или иных «передряг» международной жизни. Тогда можно будет взяться за общественную деятельность, а теперь пока надо соби­раться с силами и работать над самим собою, да над теми немногими, преимущественно молодыми, людьми, с которыми приходишь в непосред­ственное соприкосновение». И он, конечно, работал. Трудно было бы усо­мниться в том, что он, состоя преподавателем Саратовской гимназии, упускал случай заронить добрые семена в молодые души. Но это дела­лось в ожидании более широких задач, это был подготовительный пе­риод, «пролог» его общественной деятельности. В каком настроении был он, находясь в Саратове, видно из следующих слов, записанных им в своем дневнике, 7 марта 1853 года, после представления «Вильгельма Телля»: «Я был решительно взволнован В. Теллем, даже плакал» 2). Эти слова могут, пожалуй, даже произвести преувеличенное впечатление на читателя, внушив ему ту мысль, что Чернышевский был безусловным сторонником революционного способа действий. Чтобы предупредить подобную ошибку, мы опять обратимся к «Дневнику Левицкого» и при­ведем из него место, непосредственно следующее за только что приве­денным. Напоминаем читателю, что Левицкий передает мысль Волгина.

«Верно ли это? (т. е. верно ли то, что будущая европейская буря захватит Петербург и Москву. Г. П.) Верного тут ничего нет, только вероятно. Отрадна ли такая вероятность? По его мнению, хорошего тут нет ровно ничего. Чем ровнее и спокойнее ход улучшений, тем лучше. Это общий закон природы: данное количество силы производит наиболь­шее количество движения, когда действует ровно и постоянно; действие толчками и скачками менее экономно. Политическая экономия рас­крыла, что эта истина точно так же непреложна и в общественной жизни. Следует желать, чтобы все обошлось у нас тихо, мирно. Чем спокойнее, тем лучше» 3).

В романе «Пролог» Чернышевский изображает свое настроение, каким оно было в середине 50-х годов. Далее, мы покажем, что впослед-



1) Сочинения, т. X, ч. 1, отд. 2, стр. 214—215.

2) Сочинения, т. X, ч. 2, отд. 3, стр. 93.

3) Сочинения, т. X, ч. 1, отд. 2, стр. 215.

158


ствии взгляд его на «толчки» и «скачки» очень значительно изменился. Но у нас нет никаких оснований думать, что в эпоху своего студен­чества и в первые годы по окончании университетского курса, он смо­трел на «толчки» и «скачки» иначе, чем во время первого своего сбли­жения с Добролюбовым. Поэтому мы и полагаем, что молодой Черны­шевский далеко не был принципиальным сторонником революции.

Чтобы покончить с периодом пребывания нашего автора в Саратове, отметим, на основании его собственного дневника, две, очень достойныа внимания, черты его характера.

Наши «реаки» обыкновенно представляли его себе «вожаком ниги­листов», а «нигилисты» являли собою в их глазах не что иное, как

Сброд воришек и грабителей.

Огорчающих родителей…

Дневник дает несколько иное понятие о «вожаке нигилистов». На­мереваясь жениться на О. С. Васильевой, Чернышевский писал о своих родителях: «Они не судьи в этом деле, потому что у них понятия о се­мейной жизни, о качествах, нужных для жены, об отношениях мужа к жене, о хозяйстве, образе жизни, решительно не те, как у меня. Я че­ловек решительно другого мира, чем они, и как странно было бы слу­шаться их относительно, напр., политики и религии, так странно было бы спрашивать их совета о женитьбе. Это вообще. В частности — они решительно не знают моего характера и того, какая жена нужна мне. В этом деле никто, кроме меня самого, не может быть судьею, потому что никто не может войти в мой характер и в мои понятия, кроме меня самого» 1). Против этого трудно теперь что-нибудь возразить, и ка­жется, что 24-летний Чернышевский мог бы со спокойной совестью жениться по своему собственному усмотрению. Однако совесть его была очень неспокойна, и он не переставал мучиться сомнениями насчет того, как поступить ему, если родители не согласятся на его брак. «Я создан для повиновения, для послушания, — писал он, — но это послу­шание должно быть свободно. А вы слишком деспотически смотрите на меня, как на ребенка. «Ты и в 70 лет будешь моим сыном и тогда ты будешь меня слушаться, как я до 50 лет слушалась маменьки». Кто же виноват, что ваши... 2) так велики, что я должен сказать: в пустяках, в том, что все равно, — а раньше этими пустяками были важные вещи, — я был послушным ребенком. Но в этом деле не могу, не вправе, потому



1) Сочинения, т. X, ч. 2, отд. 3, стр. 47.

2) Тут издатель не разобрал одного слова.

159


что это дело серьезное. Нет-с, тут я уж не тот сын, которого вы дер­жали так: «Милая маменька, позвольте мне съездить к Ник. Ив.» — «Хорошо, ступай!» — «Милая маменька, позвольте мне съездить к Анне Ник.». — «Не смей ездить, это гадкая женщина». Нет, в этом деле я не намерен спрашиваться, и если вы хотите приказывать, с сожалением должен сказать вам, что напрасно вы будете приказывать» 1).

Но так как Чернышевский опасался, что приказывать все-таки «станут, то он, на всякий случай, принял такое решение: «Если станете упрямиться, — извольте, спорить не стану, я убью себя. Посмотрим, что тогда будет. И если будет необходимость, я исполню свою угрозу, по­тому что лучше умереть, чем жить бесчестным в собственных глазах, или рассорившись с теми, кого люблю, с теми, которые, наконец, сами любят тебя, только слишком странны со своей претензией на всезна­ние и безошибочность своих понятий о людях, и о том, что так, а не так должно тут поступить» 2).

Правда, несколькими строками ниже сам Чернышевский замечает, что это опасение препятствий браку со стороны родителей есть не более как «дикая фантазия», и что, по всей вероятности, дело уладится легко и скоро. Но все-таки чрезвычайно характерно то беспокойство, в ко­торое его приводила мысль о возможности подобных препятствий, а еще более характерно убеждение о нравственной невозможности для него остаться в живых, «рассорившись» с родителями. Все это так мало по­хоже на ходячее представление реакционеров о «нигилистах»!

Не более соответствует ему и та черта характера Чернышевского, которая сквозит вот в этих строках его дневника: «Кроме этого, я хочу поступить теперь в обладание своей жене и телом, не принадле­жав ни одной женщине, кроме нее. Я хочу жениться девственным и те­лом, как будет девственна моя невеста» 3). «Реаки» утверждали, что «люди 60-х годов» проповедовали половой разврат 4); многие, даже не из числа «реаков», искренно полагали, что только «чистая» мораль графа Толстого начала отчасти поправлять нравственный вред, при­чиненный таким разнузданием. Мы видим, насколько это справедливо.

Вскоре после женитьбы Чернышевский переехал в Петербург, где он в течение первого года продолжал свою педагогическую деятель-

1) Там же, стр. 48—49.

2) Там же, стр. 49.

3) Там же, стр. 40.

4) См., напр., грязный пасквиль проф. Цитовича: «Что делали в романе „Что делать?”».

160


ность, занимая во 2-м кадетском корпусе «должность учителя третьего рода», как выражается о нем одна казенная бумага. Тогда же стали появляться его первые, — известные нам, — печатные произве­дения. Он писал сначала в «Отечественных Записках», а потом в «Со­временнике». Начиная с 1855 г. и вплоть до своего ареста Чернышев­ский работал почти исключительно в «Современнике». Это, можно сказать, общее правило, из которого мы знаем два исключения: в 1858 г. появилась в «Атенее» (№ 3) его критическая статья: «Русский человек на rendez-vous», и в том же году он состоял некоторое время редактором военного сборника. В течение первого года своего пребы­вания в Петербурге он работал над своей магистерской диссертацией: «Эстетические отношения искусства к действительности». Рассмотре­ние этой диссертации университетским начальством затянулось, по сло­вам издателя Полного собрания сочинений Н. Г. Чернышевского, до 1855 г. и, насколько мы знаем, кончилось неблагоприятно для молодого ученого: обнаружившееся в его работе направление мысли не понрави­лось университетскому начальству, и он так и не получил магистерского звания. Но зато именно это злоключение с диссертацией и сблизило, как говорят, ее автора с редакцией «Современника», который скоро попал, по собственным словам Н. Г. Чернышевского, в его полное рас­поряжение.

О диссертации Н. Г. Чернышевский сообщал своему отцу в письме от 21 сентября 1853 года: «Диссертацию свою пишу об эстетике. Если она пройдет через университет в настоящем своем виде, то будет ори­гинальна, между прочим, в том отношении, что в ней не будет ни одной цитаты, а всего только одна ссылка. Если же найдут это не довольно ученым, то я прибавлю несколько сот цитат в три дня. По секрету можно сказать, что гг. здешние профессора словесности совершенно не занимались тем предметом, который взял я для своей диссертации, и потому едва ли увидят, какое отношение мои мысли имеют к совре­менному образу понятий об эстетических вопросах. Им показалось бы даже, что я приверженец тех философов, которых мнения оспариваю, если бы я не сказал об этом ясно. Поэтому я не думаю, чтобы у нас поняли, до какой степени важны те вопросы, которые я разбираю, если меня не принудят прямо объяснять этого. Вообще у нас очень затмились понятия о философии с тех пор, как умерли или замолкли люди, по­нимавшие философию и следившие за нею» 1).



1) Сочинения, т. X, ч. 2, отд. 1, стр. 81.

161


В письме от 3 мая 1855 г. он писал отцу же: «Диссертация, для сокращения времени и издержек, напечатана мною в большом фор­мате и очень убористым шрифтом; кроме того и для тех же целей я значительно сократил ее (хотя цензура университетская не зачеркнула ни одного слова), когда рукопись была уже одобрена к печати. Потому вышло всего только 6½ печатных листов, вместо 20, которые были бы наполнены ею без сокращений и при обыкновенном разгонистом пе­чатании... В внешнем отношении она имеет ту особенность, что нет в ней ни одной цитаты — наперекор общей замашке шарлатанить этою дешевою ученостью. К числу особенностей принадлежит и то, что она писана мною прямо набело — случай, едва ли бывавший с кем-нибудь. Этим всем я хотел себе доставить удовольствие внутренно позабавиться над людьми, которые (не могут) сделать подобного. О содержании пока не пишу — это до другого письма. Заглавие вы знаете: «Эсте­тические отношения искусства к действительности»... 1).

Н. Г. Чернышевский был главным публицистом, а до половины 1856 г. и главным литературным критиком «Современника». За Некрасовым и Панаевым навсегда останется та огромная заслуга, что они не сторони­лись, как это делали почти все остальные «друзья Белинского», от Чер­нышевского и его единомышленников. Правда, с точки зрения успеха журнала, им не приходилось жалеть о том, что они предоставили его в распоряжение автора «Эстетических отношений». Уже в декабрьской книжке «Современника» за 1855 год появилась первая статья из того, уже не раз упомянутого, ряда «Очерков Гоголевского периода русской литературы», который представляет собою одно из замечательнейших произведений Чернышевского и до сих пор остается лучшим пособием для всякого, желающего познакомиться с критикой Гоголевского перио­да. Вторая статья из этого замечательного ряда очерков была напеча­тана в январской, третья — в февральской, четвертая — в апрельской книжках «Современника» за следующий год. В этих четырех статьях была сделана оценка литературной деятельности Полевого, Сенковского. Шевырева и Надеждина. В июльской книжке автор перешел к Белин­скому, которому и посвящены остальные пять очерков. В этих статьях имя Белинского впервые названо в печати после 1848 года, когда на Белинского стали смотреть, как на запрещенного писателя. С появле­нием «Очерков» можно было с отрадной уверенностью и, ни мало не преувеличивая дела, сказать, что у Белинского есть достойный преем-



1) Там же, та же страница.

162


ник. С тех пор, как Чернышевский выступил в качестве критика и пу­блициста «Современника», за этим журналом снова было обеспечено преобладающее место между русскими периодическими изданиями, при­надлежавшее ему при жизни Белинского. «Современнику» с интересом и уважением внимала передовая часть читающей публики, к нему есте­ственно тяготели все свежие, нарождавшиеся литературные силы. Так, с половины 1856 года в нем стал писать молодой Добролюбов. Людям нашего времени трудно даже представить себе, как велико было тогда у нас значение журналистики. Теперь общественное мнение значительно уже переросло журналистику; в 40-х годах оно еще не успело дорасти до нее. Конец же 50-х и начало 60-х годов является эпохой наиболь­шего согласия между общественным мнением и журналистикой и наи­большего влияния журналистики на общественное мнение. Только при таком условии и возможно было то горячее увлечение литературной деятельностью и та искренняя вера в значение литературной пропа­ганды, которые замечаются во всех тогдашних выдающихся писателях. Короче, это был золотой век русской журналистики. Несчастный исход Крымской войны заставил правительство сделать несколько уступок образованному обществу и совершить, по крайней мере, самые насущ­ные, давно уже ставшие необходимыми реформы. Вскоре на очередь поставлен был вопрос об освобождении крестьян, самым недвусмыслен­ным образом затрагивающий интересы всех сословий. Нужно ли гово­рить, что Николай Гаврилович с жаром принялся за разработку этого вопроса? К 1857—1858 гг. относятся его замечательные статьи о кре­стьянском деле. Теперь довольно уже хорошо известно взаимное отно­шение наших общественных сил в эпоху уничтожения крепостного права. Поэтому мы будем говорить о нем лишь мимоходом, лишь по­скольку это нужно для выяснения роли, принятой на себя в этом деле нашей передовой журналистикой, во главе которой стоял тогда Н. Г. Чернышевский. Всем известно, что эта журналистика горячо защи­щала крестьянские интересы. Наш автор писал одну за другой статьи, в которых отстаивал освобождение крестьян с землею и утверждал, что выкуп земель, отходящих в надел крестьянам, не может представить для правительства никакой трудности. Он доказывал это положение и общими теоретическими соображениями, и самыми подробными пример­ными вычислениями. «Каким это образом выкуп земли может быть в самом деле затруднителен? Как может он превышать силы народа? Это не правдоподобно, — писал он в статье «Труден ли выкуп земли?». — Это противоречит основным понятиям народного хозяйства. Полити-

163


ческая экономия прямо говорит, что все те материальные капиталы, какие достаются известному поколению от предшествовавших поколе­ний, составляют ценность не очень значительную по сравнению с тою массою ценностей, какая производится трудом этого поколения. Напри­мер, вся земля, принадлежащая французскому народу, со всеми зда­ниями и всем, находящимся в них, всеми кораблями и грузами, всем скотом и всеми деньгами и всеми другими богатствами, принадле­жащими этой стране, едва ли представляет стоимость во сто миллиар­дов франков, а труд французского народа ежегодно производит цен­ность в пятнадцать или более миллиардов франков, т. e. не более как в семь лет французский народ производит массу ценностей, равную ценности целой Франции, как она есть, от Ла-Манша до Пиренеев. Стало быть, если бы французам нужно было бы выкупить у кого-нибудь всю Францию, они могли бы сделать это в продолжение одного поколения, употребляя на выкуп только одну пятую часть своих доходов. А у нас о чем идет дело? Разве целую Россию должны мы выкупить со всеми ее богатствами? Нет, только одну землю. И разве всю русскую землю? Нет, выкуп относится только к тем губерниям одной Европейской Рос­сии, в которых укоренилось крепостное состояние» и т. д. 1). Показав затем, что земли, подлежащие выкупу, составляли бы не более шестой части пространства, занимаемого Европейской Россией, он предлагает целых восемь планов выкупной операции. По его словам, принявши один из этих планов, правительство могло бы выкупить надельные земли не только без обременения крестьян, но и с большою выгодою для государ­ственного казначейства. В основе всех планов Чернышевского лежало соображение о «необходимости держаться возможно умеренных цен при определении величины выкупа». Мы знаем теперь, насколько наше пра­вительство имело в виду интересы крестьянства при уничтожении кре­постного права и насколько оно последовало советам Чернышевского относительно умеренности при определении выкупных платежей. Если при освобождении крестьян наше правительство ни на минуту не поза­было выгод государственного казначейства, то об интересах крестьян оно думало очень мало. При выкупной операции имелись в виду исклю­чительно только фискальные и помещичьи интересы. И это совершенно понятно, так как никому нет ни нужды, ни охоты думать об интересах того сословия (в данном случае крестьянского), которое само не может энергично и систематически отстаивать их. Но в ту пору, когда еще

1) Сочинения, т. IV, стр. 335-336.

164


только шли толки о крестьянском освобождении, самые передовые люди России думали несколько иначе. Им казалось, что само правительство без большого труда могло бы понять, до какой степени его собствен­ные выгоды совпадают с интересами крестьянства. Подобные надежды довольно долго питал, между прочим, Герцен. Питал их и Чернышев­ский. Отсюда происходила и та настойчивость, с которою он возвра­щался в своих статьях к крестьянскому вопросу, и то усердие, с кото­рым он выяснял правительству его собственные интересы. Но Черны­шевский был первым, по времени, русским писателем, понявшим, что он обольщался несбыточной надеждою, и переставшим убеждать тех, которые не обращали ни малейшего внимания на его доводы. Это тоже не малая заслуга.

Мы не будем здесь излагать и разбирать взгляд на русскую об­щину, изложенный Чернышевским в его статьях по крестьянскому вопросу. Ниже он подробно рассматривается нами. Мы только приба­вим здесь, что даже в период наибольшего своего увлечения общиной Чернышевский во взгляде на нее оставался чужд тех полуславянофиль­ских крайностей, до которых доходил Герцен или, — под очевидным влиянием Герцена, — М. Л. Михайлов в своем воззвании «К молодому поколению» (1861 г.) 1).

Чернышевский очень скоро приобрел влияние в нашей передовой литературе. Но как ни велико было это влияние, единомышленников, в настоящем смысле этого слова, у него было очень мало. Думать так нам дают повод следующие слова Волгина, обращенные к Нивельзину в пер­вой части романа «Пролог»: «У всех у наших господ просвещателей пу­блики чепуха в голове; пишут ахинею, сбивают с последнего толка рус­ское общество, которое и без того уже находится в полупомешатель­стве. Нет между ними ни одного, которого бы можно было взять в то­варищи. Поневоле принужден один писать все статьи, которыми выра­жается мнение журнала. И не успеваю. Нет человека с светлою голо­вою, да и кончено!» 2). Только Добролюбов был такой светлой головой, на которого мог вполне положиться Чернышевский. Оттого наш автор и любил его такой поистине восторженной любовью 3).

1) См. второе приложение к сборникам «Государственные преступления в России». Русская историческая библиотека, № 5 (Paris 1905), стр. 5 и след.

2) Сочинения, т. X, отд. 2, стр. 89.

3) С каким доверием отнесся он с первой же встречи к Добролюбову как писателю, показывает следующая сцена в «Дневнике Левицкого». Левицкий запи­сывает: «После вчерашнего я не мог сомневаться, что кажусь ему (Волгину. Г. П.)

165


Впоследствии хорошим помощником Чернышевского явился М. А. Антонович, к которому наш «холодный» автор тоже, как видно, привязался очень скоро. Но Добролюбов скоро умер, и эта утрата оста­лась для «Современника» незаменимой.

Н. Г. Чернышевский очень любил полемизировать. Он признается, что даже друзья его всегда замечали в нем чрезвычайную, «по их мнению, даже излишнюю, любовь к разрешению спорных вопросов горячей полемикой» 1). Полемика всегда казалась ему очень удобным, а вернее сказать — необходимым орудием проведения в общество новых поня­тий 2). Тем не менее, в начале своей литературной деятельности, он, как будто, избегал полемики. «Очерки Гоголевского периода» нами саны спокойным и примирительным тоном. Только к Шевыреву, извест­ному московскому критику времен Белинского, относится он там с едкой иронией, да еще о Сенковском (бароне Брамбеусе) высказывается с презрительным сожалением, как о человеке, затратившем свои огром­ные силы на бесплодное литературное фиглярство. О других же писате­лях Гоголевской эпохи он отзывается, большей частью, с похвалой. Даже в литературной деятельности Погодина, — которого так не любил и над которым так смеялся кружок Белинского, — находит он полезные

хорошим сотрудником. Но эти слова удивили меня: «Вы предоставляете мне пол­ную волю в журнале?» — «А разве были бы вы очень нужны мне, если б не так? Со­трудников, которых надобно водить на помочах, можно иметь, пожалуй, хоть сотню, да что в них пользы? Пересматривай, поправляй, — такая скука, что легче писать самому». — «Вы не будете просматривать моих статей?» — «А что будет в них любопытного? Признаться вам сказать, не буду читать и напечатанных, не только до непечатания. И без того приходится читать слишком много пустяков, — ха-ха-ха! — благодарите за комплимент». — «Но я могу делать ошибки». — «А ну вас и с вашими ошибками! Только время теряю с вами — ха-ха-ха! Ну. прощайте. Приходите послеза­втра. Поговорим еще, хоть не о чем» (Сочинения, т. X, ч, 1, отд. 2, стр. 210—211).

1) Сочинения, т. IV, стр. 304.

2) В «Очерках Гоголевского периода» он защищает Надеждина от упреков, которые многие делали ему за его страсть к резкой полемике. «Зачем Надоумко (псевдоним Надеждина) говорил таким резким тоном? Разве не мог он высказать то же самое в мягких формах? Удивительное дело — наши литературные да и всякие другие понятия! Вечно предлагаются вопросы, почему земледелец пашет поле грубым железным плугом или сошником! Да чем же иначе можно вспахать плодородную, но тяжелую на подъем почву? Ужели можно не понимать, что без войны не ре­шается ни один важный вопрос, а война ведется огнем и мечем, а не дипломати­ческими фразами, которые уместны только тогда, когда цель борьбы, веденной оружием, достигнута? Беззаконно нападать только на безоружного и беззащит­ного, на старцев и калек, а поэты и литераторы, против которых выступил Надеждин, были не таковы» (Сочинения, т. II, стр. 130).

166


и похвальные черты. О славянофилах же он говорит с неподдельным уважением. Несмотря на все их, очевидные для него, ошибки, он счи­тает их искренними друзьями просвещения и горячо сочувствует их от­ношению к русской поземельной общине.

Не касаясь здесь взгляда его на общину, мы заметим, однако, что уже в спорах об этой форме землевладения он вынужден был покинуть свой спокойный добродушный тон и выступить во всеоружии своего по­лемического таланта. Плохо пришлось тогда патентованным предста­вителям либеральной экономии, в особенности редактору «Экономиче­ского Указателя», Вернадскому. Чернышевский положительно обес­смертил этого «С. С.» (статского советника) и «Д-ра ист. н., пол. эк. и стат.» (т. е. доктора исторических наук, политической экономии и ста­тистики; так подписывался гордый своими чинами и дипломами Вернад­ский). Разбитый наголову ученый не только бежал с поля битвы, но, к довершению комизма, начал уверять в своем уважении того самого Чер­нышевского, которого он в начале спора позволял себе третировать, как дерзкого и невежду. Надо признаться, что едва ли возможно вести за­щиту какого бы то ни было дела искуснее, чем Чернышевский защи­щал общину. Он сказал в ее пользу решительно все, что можно было сказать. И если его решение спорного вопроса теперь не может быть признано удовлетворительным, то это объясняется лишь крайней отвле­ченностью той точки зрения, с которой он смотрел на этот вопрос. Надо, впрочем, заметить, что, как мы увидим ниже, он защищал рус­скую поземельную общину лишь весьма условно.

Начавшись с общинного землевладения, спор Чернышевского с на­шими либеральными экономистами скоро принял более широкий ха­рактер и перешел к общим вопросам экономической политики. Либераль­ные экономисты отстаивали принцип государственного невмешательства; Чернышевский оспаривал его. И вышло опять так, что спор о невмеша­тельстве государства в экономическую жизнь народа послужил пово­дом для нового торжества нашего автора. Его статья «Экономическая деятельность и законодательство» 1) может считаться одним из наибо­лее блестящих опровержений теории «laissez faire, laissez passer», не только в русской, но и во всемирной экономической литературе. Чер­нышевский пускает в ней в дело всю свою диалектическую силу и всю свою полемическую ловкость. Он как бы забавляется этой борьбой, в которой он с такою легкостью отражает удары противников. Он играет

1) Перепечатана в IV томе Полного собр. сочинений, стр. 422—463.

167


с ними, как кошка с мышью, делает им всевозможные уступки, выра­жает готовность согласиться с любым из их положений, принять любое толкование всякого данного положения, и уже только потом, - давши им, по-видимому, все шансы победы, поставив их в гамме благо приятные для их торжества условия, — переходит в наступление, и тремя — четырьмя силлогизмами приводит их и нелепости. Затем начина­ются новые уступки, новые, еще более благоприятные истолкования того же положения и новые доказательства его нелепости. А в конце статьи Чернышевский, по своему обыкновению, читает своим противни­кам назидание и дает им почувствовать, до какой степени они не им« ют понятия не только о строгих приемах научного мышления, но и о самых первоначальных требованиях простого здравого смысла. Заме­чательно, что принцип государственного невмешательства, имевший у нас таких горячих сторонников в конце пятидесятых и в начале шести­десятых годов, вскоре был почти совершенно оставлен русскими эко­номистами. Это в значительной степени объясняется как общим со­стоянием нашей промышленности и торговли, так и последующим влия­нием на наших теоретиков немецкой катедер-социалистической школы. Но, несомненно, много значит в этом случае и то, что названный прин­цип уже при самом начале его распространения в русской литературе встретил такого могучего противника, как Н. Г. Чернышевский. Раз по­лучивши хороший урок, русские манчестерцы почли благоразумным смолкнуть, стушеваться и сойти со сцены.

Конечно, если бы мы захотели сравнить доводы, выдвинутые Чер­нышевским в этой полемике, с той аргументацией, которой пользуется Маркс, напр., в «Речи о свободе торговли», то мы опять должны были бы признать, что точка зрения нашего автора страдает отвлеченностью. Но это уже общий недостаток его экономических воззрений, о кото­ром речь пойдет во 2-й части нашей работы.

Не по одним только экономическим вопросам приходилось Черны­шевскому вести ожесточенную полемику. И притом противниками его были не одни только либеральные экономисты. Чем влиятельнее ста­новился кружок «Современника» в русской литературе, тем более на­падок сыпалось с самых различных сторон и на этот кружок вообще, и на нашего автора в частности. Сотрудников «Современника» считали опасными людьми, готовыми ниспровергнуть все пресловутые «основы». Некоторые из «друзей Белинского», вначале еще считавшие возмож­ным идти рядом с Чернышевским и его единомышленниками, отшат­нулись от «Современника», как от органа «нигилистов», и стали кри-

168


мать, что Белинский никогда не одобрил бы принятого им направле­ния. Так поступил И. С. Тургенев 1). Даже Герцен заворчал на «паяцев» в своем «Колоколе». Он предупреждал их насчет того, что, «истощая свой смех на обличительную литературу, милые паяцы наши забывают, что по этой скользкой дороге можно «досвистаться» не только до Булгарина и Греча, но и до Станислава на шею». Герцен утверждал, что в «обличительной литературе», над которой насмехались «паяцы», были превосходные вещи. «Вы воображаете, что все рассказы Щедрина и некоторые другие так и можно теперь огулом бросить с Обломовым на шее в воду? Слишком роскошничаете, господа!» 2). Указание на Щедрина было весьма неудачно, так как сам Чернышевский хорошо умел ценить его произведения. Вообще, по всему видно, что Герцена ввели в заблуждение его либеральные друзья, вроде Кавелина. «Пая­цы» — или «свистуны», как их называли в России — смеялись не над обличениями, а над теми наивными людьми, которые не могли и не хо­тели идти дальше невинных обличений, забывая мораль крыловской басни «Кот и Повар» 3).

Герцен сам должен был скоро увидеть, как плохи в поли­тическом смысле были те либеральные друзья, которые рассматривали его отношения с Чернышевским. Когда ему пришлось разорвать с К. Д. Кавелиным, он, может быть, и сам сказал себе, что «желчевики» были не совсем неправы 4).

Впрочем, большинство статей в «Свистке», вызывавшем особенное неудовольствие благовоспитанных либералов, принадлежало не Н. Г. Чер­нышевскому. Он только изредка принимал в нем участие, так как был завален другой работой. В последние годы своей литературной деятель­ности он не только аккуратно писал для каждой книжки «Современ­ника», но чаще всего в каждой книжке было несколько его статей. По различным отделам журнала статьи его. обыкновенно, распределялись так: он давал, во-первых, статью по какому-нибудь общему теорети-

1) Чернышевский рассказывает, что Тургенев мог еще выносить его до неко­торой степени, но зато уже окончательно не терпел Добролюбова. «Вы — простая змея, а Добролюбов — очковая», — говорил он Чернышевскому (См. уже цитирован­ное письмо «В изъявление признательности», — Сочинения, т. IX, стр. 103).

2) Статья «Very dangerous!!» в № 44 «Колокола».

3) О статье «Very dangerous!!» и об ее более или менее гадательных послед­ствиях см., между прочим, в книге г. Ветринского: «Герцен» (Спб. 1908 г., стр. 354).

4) Историю этого разрыва можно проследить по письмам К. Дм. Кавелина и Ив. С. Тургенева к Ал. Ив. Герцену, изданным М. Драгомановым в Женеве в 1892 году.

169


ческому вопросу, затем писал политическое обозрение, разбирал несколько новых книг и, наконец, как бы для отдыха и развлечении, пред­принимал еще полемические вылазки против своих противников. «Современник» 1861 года особенно богат его полемическими статьями. К этому году относятся его известные «Полемические красоты», «Нацио­нальная бестактность» (против Львовского «Слова»), «Народная бестолковость» (против Аксаковского «Дня»; об этой статье мы еще бу­дем говорить) и многие полемические заметки в отделе русской и ино­странной литературы.

В «Полемических красотах» особенно интересен теперь взгляд нашего автора на свою собственную литературную деятельность. Мы при­ведем его здесь. Чернышевский прекрасно знает, что занял в русской литературе выдающееся место. Его противники очень боятся его и вре­менами начинают даже говорить ему комплименты. Но его нимало не радует его возрастающая известность. Он слишком низко ставит рус­скую литературу, чтобы считать почетным занимаемое им в ней выдаю­щееся место. Он «совершенно мертв к своей литературной репутации». Его интересует только один вопрос: сумеет ли он сохранить свежесть мысли и чувства до той лучшей поры, когда литература наша станет действительно полезной обществу. «Я знаю, что будут лучшие времена литературной деятельности, когда будет она приносить обществу дей­ствительную пользу, и будет действительно заслуживать доброе имя тот, у кого есть силы. И вот я думаю: сохранится ли у меня к тому времени способность служить обществу, как следует? Для этого нужна свежесть сил, свежесть убеждения. А я вижу, что уже начинаю входить в число «уважаемых» писателей, то есть писателей истаскавшихся, отстающих от движения общественных потребностей. Это горько. Но что делать? Лета берут свое. Дважды молод не будешь. Я могу только чувствовать зависть к людям, которые моложе и свежей меня...» 1). Как-то странно встречаться теперь с этими благородными опасениями нам, знающим. что, когда Чернышевский высказал их, ему оставалось жить на свободе не более года. Приведенные строки были напечатаны в июльской книжке «Современника» за 1861 год, а в июле следующего года он сидел уже в Петропавловской крепости... Но можно представить себе, с каким презрением относился к своим врагам этот человек, который, при полном сознании своего огромного превосходства над ними, все-таки не придавал цены даже и своим собственным литературным заслугам. И



1) Сочинения, т. VIII, стр. 231.

170


действительно, почти каждая страница «Полемических красот» дышит холодным презрением к порицателям «Современника». Им отличается в особенности ответ «Отечественным Запискам». Чернышевский ни­сколько не сердится на своих оппонентов из «Отечественных Записок». Он поучает их почти ласково, как поучает добрый педагог провинив­шегося школьника. Конечно, добрый педагог, журя своего питомца, говорит ему подчас очень горькие истины и нимало не скрывает своего умственного превосходства над ним. Но он делает это единственно в ин­тересах питомца. Так поступает и Чернышевский. Он не забывает ни одной ошибки, ни одного промаха «Отечественных Записок» и отечески журит редакцию за неловкость. Он досадует на них больше всего за ту неосторожную горячность, с какой они кинулись в борьбу с ним. Куда же вам со мной полемизировать, повторяет он им, показавши полней­шую несостоятельность того или другого из возводимых ими на него обвинений. При случае он прямо говорит, что знает гораздо больше и понимает вещи гораздо глубже их, что они просто не в состоянии оце­нить те новые идеи, которые он проводит в литературе. «Вы хотите знать, как обширны мои знания?— обращается он к Дудышкину, обвиняв­шему, его, со слов других журналов, в нахальном невежестве. — На это могу отвечать вам только одно: несравненно обширнее ваших. Да это вы и сами знаете. Так зачем же вы добивались получить печатно такой ответ? Нерассудительно, нерассудительно вы подводили себя под него. Да вы, пожалуйста, не примите этого за гордость: есть чем тут гор­диться, что знаешь гораздо больше, нежели вы. И опять-таки не при­мите этого так, что я хочу сказать, будто вы имеете слишком мало знаний. Нет, ничего-таки: кое-что знаете, и вообще вы человек образо­ванный. Только напрасно вы так плохо полемизируете» 1) и т. д. — Все это было бы, пожалуй, слишком резко и самонадеянно, если бы не было безусловно справедливо.

Тем временем настроение поднималось, по крайней мере, в некото­рой части русского «общества». Волновалась учащаяся молодежь, воз­никали тайные революционные организации, печатавшие свои воззвания и программы и ждавшие близкого восстания крестьянства. Мы уже знаем, что Чернышевский вполне признавал возможность наступления «серьезного времени» в России, и мы еще увидим, как сильно подъем общественного настроения отразился на его публицистической деятель­ности. Но имел ли он какие-нибудь отношения к тайным обществам?



1) Сочинения, т. VIII, стр. 270.

171


На этот вопрос пока еще нельзя отвечать с уверенностью, да и кто знает, будут ли у нас когда-нибудь данные для его решения? По мнению г. М. Лемке, прекрасно изучившего дело Н. Г. Чернышевского, «можно предполагать (курсив его), что этим последним было написано то воз­звание «К барским крестьянам», в составлении которого суд признал его виновным». Г. М. Лемке подтверждает свою догадку указанием на язык и на содержание этой прокламации. Мы находим эти указания не лишен­ными основательности. Но мы спешим повторить вместе с г. Лемке, что «все это более или менее вероятные соображения, и только» 1). Довольно основательным кажется нам и то мнение г. Лемке, что известный листок «Великорусс» был, отчасти, делом рук Чернышевского. Г. Лемке под­тверждает свое предположение словами г. Стахевича, который прожил вместе с Чернышевским несколько лет в Сибири и который пишет: «Я заметил, что Чернышевский с явственным сочувствием относится к листкам, выходившим в неопределенные сроки под заглавием «Велико­русс»; вышло, помнится, три номера. Слушая разговоры Николая Гав­риловича, я иногда замечал, что и содержание мыслей, и способ их вы­ражения сильнейшим образом напоминают мне листок «Великорусе», и я про себя решил, что он был или автором, или, по меньшей мере, соавтором этих листков, проповедовавших необходимость конститу­ционных преобразований» 2). Мы вполне согласны с г. Стахевичем: своим языком и содержанием «Великорусс» в самом деле очень напо­минает публицистические статьи Чернышевского. И если Чернышевский, в самом деле, был его автором, то этим, конечно, и объясняется то об­стоятельство, что «Великорусе» был гораздо умнее и тактичнее других подобных ему «листков» того времени.

Одновременно с возбуждением крайней партии в России росло и революционное движение в Польше. Находился ли Чернышевский в ка­ких-нибудь формальных отношениях к польским революционерам, ко­торых немало было тогда в Петербурге? На это опять нет никаких указаний. Не желая пускаться в догадки, мы ограничимся только теми данными для уяснения общих симпатий Чернышевского к польскому делу, какие можно извлечь из его сочинений, но и таких данных не много.

Известно, что славянофилы очень одобрительно относились к борь­бе галицийских русинов против поляков. Чернышевский всегда сочув-

1) М. К. Лемке, «Дело Н. Г. Чернышевского», — «Былое», 1906 г., № 4, стр. 179.

2) М. К. Лемке, «Процесс Велнкоруссцев», — «Былое», 1906 г., № 7, стр. 92. Статья г. Стахевича помещена в «Закаспийском Обозрении» 1905 г., № 143.

172


ствовал малороссам. Он видел большую ошибку в отрицательном отно­шении Белинского к возникавшей малорусской литературе. В январ­ской книжке «Современника» за 1861 г. он поместил очень сочувствен­ную статью по поводу появления малорусского органа «Основа». Но к борьбе галицийских русинов против поляков он не мог относиться с безусловным одобрением. Ему не нравилось, во-первых, что русины искали поддержки у венского правительства. Не нравилась ему также и влиятельная роль духовенства в движении галицийских русинов. «О мирских делах, — писал он, — надобно заботиться мирским людям». Наконец, не нравилась Чернышевскому и исключительно национальная постановка того вопроса, в котором Чернышевский видел прежде всего вопрос экономический. В статье «Национальная бестактность» («Совре­менник», 1861 г., июль), направленной против львовского «Слова», Чер­нышевский резко напал на излишний национализм этого органа. «Очень может быть, что при точнейшем рассмотрении живых отношений, — писал он, — львовское «Слово» увидело бы в основании дела вопрос, совершенно чуждый племенному вопросу, — вопрос сословный. Очень может быть, что оно увидело бы и на той и на другой стороне и русинов, и поляков — людей разного племени, но одинакового общественного положения. Мы не полагаем, чтобы польский мужик был враждебен об­легчению повинностей и вообще быта русинских поселян. Мы не пола­гаем, чтобы чувства землевладельцев русинского племени по этому делу много отличались от чувств польских землевладельцев. Если мы не ошибаемся, корень галицийского вопроса заключается в сословных, а не в племенных отношениях».

Взаимная вражда народностей, входящих в состав Австрии, тем более должна была казаться Чернышевскому бестактною, что венское правительство тогда, как и прежде, извлекало из нее большие выгоды. «Как подумаешь хорошенько, то и не удивляешься долголетнему суще­ствованию Австрийской империи, — писал он в политическом обозрении той же книжки «Современника», где помещена статья «Национальная бестактность», — еще бы не держаться ей при таком отличном полити­ческом такте связанных ее границами национальностей». Австрийские немцы, чехи, кроаты и, как мы видели, русины одинаково казались Чернышевскому «несообразительными». Он боялся, что в особенности испытанная в 1848—1849 гг. славянская «несообразительность» снова зайдет очень далеко. В начале шестидесятых годов Венгрия вела упор­ную борьбу с венскими реакционными централистами. Недовольство венгров дошло до такой степени, что одно время можно было ожидать

173

в их стране революционного взрыва. Наш автор не раз высказывал в своих политических обозрениях то опасение, что, в случае революцион­ного движения в Венгрии, австрийские славяне опять явятся покорными орудиями реакции. Тогдашняя тактика многих славянских племен Ав­стрии способна была только усилить подобные опасения, так как ав­стрийские славяне позволяли себе хвалиться тою позорною ролью, ка­кую они играли в событиях 1848-1849 гг. Строго осуждая эту тактику, Чернышевский доказывал, что им выгоднее было бы, наоборот, поддер­живать врагов венского правительства, от которых они могли бы полу­чить очень существенные уступки. Это говорил он по поводу отношений кроатов к венграм, это же повторял и русинам. «Сословная партия, враждебная русинам, - читаем мы в статье «Национальная бестакт­ность», - готова теперь на уступки... Вот об этом-то и не мешало по­думать львовскому «Слову»; быть может, уступки, на которые искрен­но готовы люди, кажущиеся ему врагами, может быть, эти уступки так велики что совершенно удовлетворили бы русинских поселян, а во вся­ком' случае несомненно то, что эти уступки гораздо больше и гораздо важнее всего, что могут получить русинские поселяне от австрийцев». Принципы, высказанные в этой статье, разумеется, имели в глазах Чернышевского не только местное, галицийское значение. Он, очевидно, хотел бы положить их также в основу всех отношений малороссов к полякам и таким образом его статья «Национальная бестактность» являлась как бы предостережением для малороссов, входящих в состав Российской империи.



В том же году напечатан был в апрельской книжке «Современника» разбор только что вышедшей тогда второй части «Архива юго-западной России». Автор этого разбора касается, между прочим, вопроса о ста­ринном быте Польши и говорит: «В польском отсутствии бюрократиче­ской централизации лежит стремление к осуществлению иного порядка общества чем тот, к которому доходили иные державы (тут, конечно, имеется в виду Московское государство) - порядка, основанного не на принесении личности в жертву отвлеченной идее государства, вопло­щаемой волею власти, а на соглашении свободных личностей для взаим­ного благополучия... Тут общественное дело есть результат обществен­ной мысли; тут вечная борьба понятий и убеждений переходит из об­ласти размышления и слова прямо в проявления жизни». Положим, что польское общество было совершенно аристократично, «но круг приви­легированный мог расширяться более и более и обнять заброшенную, отверженную, лишенную всяких прав массу народа, если бы понятия о

174


гражданственности сделались шире и возросли бы до общечеловеческих идей, не связуемых временными, ограничивающими их полноту, предрас­судками» 1). До таких увлечений в защите старого быта Польши не всегда доходили и польские демократы. Ведь весь вопрос сводился имен­но к тому, каким образом можно было привести польских магнатов к признанию «общечеловеческих идей».

По вопросу об исторических результатах соединения Великого Княжества Литовского с Польшей, автор разбора также очень сильно расходится с нашими официальными историками. «Неужели состояние Руси во времена Ольгердов, Любартов, Скиригайлов, Свидригайлов было лучше, чем при Сигизмундах в XVI и в XVII веках?» — восклицает он в ответ историкам, которые соединение с Польшею выставляли единствен­ной причиной всего дурного в Западной России. — «Пора перестать нам быть односторонними, быть несправедливыми к Польше, — продолжает он, — признаем, по крайней мере, благотворность ее влияния на Русь хоть по отношению к просвещению. Возьмем степень умственного образования в тех частях русского мира, который соединился с Польшею, и сравним ее с тем, что в этом отношении было в той части нашего общерусского отечества, которая оставалась самобытной — в форме Московского го­сударства. Не из Малороссии ли пошло просвещение в Москву XVII века, и не оно ли приготовило все последующее наше образование? И не под влиянием ли Польши оно возросло в Малороссии?»

В ополячении Западной России виноваты, по мнению автора раз­бора, тоже не поляки. Высший класс в Западной России имел и права, и средства отстоять свою веру и свой язык и спасти от унижения свой народ, впрочем, им же самим порабощенный. Если западнорусская ари­стократия, тем не менее, совершенно ополячилась, то винить в этом нужно ее и только ее. «Сами не умели себя сохранить, — нечего на дру­гих взваливать свою вину», — замечает автор.

До выхода в свет Полного собрания сочинений Чернышевского мы были убеждены, что этот разбор вышел из-под его пера. Но он не вошел в Полное собрание. Поэтому надо полагать, что мы ошиблись. Однако мы думаем, что взгляды автора разбора были очень близки к тогдаш­ним взглядам Чернышевского: иначе они вряд ли появились бы в «Со­временнике».

Наконец, в первой части романа «Пролог» изображается друже­ское отношение Волгина к Соколовскому (Сераковскому?). Волгину

1) «Современник», 1861 г., апрель, Новые книги, стр. 443 и след.

175


нравится беззаветная преданность Соколовского своим убеждениям, отсутствие в нем себялюбивой мелочности, умение владеть собою, со­единенное с страстной горячностью истинного агитатора. Волгин назы­вает его настоящим человеком и думает, что наши либералы могли бы многому у него поучиться. Все это очень интересно 1), но и это ни­сколько не разъясняет практических отношений Чернышевского к поль­скому делу.

Чернышевскому было тогда около 34 лет. Он находился в полном расцвете своих умственных сил, и, кто знает, до какой высоты он мог бы подняться в своем развитии! Но уже не долго оставалось ему жить на свободе. Он был признанным главою крайней партии, чрезвычайно влия­тельным проповедником материализма и социализма. Его считали «ко­новодом» революционной молодежи, его винили за все ее вспышки и волнения. Как это всегда бывает в таких случаях, молва раздувала дело и приписывала Чернышевскому даже такие намерения и действия, каких у него никогда не было. В «Прологе пролога» Чернышевский сам описывает те сочувственно-либеральные сплетни, которые ходили в Петербурге относительно мнимых сношений Волгина (т. е. его самого) с лондонским кружком русских изгнанников. Сплетни эти возникали по самым ничтожным поводам, не имевшим решительно ничего общего с политикой. И, как водится, сплетнями не ограничилось дело. «Охра­нительная» печать давно уже занималась литературными доносами на Чернышевского. В 1862 году «Современник» был на время приостано­влен. Потом появились и нелитературные доносы. «Управляющий Третьим Отделением собственной Е. И. В. канцелярии, — говорится в обвинитель­ном акте по делу Чернышевского, — получил безыменное письмо, коим предостерегают правительство от Чернышевского, «этого коновода юношей, хитрого социалиста»; «он сам сказал, что его никогда не уличат»; его называют вредным агитатором и просят спасти от такого человека; «все бывшие приятели Чернышевского, видя, что его тенденции уже не на словах, а в действиях, люди либеральные... отдалились от него. Если не удалите Чернышевского, — пишет автор письма, — быть беде, будет кровь; эта шайка бешеных демагогов — отчаянные головы... Может быть, перебьют их, но сколько невинной крови прольется из-за них... В Воро­неже, в Саратове, в Тамбове — везде есть комитеты из подобных социа-



1) Волгин особенно ценил в Соколовском его «рассудительность», проявив­шуюся в том, что в 1848 году на Волыни он один, между всеми своими едино­мышленниками, не потерял головы и совершенно хладнокровно обдумал шансы вооруженного восстания, оказавшиеся близкими к нулю.

176


листов, везде они разжигают молодежь... Чернышевского отправьте, куда хотите, но скорее отнимите у него возможность действовать... Избавьте нас от Чернышевского ради общего спокойствия».

7 июля 1862 года Чернышевского арестовали. Мы не станем из­лагать ход его дела: он очень подробно и очень хорошо изложен у г. Лемке 1). Сенат постановил лишить Н. Г. Чернышевского всех прав со­стояния и сослать в каторжные работы в рудниках на 14 лет и затем поселить в Сибири навсегда. Определение Сената было передано в Госу­дарственный Совет, который вполне одобрил его. Император Але­ксандр II сократил срок каторжных работ наполовину.

В конце 1864 года Чернышевский уже прибыл в Кадаю, в Забай­калье, куда позволили приехать его супруге, Ольге Сократовне, с ма­лолетним сыном Михаилом для трехдневного свидания с ним. После трехлетнего пребывания в Кадае, Чернышевского перевели на Алексан­дровский завод Нерчинского округа, а по окончании срока каторги он был поселен в Вилюйске в 450 верстах от Якутска. В Россию Николай Га­врилович вернулся уже в 1883 году, когда ему позволили поселиться в Астрахани. Там он прожил около 6 лет и, наконец, в июне 1889 года он, с разрешения начальства, переехал в родной город Саратов.

В. Г. Короленко в своих воспоминаниях о Н. Г. Чернышевском го­ворит: «Поляки, с которыми я встречался и жил в Якутской области, сделали интересное наблюдение. Один из них рассказывал мне, что почти все возвращавшиеся по манифестам прямо на родину, после того как много лет прожили в холодном якутском климате, умирали неожи­данно быстро. Поэтому, кто мог, старался смягчить переход, останавли­ваясь на год, на два или на три в южных областях Сибири и в северо­восточных Европейской России.

«Верно это наблюдение, или эти смерти — простые случайности, но только на Чернышевском оно подтвердилось. Из холодов Якутска Чернышевский приехал в знойную Астрахань здоровым. Мой брат видел его там таким, каков он на портрете. Из Астрахани он переехал в Са­ратов уже таким, каким мы его увидали, сгорбившимся, с землистым цветом лица, с жестоким недугом в крови, который вел его уже к мо­гиле» 2).

Он скончался в том же 1889 году в ночь с 16 на 17 октября в 12 ч. 37 мин. По словам г. К. Федорова, бывшего у него секретарем в послед-



1) См. уже цитированную статью «Дело Н. Г. Чернышевского», — «Былое», 1906 г., март, апрель, май.

2) В. Короленко, «Отошедшие», Спб., изд. «Русского Богатства», 1908 г., стр. 75.
ние годы его жизни, «похороны его состоялись на 4-ый день после смерти в присутствии многочисленной публики, после отпевания в Сергиевской церкви, на Воскресенском кладбище, где похоронен и отец его, умерший осенью 1861 г. В день похорон, равно как и после, было возложено на могилу покойного масса венков, между которыми в особенности вы­делялся венок или, вернее, два венка, соединенные между собою связью, — от русских и польских студентов варшавского университета и ветери­нарного института» 1).

Неутомимый труженик, Чернышевский усердно работал как во время заключения в крепости, так и в Сибири. В крепости им написан, между прочим, знаменитый роман «Что делать?», а то, что уце­лело от написанного им в Сибири — составляет большой том в 757 страниц 2). Как усердно трудился он по возвращении из Сибири, видно, между прочим, из воспоминаний г. К. Федорова. «Работал Черны­шевский, — говорит он, — в особенности за последние три года до своей смерти, очень много. День обыкновенно начинался следующим образом: в 7 часов утра он уже был на ногах, пил чай и в это же время или читал корректуру, или же просматривал подлинник перевода, затем с 8 час. до 1 ч. дня переводил, диктуя своей «пишущей машине», как он меня шутя называл за скорое писание под диктовку. В 1 ч. дня мы, т. е. супруги Чернышевские и я, обедали. Страдая давнишним недугом — катарром желудка, он во время обеда ел очень мало и питался исключи­тельно молоком и легкой кашицей. После обеда, который продолжался не более 30 — 40 мин., Чернышевский прочитывал газеты и журналы, а с трех часов до 6 часов вечера, т. е. до вечернего чая, продолжалась ра­бота. И если «пишущая», т. е. я, и «диктующая» (Чернышевский) не уставали, то занятия иногда затягивались далеко за полночь. В особен­ности это почти всегда бывало перед окончанием перевода каждого тома истории Вебера» 3).

С 1885 по 1889 год Чернышевский успел перевести одиннадцать томов «Всеобщей истории» Вебера, причем к некоторым томам сде­ланы были им интересные приложения. Мы рассмотрим их в своем месте, равно как и две статьи его, которые были написаны в тот же период времени и напечатаны — одна в «Русских Ведомостях» (1885 г.), а другая в «Русской Мысли» (1888 г.). Теперь же мы хотим сказать несколько слов об его беллетристических произведениях.

1) К. М. Федоров, «Н. Г. Чернышевский», стр. 67—68.

2) См. Полное собрание сочинений, т. X, ч. 1.

3) К. М. Федоров, «Н. Г. Чернышевский», стр. 58—59.

178


Находясь под следствием, Н. Г. Чернышевский писал, стараясь раз­рушить доводы своих обвинителей, ссылавшихся на захваченные у него бумаги:

«Я издавна готовился быть, между прочим, и писателем беллетри­стическим. Но я имею убеждение, что люди моего характера должны заниматься беллетристикою только уже в немолодых годах — рано им не получить успеха. Если бы не денежная необходимость, возникшая от прекращения моей публицистической деятельности моим арестова­нием, я не начал бы печатать романа и в 35-летнем возрасте. Руссо ждал до старости. Годвин также. Роман — вещь, назначенная для массы публики, дело самое серьезное, самое стариковское из литературных занятий. Легкость формы должна выкупаться солидностью мыслей, кото­рые внушаются массе. Итак, я готовил себе материалы для стариков­ского периода моей жизни» 1).

Мы уже заметили, что человек, находившийся в тогдашнем поло­жении Чернышевского, имел полное право не быть откровенным и что, вследствие этого, необходима большая осмотрительность в пользовании его показаниями как материалом для его биографии. Но тому, что он из­давна готовился быть беллетристом, поверить можно, тем более, что перед ним был пример Лессинга, деятельность которого служила ему идеалом литературной деятельности. И вышло в самом деле так, что наш автор лишь поздно принялся за беллетристику. Но раз приняв­шись за нее, он занимался ею, как видно, очень усердно. Упомянутая выше 1 часть X тома его сочинений наполнена преимущественно беллетристикой; там есть даже стихи, напр., «Гимн Деве Неба», появив­шийся первоначально в «Русской Мысли», в № 7, за 1885 г. В письме к А. Н. Пыпину (без даты, рукою Пыпина помечено: «получено в июле 1870 г.») Чернышевский, сообщая о своих беллетристических произ­ведениях, писал, что у него «много, много наработано», и прибавлял: «талант положительно есть. Вероятно, сильный» 2). Это последнее заме­чание, конечно, надо отнести на счет привычки Н. Г. Чернышевского подшучивать над самим собою. Но даже в ссылке он не стал бы тратить свое время на писание беллетристических произведений, если бы считал себя совсем неспособным к этому. Вероятно, он признавал кое-какие достоинства за этими своими произведениями, а главное — надеялся иметь через них полезное влияние на читателей. Надо признать, что,

1) М. К. Лемке, «Дело Н. Г. Чернышевского», — «Былое», 1906 г., май, стр. 105.

2) Сочинения, т. X, ч. 1, стр. 28.
за исключением романа «Пролог», интересного уже потому, что представляет собою нечто вроде воспоминаний, облеченных в беллетристическую форму, его сибирская беллетристика вышла неудачной. Едва ли она найдет много читателей. Рассудочность — эта отличительная черта «просветителя», еще с детства в сильнейшей степени свойствен­ная нашему автору, — доходит здесь до самой крайней степени и не только лишает действующих лиц признаков «живой жизни», но отра­жается даже на их языке, который у всех один и тот же и у всех очень тяжел, вследствие их непобедимой склонности подробно анализировать и не менее подробно объяснять собеседнику каждый свой шаг и каждое свое душевное движение: они не живут, а все объясняют, почему им хо­чется жить так, а не иначе. Если, принимаясь за свои сибирские белле­тристические произведения, Чернышевский ставил перед собою цель про­паганды, то цель эта, наверно, останется недостигнутой 1).

Совсем другое значение имел написанный в крепости роман «Что делать?». На его долю выпал огромный успех, и он имел поистине колос­сальное и в высочайшей степени благотворное влияние на молодых читателей 70-х и 80-х годов. Наши обскуранты и декаденты имели при­вычку презрительно пожимать плечами по поводу этого знаменитого произведения ввиду, будто бы, полного отсутствия в нем художествен­ных достоинств. Но замечательно, что даже с этой стороны их приговор не вполне справедлив: характер Марьи Алексеевны Розальской, матери Веры Павловны, очерчен довольно удачно. Кроме того, в романе вообще много наблюдательности, юмора и того неподдельного воодушевления, а лучше сказать, энтузиазма, который захватывает читателя и заста­вляет его с неослабевающим увлечением следить за судьбой главных дей­ствующих лиц, несмотря на несомненную слабость художественного дарования автора. Само собою разумеется, что легко вынести уничто­жающий приговор роману «Что делать?», сравнив его, скажем, с «Анной Карениной». Но плох тот критик, который сравнивает одно с другим два совершенно несоизмеримых литературных произведения. Роман «Что делать?» уместнее было бы сравнить, например, с тем или другим философским романом Вольтера. И если мы подойдем к нему с таким мерилом в руках, то мы немедленно увидим, как неудачно судили о нем строгие судьи, обскуранты и декаденты.

В чем заключалась тайна необычайного успеха «Что делать»? В том же, в чем вообще заключается тайна успеха литературных произве-

1) Повторяем, что это суждение не распространяется на роман «Пролог».

180


дений, в том, что роман этот давал живой и общепонятный ответ на вопросы, сильно интересовавшие значительную часть читающей публики. Сами по себе мысли, высказанные в нем, были не новы; Чернышевский целиком взял их из западноевропейской литературы. Проповедью сво­бодных, а главное, искренних, честных отношений в любви мужчины к женщине гораздо раньше его занималась Жорж Занд во Франции 1). Лукреция Флориани по нравственным требованиям, предъявляемым ею к любви, ничем не отличается от Веры Павловны Лопуховой-Кирсановой. А что касается романа «Жак», то легко было бы сделать из него до­вольно длинный ряд выписок, показывающих, что в романе «Что де­лать?» почти целиком воспроизводятся подчас мысли и рассуждения свободолюбивого и самоотверженного героя Жорж Занд 2). Да и не одна Жорж Занд проповедовала свободу в отношениях этого рода. Их проповедовали, как известно, также Роберт Оуэн и Фурье, имевшие решающее влияние на миросозерцание Чернышевского 3). И все эти идеи еще в 40-х годах встречали у нас горячее сочувствие. Белинский не раз с жаром высказывался в своих статьях за свободу и искренность в любовных отношениях. Читатель помнит, конечно, как горько упре-

1) Заметим, кстати, что «Wahlverwandtschaften» Гете тоже представляет собой слово в защиту таких отношений. Это хорошо понимают некоторые немецкие исто­рики немецкой литературы, которые, не дерзая хулить такого авторитетного писа­теля, и в то же время не смея согласиться с ним по своему филистерскому бла­гонравию, лепечут обыкновенно нечто совершенно непонятное насчет странных будто бы парадоксов великого немца.

2) В своем дневнике Чернышевский записал 26 марта 1853 года следующий разговор свой с невестой: «Неужели вы думаете, что я изменю вам?» — «Я этого не думаю, я этого не жду, но я обдумывал и этот случай». — «Что ж бы вы тогда сделали? — Я рассказал ей «Жака» Жорж Занд. «Что ж бы вы тоже застрелились?» — «Не думаю»; и я сказал, что постараюсь достать ей Жорж Занд (она не читала его, или, во всяком случае, не помнит его идей)» (Сочинения, т. X, ч. 2, отд. 3, стр. 78). Считаем не лишним отметить еще одно место из разговоров Чернышев­ского со своей невестой: «А каковы будут эти отношения — она третьего дня сказала: «У нас будут отдельные половины, и вы ко мне не должны являться без позволения»». Это я и сам хотел бы так устроить, может быть, думаю об этом серьезнее, чем она; — она понимает, вероятно, только то, что не хочет, чтобы я надоедал ей, а я понимаю под этим то, что и вообще всякий муж должен быть чрезвычайно дели­катен в своих супружеских отношениях к жене» (Там же, стр. 82). Почти буквально такой же разговор ведет Вера Павловна с Лопуховым в романе «Что делать?»

3) Едва ли нужно напоминать, какую энергичную проповедь вел Роберт Оуэн в этом направлении. Что касается Фурье, то мы приведем здесь следующие его глубокомысленные слова: les coutumes en amour... ne sont que formes temporaires et variables, et non pas fond immuable» (Oeuvres complиtes de Ch. Fourier, t. IV, p. 84).

181


кал «неистовый Виссарион» пушкинскую Татьяну в том, что, любя Онегина, но в то же время будучи «другому» отдана, она не после­довала влечению своего сердца и продолжала жить с нелюбимым ста­риком-мужем. Лучшие из людей «40-х годов» в своих отношениях к женщине держались тех же принципов, каким следовали Лопухов и Кирсанов. Но до появления романа «Что делать?» эти принципы разде­лялись только горстью «избранных»; масса читающей публики их совсем не понимала. Даже Герцен не решился высказать и во всей полноте и ясности в своем романе «Кто виноват?». А. Дружинин к своей повести «Поленька Сакс» 1) решает вопрос определеннее. Но повесть эта слишком бледна, притом же ее действующие лица, принадлежащие к так называемому высшему, — чиновному и титулованному, - обще­ству, были совсем не интересны для «разночинцев», составивших, после падения Николаевского режима, левое крыло читающей публики. С вы­ходом «Что делать?» все изменилось, все стало ясно, резко и опреде­ленно. Никакие сомнения не могли более иметь место. Мыслящим лю­дям оставалось: или руководствоваться в любви принципами Лопухова и Кирсанова, или, склоняясь перед святостью брака, прибегать в случае появления у них нового чувства к старому, испытанному средству тай­ных амурных похождений, или, наконец, совершенно подавлять в себе всякое любовное чувство, ввиду принадлежности своей другому, уже нелюбимому человеку. И выбор приходилось делать совершенно со­знательно. Чернышевский так разъяснил этот вопрос, что естественная прежде необдуманность и непосредственность любовных отношений сделались совершенно невозможными. На любовь распространился контроль сознания, сознательный взгляд на отношения мужчины к жен­щине сделался достоянием широкой публики. И это было особенно важно у нас в эпоху шестидесятых годов. Пережитые Россией реформы пере­вернули вверх дном не только наши общественные, но и семейные отно­шения. Лучи света проникли в такие закоулки, которые до того времени оставались совершенно темными. Русские люди вынуждены были огля­нуться на себя, посмотреть трезвыми глазами на свои отношения к ближ­ним, к обществу и семье. В семейных отношениях, в любви и дружбе стал играть большую роль новый элемент: убеждения, которые имелись прежде лишь у самой маленькой кучки «идеалистов». Различие в убе­ждениях служило поводом к неожиданным разрывам. Женщина, «отдан­ная» известному человеку, нередко с ужасом открывала, что ее закон-

1) «Современник, 1847 г., № 12.

182


ный «обладатель» есть обскурант, взяточник, низкопоклонный льстец перед начальством. Мужчина, с наслаждением «обладавший» прежде красавицей женою и неожиданно для него самого затронутый потоком новых идей, часто с отчаянием видел, что его прелестная игрушка инте­ресуется вовсе не «новыми людьми» и не «новыми взглядами», а но­выми нарядами да танцами, да еще чинами и жалованьем мужа. Все объяснения и увещания оказываются напрасными, красавица превра­щается в настоящую мегеру, как только муж попробует заикнуться, что он «служить бы рад», но что «прислуживаться тошно». Как быть? Что делать? Знаменитый роман показывал, как быть и что делать. Под его влиянием люди, считавшие себя прежде законной собственностью других, начинали повторять вместе с его автором: о грязь, о грязь, кто смеет обладать человеком! — и в них просыпалось сознание человече­ского достоинства, и они, часто после жесточайших душевных и семей­ных бурь, становились на собственные ноги, устраивали свою жизнь со­образно со своими убеждениями и сознательно шли к разумной чело­веческой цели. Уже ввиду одного этого можно сказать, что имя Чер­нышевского принадлежит истории, и будет оно мило людям, и будут вспоминать его с благодарностью, когда уже не будет в живых никого из лично знавших великого русского просветителя.

Обскуранты обвиняли Чернышевского в топ, что он проповедовал будто бы в своем романе «эмансипацию плоти». Нет ничего нелепее и лицемернее этого обвинения! Возьмите любой роман из великосветской жизни, припомните любовные похождения дворянства и буржуазии во всех странах и у всех народов — и вы увидите, что Чернышевскому не было никакой надобности проповедовать давно уже совершившуюся эмансипацию плоти. Его роман проповедует, наоборот, эмансипацию человеческого духа, человеческого разума. Никто из людей, проник­шихся направлением этого романа, не будет иметь склонности к бу­дуарным похождениям, без которых жизнь не в жизнь «светским» лю­дям, проникнутым лицемерным уважением к ходячей морали. Гг. обску­ранты прекрасно понимают строго-нравственный характер произведения Чернышевского и сердятся на него именно за его нравственную стро­гость. Они чувствуют, что люди, подобные героям «Что делать?», должны считать их величайшими развратниками и испытывать к ним глубочайшее презрение.

Мы знаем, — распространение в России великих идей правды, науки, искусства составляло главную, можно сказать, единственную цель в жизни нашего автора. В интересах такого распространения написал он

183


и роман «Что делать?». Ошибочно было бы рассматривать этот роман исключительно только как проповедь разумных отношений в любви. Любовь Веры Павловны к Лопухову и Кирсанову — это только канва, по которой располагаются другие, более важные мысли автора. В снах Веры Павловны яркими красками рисуются социалистические идеалы автора. Картина социалистического общежития нарисована им целиком по Фурье. Чернышевский опять не предлагает читателям ничего нового. Он только знакомит их с теми выводами, к которым давно уже пришла западноевропейская мысль. Здесь опять приходится заметить, что взгляды Фурье уже в сороковых годах известны были в России. За фурьеризм судились и были осуждены «петрашевцы». Но Чернышевский придал идеям Фурье небывалое до тех пор у нас распространение. Он ознакомил с ними широкую публику. Впоследствии у нас даже поклон­ники Чернышевского пожимали плечами, говоря о снах Веры Па­вловны. Снившиеся ей фаланстеры казались потом некоторым довольно наивною мечтою. Говорили, что знаменитый писатель мог бы побесе­довать с читателем о чем-нибудь более к нам близком и более прак­тичном. Так рассуждали даже люди, называвшие себя социалистами. Признаемся, мы совсем не так смотрим на это дело. В снах Веры Пав­ловны мы видим такую черту социалистических взглядов Чернышевского, на которую, к сожалению, не обращали до последнего времени доста­точного внимания русские социалисты. В этих снах нас привлекает вполне усвоенное Чернышевским сознание того, что социалистический строй может основываться только на широком применении к производ­ству технических сил, развитых буржуазным периодом. В снах Веры Павловны огромные армии труда занимаются производством сообща, переходя из Средней Азии в Россию, из стран жаркого климата в хо­лодные страны. Все это, конечно, можно было вообразить и с помощью Фурье, но что этого не знала русская читающая публика, видно даже из последующей истории так называемого русского социализма. В своих представлениях о социалистическом обществе наши революционеры нередко доходили до того, что воображали его в виде федерации кре­стьянских общин, обрабатывающих свои поля той же допотопной сохой, с помощью которой они ковыряли землю еще при Василии Темном. Но само собою разумеется, что такой «социализм» вовсе не может быть признан социализмом. Освобождение пролетариата может совершиться только в силу освобождения человека от «власти земли» и вообще при­роды. А для этого последнего освобождения безусловно необходимы те армии труда и то широкое применение к производству современных

184


производительных сил, о которых говорил в снах Веры Павловны Черны­шевский и о которых мы, в своем стремлении к «практичности», со­вершенно позабыли.

Чернышевский присутствовал при зарождении у нас нового типа «новых людей». Этот тип выведен им в лице Рахметова. Наш автор ра­достно приветствовал появление этого нового типа и не мог отказать себе в удовольствии нарисовать хотя бы неясный его профиль. В то же время он с грустью предвидел, как много мук и страданий придется пережить русскому революционеру, жизнь которого должна быть жизнью суровой борьбы и тяжелого самоотвержения. И вот Чернышев­ский выставляет перед нами в Рахметове настоящего аскета. Рахметов положительно мучает себя. Он совсем «безжалостный до себя», по вы­ражению его квартирной хозяйки. Он решается даже попробовать, смо­жет ли вынести пытку, и с этой целью лежит всю ночь на войлоке, утыканном гвоздями. Многие, и в том числе Писарев, видели в этом простое чудачество. Мы согласны, что некоторые частности в характере Рахметова могли быть изображены иначе. Но вся совокупность хара­ктера остается все-таки вполне верной действительности: почти в ка­ждом из выдающихся наших социалистов 60-х и 70-х годов была не­малая доля рахметовщины.

Заканчивая наше введение, мы скажем, что значение Чернышев­ского в русской литературе до сих пор не нашло себе надлежащей оценки. Как плохо понимают его у нас даже многие из тех, которые относятся к нему весьма благожелательно, показывает воспоминание о нем В. Г. Короленко. Этот талантливый и умный автор изобразил его каким-то «рационалистическим экономистом», который при этом ве­рит «в силу устроительного разума по Конту» 1). Если слова насчет «устроительного разума» имеют какой-нибудь смысл, то они означают, что Чернышевский смотрел на общественные явления с идеалистической точки зрения, с какой на них смотрел и сам Конт. Но человек, смотря­щий на общественные явления с точки зрения идеализма, не может быть назван экономистом по той простой причине, что название это приме­няется, — хотя, впрочем, тоже не совсем правильно, — к людям, которые, не веря в силу устроительного разума, верят в устроительную силу эко­номики. «Экономист», верящий в силу устроительного разума, был бы по­хож на дарвиниста, принимающего моисееву космогонию. Но это не са­мое важное. Важнее всего здесь то, что «экономизму» Чернышевского

1) Короленко, «Отошедшие», стр. 78.

185


г. Короленко противопоставляет социологические взгляды наших «субъективистов». «Перестав быть «рационалистическими экономистами», мы тоже не остановились на месте. Вместо схем чисто экономических, литературное направление, главным представителем которого является Н. К. Михайловский, раскрыло перед нами целую перспективу законов и параллелей биологического характера, а игре экономических инте­ресов отводилось подчиненное место» 1).

Действительно, «не остались на месте»! Раскрытая Михайловским «перспектива законов и параллелей биологического характера» была огромным шагом назад в сравнении с общественными взглядами Черны­шевского 2). Н. К. Михайловский был учеником П. Л. Лаврова, кото­рый, — как это показано нами в книге «К вопросу о развитии монисти­ческого взгляда на историю», — был по своим взглядам на ход обще­ственного развития последователем Бруно Бауэра. Поэтому, кто хочет выяснить себе, как относится миросозерцание Н. Г. Чернышевского к миросозерцанию наших «субъективистов», должен прежде всего поста­раться понять, как относится ко взглядам Бруно Бауэра философия Фейербаха, которой держался Чернышевский. А тут дело ясно и просто: Фейербах далеко опередил Бруно Бауэра.

Эпиграфом к нашей первой статье о Чернышевском, написанной под свежим впечатлением известия об его смерти и совершенно пере­работанной в настоящем издании, мы взяли следующие слова нашего автора из его письма к своей жене: «Наша с тобою жизнь принадле­жит истории, пройдут сотни лет, а наши имена все будут милы людям, и будут вспоминать о них с благодарностью, когда уже не будет тех, кто жил с нами». Это письмо писано 5 октября 1862 года, т. е. в то время, когда его автор находился уже в заключении. Его обвинители приводили их потом, как доказательство его крайнего самомнения. Он возражал им, что они берут всерьез такие строки его письма, которые написаны им совершенно не серьезно 3).

В свою очередь, мы совершенно оставляем в стороне вопрос о том: может ли подходить самомнение под какую бы то ни было статью ка­кого бы то ни было уголовного кодекса. И мы вполне верим, что цити­рованные нами строки письма Чернышевского имели для их автора зна­чение простой шутки. Но мы находим, что они имеют теперь другое



1) Там же, стр. 79—80.

2) Неудивительно, что Чернышевский, по свидетельству того же г. Короленко, относился совершенно отрицательно к этим «законам и параллелям».

3) М. К. Лемке, «Былое», 1906 г., стр. 103.

186


вполне серьезное значение. Жизнь Н. Г. Чернышевского в самом деле принадлежит истории, и его имя никогда не перестанут вспоминать с благодарностью все те, которые интересуются судьбами русской лите­ратуры и которые умеют ценить ум, талант, знания, мужество и са­моотверже-ние.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ФИЛОСОФСКИЕ, ИСТОРИЧЕСКИЕ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВЗГЛЯДЫ Н. Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО


ОТДЕЛ ПЕРВЫЙ

Философские взгляды Н. Г. Чернышевского

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   26