Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Берберова Нина Курсив мой




страница19/40
Дата06.07.2018
Размер6.84 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   40
Рассказывание подобных историй кончилось довольно скоро: после двух трех раз, когда он произнес вслух и как то особенно вкусно непечатные (впрочем, давно на всех языках, кроме русского, печатные) слова   он любил главным образом так называемые детские непечатные слова на г, на ж, на с и так далее,   после того, как он два три раза произнес их в моем присутствии и я не дрогнула, а приняла их так же просто, как и остальной его словарь, и после того, как я сказала ему, как прекрасны его Сны Чанга, он совершенно перестал рисоваться передо мной, он понял, во первых, что меня не смутишь таким простым способом и, во вторых, что я ему не враг, а друг. Впрочем, не совсем друг:   А стихи мои вам, конечно, не нравятся   Нет... нравятся... но гораздо меньше вашей прозы. Это было его больное место, я еще тогда не знала этого. Но уже через год он вернулся в наших разговорах к теме стихов и прозы, наболевшему вопросу всей его жизни. Он сказал мне однажды в Грассе, куда я ездила к нему (есть два превосходных снимка этого лета: на одном Г.Н.Кузнецова и я стоим, как два ангела хранителя, над ним, и другой, где он сидит голый до пояса, а я держу над ним зонтик):   Если бы я захотел, я бы мог любой из моих рассказов написать стихами. Вот, например, Солнечный удар   захотел бы, сделал бы из него поэму. Я почувствовала неловкость, но сказала, что верю. Я была поражена этими словами: он, видимо, думал, что любой сюжет можно одеть в любую форму, так сказать, наложить форму на содержание, которое рождалось самостоятельно, как голый младенец, для которого нужно выбрать платье. Из этого ясно, что он считал, что Полтаву допустимо было написать гекзаметром, а Двенадцать   триолетами. Впрочем, о его отношении к Блоку я скажу позже. Характер у него был тяжелый, домашний деспотизм он переносил и в литературу. Он не то что раздражался или сердился, он приходил в бешенство и ярость, когда кто нибудь говорил, что он похож на Толстого или Лермонтова, или еще какую нибудь глупость. Но сам возражал на это еще большей нелепицей:   Я   от Гоголя. Никто ничего не понимает. Я из Гоголя вышел. Окружающие испуганно и неловко молчали. Часто бешенство его переходило внезапно в комизм, в этом была одна из самых милых его черт:   Убью! Задушу! Молчать! Из Гоголя я! В такое же бешенство, если не большее, приводили его разговоры о современном искусстве. Для него даже Роден был слишком модерн.   Бальзак его   говно,   сказал он однажды.   Его потому то голуби и обосрали. И   острый взгляд в мою сторону. Я ответила, что для меня он такой, обосранный, все же лучше Гамбетты, который у Лувра, с флагом и нимфами (впрочем, были ли в этом безобразии нимфы, я не была уверена).   Что ж, для вас и Пруст лучше Гюго Я даже потерялась от неожиданности: какое же может быть сравнение   Пруст, скажете, лучше   Ну, Иван Алексеевич, ну конечно же! Он   величайший в нашем столетии.   А я Г.Н.Кузнецова и я смеялись на это. Он любил смех, он любил всякую освободительную функцию организма и любил все то, что вокруг и около этой функции. Однажды в гастрономическом магазине он при мне выбирал балык. Было чудесно видеть, как загорелись его глаза, и одновременно было чуть стыдно приказчика и публики. Когда он много раз потом говорил мне, что любит жизнь, что любит весну, что не может примириться с мыслью, что будут весны, а его не будет, что не все в жизни он испытал, не все запахи перенюхал, не всех женщин перелюбил (он, конечно, употребил другое слово), что есть еще на тихоокеанских островах одна порода женщин, которую он никогда не видел, я всегда вспоминала этот балык. И пожалуй, я могу теперь сказать: насчет женщин это все были только слова, не так уж он беспокоился о них, а вот насчет балыка или гладкости и холености собственного тела   это было вполне серьезно. Будучи абсолютным и закоренелым атеистом (о чем я много раз сама слышала от него) и любя пугать и себя, и других (в частности, бедного Алданова) тем, что черви поползут у них из глаз и изо рта в уши, когда оба будут лежать в земле, он даже никогда не задавался вопросами религии и совершенно не умел мыслить абстрактно. Я уверена, что он был совершенно земным человеком, конкретным цельным животным, способным создавать прекрасное в примитивных формах, готовых и уже существовавших до него, с удивительным чувством языка и при ограниченном воображении, с полным отсутствием пошлости. Какое количество пошлости было у так называемых русских реалистов начала нашего века! Примером могут служить не только Амфитеатров, Арцыбашев, Вересаев, но и Ал.Н.Толстой, ранние рассказы которого сейчас трудно и немножко противно перечитывать. Даже у Горького, позднего русского викторианца, можно иногда найти пошлое, но не у Бунина. Никогда чувство вкуса не изменяло ему. И если бы он не опоздал родиться на тридцать лет, он был бы одним из наших великих нашего великого прошлого. Я вижу его между Тургеневым и Чеховым, рожденным в году 1840 м. Он сам сказал об этом гораздо позже, в 1950 году, в своих Воспоминаниях: Слишком поздно родился я. Родись я раньше, не таковы были бы мои воспоминания. Но в 1920 х годах ему нельзя было бы и намекнуть на это. Он не позволил бы не только в печати, но и лично заподозрить его в том, что он человек прошлого века. Однажды он пожаловался мне, что молодые его упрекают, что он ничего не пишет о любви. Это было время увлечения Д.Х.Лоуренсом. Все, что я писал и пишу,   все о любви,   сказал он. Когда разговоры заходили о советской литературе, он о ней не имел никакого понятия. А все современные французы были у него, как Пруст. Сомневаюсь, однако, чтобы он прочел все двенадцать томов В поисках утерянного времени. Ко мне относился он в разные годы по разному. Сначала   с нежной иронией (Я близ Кавказа рождена, владеть кинжалом я умею   это про вас, про вас!), потом с удивлением и некоторым недоверием, еще позже   с доброжелательством, мирно принимая то, что сначала казалось ему во мне дерзостью и неуважением к нему, и под конец жизни   откровенно враждебно за мою книгу о Блоке. Как, о Блоке Почему не о нем Всю жизнь Блок был для него раной, и весь символизм, мимо которого он прошел, чем то противным, идиотским, ничтожным, к которому он был либо глух, либо яростно враждебен. Больших дураков не было со времени Гостомысла,   говорил он, и в Воспоминаниях сказал: Во всей моей жизни пришлось мне иметь немало встреч с кретинами. Мне вообще была дана жизнь настолько необыкновенная, что я был современником даже и таких кретинов, имена которых навеки останутся во всемирной истории. Эти кретины для него были: Бальмонт, Сологуб, Вячеслав Иванов; стихи Гиппиус возбуждали в нем злую насмешку, Брюсов был коммунист, и его следовало повесить за одно это, Белый (от белой горячки) был опасный сумасшедший. Но главной мерзостью во всей этой компании был Блок, рахитик и дегенерат, умерший от сифилиса. Однажды Г.В.Иванов и я, будучи в гостях у Бунина, вынули с полки томик стихов о Прекрасной Даме, он был весь испещрен нецензурными ругательствами, такими словами, которые когда то назывались заборными. Это был комментарий Бунина к первому тому Блока. Даже Г.В.Иванов смутился. Забудем это,   шепнула я ему.   И совсем он был не красивый,   однажды воскликнул Бунин, говоря о Блоке,   я был красивее его! При этом Алданов заметил, что, вероятно, это так и было. Хотя в Воспоминаниях он и сказал, что ему было суждено прожить жизнь среди пьяниц и идиотов, эта судьба его часто беспокоила. Он чувствовал, что что то здесь не так, не то и что он, может быть, остался за бортом чего то, что важнее его книг. Какой то зверь ел его внутри, и все более и более резкие суждения о современниках, все более злобные выкрики к концу жизни устные и в печати   свидетельствовали о том, что он не мог забыть этих идиотов и кретинов, что они неотступно мучили его всю жизнь и к старости сделались сильнее его, а он слабел и искал защиты в грубости. В небольшом зале Плейель, в 1948 году, он однажды устроил вечер чтения своих воспоминаний, позже вышедших книгой (в издательстве Возрождение и по старой орфографии!). И в тот момент, когда он, с наслаждением произнося каждое слово, доказывал, что Блок   ничтожество, я подумала, что вот наступила минута, когда надо встать и выйти из зала, даже не хлопнув дверью. И какая то странная слабость нашла на меня: я вдруг заколебалась, сделать это или продолжать слушать эти ревнивые, злые, безобразные страницы. В несколько секунд прошло передо мной и все литературное величие написанных Буниным книг, и все личное, что связывало меня с ним за двадцать пять лет нашей дружбы, и охлаждение в последние годы, о котором я скажу позже. И в то время, как я колебалась, встать или остаться сидеть, кто то на другом конце моего же ряда встал, трахнул сиденьем и, стуча ногами, пошел к выходу. Я сейчас же встала, не трахнув сиденьем, не стуча ногами, пошла к дверям. Осторожно открыв и закрыв их, я оказалась перед Ладинским. Мы молча вышли на улицу, он пошел налево, а я направо. После многолетних дружеских отношений мы теперь избегали разговаривать друг с другом: он уже взял тогда советский паспорт, стал советским патриотом и собирался в Советский Союз, считая Сталина чем то вроде Петра Великого. Не знаю, сколько и кому надо в жизни прощать Может быть, никому ничего не надо прощать (так казалось в молодости). Во всяком случае я знаю, что всем всего прощать невозможно, и когда Бунин, после чудного дня, проведенного в Лонгшене (место под Парижем, где у меня и Н.В.М. был деревенский дом в 1938 1948 годах, о чем будет рассказано в свое время), когда после разговоров, чтения вслух, долгого лежания в креслах на площадке, между двумя маленькими домами, под миндальным деревом, и ласковых речей, вдруг за обедом он собрался понюхать жареного цыпленка, прежде чем начать его есть, я спокойно остановила его руку: я знала, что он это делает всегда   и за ужином у Цетлиных, и в наилучшем парижском ресторане, и у себя дома.   Нет,   сказала я,   Иван Алексеевич, у меня вы нюхать цыпленка не будете.   И твердо отвела его руку с куском цыпленка на вилке.   Ай да женщина!   весело сказал он.   Не боится никого. Недаром я близ Кавказа рождена и т.д. Только как же не нюхать Дворянин тухлятину есть не может.   Здесь,   сказала я,   вам тухлятины не дадут. И разговор перешел на другие темы. Я думаю теперь, что грубость в словах, в поведении, грубость его интеллекта была отчасти прикрытием, камуфляжем и что он боялся мира и людей не менее остальных людей его поколения, и все его чванство,   а оно было в очень сильной степени, уже до революции, в Москве,   было его самозащитой. Он был груб с женой, бессловесной и очень глупой (не средне глупой, но исключительно глупой) женщиной, он был груб со знакомыми и незнакомы ми, и ему нравилось после грубости вдруг сказать что нибудь ласковое или отвесить старинный поклон. В последний раз я пришла к нему в 1947 или 1948 году, после моих поездок в Швецию, где я исполнила некоторые его поручения к переводчику и издателю его шведских переводов. Я вошла в переднюю. Посреди передней стоял полный до краев ночной горшок, Бунин, видимо, выставил его со злости на кого то, кто его не вынес вовремя. Сидел он за столом в кухне, а с ним сидел некто Клягин, состоятельный человек, владелец огромного отеля около площади Этуаль. Клягин только что был выпущен из тюрьмы, где отбывал наказание за сотрудничество с немцами. Он не то писал, не то уже издал книгу о своем детстве (кажется, он был сибиряк), и теперь они оба сидели и говорили друг другу, как прекрасно они оба пишут. Возможно, что Клягин помогал Бунину в эти годы вновь наставшей для него бедности (Нобелевская премия была давно прожита), возможно, что Клягин добивался от Бунина предисловия к своей книге или рецензии о ней, но когда я увидела грязную кухню, двух слегка подвыпивших старых людей, которые обнимались и со слезами на глазах говорили друг другу: ты   гениальный, ты   наш светоч, ты   первый, мне у тебя учиться надо, на меня нашло молчание, которое я никак не могла сломать. Посидев минут десять, я вышла в переднюю. Бунин сказал:   Это   Клягин, друг мой единственный. Великий писатель земли русской. Всем вам у него учиться надо. Я прошла через переднюю (горшка уже не было), вышла на лестницу, на улицу Оффенбах, и больше уже никогда не вернулась. Я не люблю смотреть на распад, любопытствовать о распаде, любоваться распадом, не люблю ни смеяться над ним, ни сожалеть о нем. Я стараюсь избегать распада, а он для Бунина начался в тот день, 12 февраля 1945 года, когда С.К.Маковский заехал за ним, чтобы везти его к советскому послу Богомолову пить за здоровье Сталина. Автомобиль ждал внизу. Все это было устроено А.Ф.С., видимо   оком Москвы в газете Милюкова (о чем никто никогда не имел никаких подозрений). С. сначала обработал Маклакова (будет амнистия эмигрантам, в Советском Союзе все переменилось); Маковскому было поручено привезти Бунина и некоторых других. Посол ждал с угощением. Никаких политических последствий это не имело, это было началом распада эмиграции в целом и в отдельных ее представителях. На Бунина был сделан нажим с двух сторон. С одной стороны   С., с другой   ближайший друг С., некто П. Будучи ближайшим свойственником Алданова, П. имел авторитет в Париже, который вряд ли заслуживал. Вернувшись в Париж после войны, он заявил, что все те, кто не погиб при немцах,   сотрудничали с немцами. Он очернил бесчисленное множество людей, в том числе и меня. Через несколько лет оба они   и С., и П.,   будучи людьми сравнительно не старыми, умерли (от сердечных припадков). Одно из самых приятных для меня событий конца сороковых годов было общее собрание Союза писателей и выборы в президиум, на которых их обоих, и С., и П., с грохотом прокатили (они считали, что их выберут),   сознаюсь, я действовала энергично и храбро и подготовила заранее этот прокат. Первый раз Ходасевич и я были приглашены к Буниным к обеду в зиму 1926 1927 года. Его книги, недавно вышедшие, лежали на столе в гостиной. Один экземпляр (Розы Иерихона) он надписал мне и Ходасевичу, другой он тут же сел надписывать Г.Н.Кузнецовой. В тот вечер я впервые увидела ее (она была со своим мужем, Петровым, позже уехавшим в Южную Америку), ее фиалковые глаза (как тогда говорили), ее женственную фигуру, детские руки, и услышала ее речь с небольшим заиканием, придававшим ей еще большую беззащитность и прелесть. Надпись Бунина на книжке была ей непонятна (он называл ее Рики тики тави), и она спросила Ходасе вича, что это значит. Ходасевич сказал: Это из Киплинга, такой был прелестный зверек, убивающий змей. Она тогда мне показалась вся фарфоровая (а я, к моему огорчению, считала себя чугунной). Через год она уже жила в доме Бунина. Особенно бывала она мила летом, в легких летних платьях, голубых и белых, на берегу в Канне или на террасе грасского дома. В 1932 году, когда я жила одна на шестом этаже без лифта в гостинице на бульваре Латур Мобур, они оба однажды зашли ко мне вечером, и он ей сказал:   Ты бы так не могла. Ты не можешь одна жить. Нет, ты не можешь без меня. И она ответила тихо: Да, я бы не могла. Но что то в глазах ее говорило иное. Когда она в конце 1930 х годов уехала от Буниных, он страшно тосковал по ней. За всю жизнь он, вероятно, по настоящему любил ее одну. Его мужское самолюбие было уязвлено, его гордость была унижена. Он не мог представить себе, что то, что случилось с ним, случилось на самом деле, ему все казалось, что это временно, что она вернется. Но она не вернулась. Трудно общаться с человеком, когда слишком есть много запретных тем, которых нельзя касаться. С Буниным нельзя было говорить о символистах, о его собственных стихах, о русской политике, о смерти, о современном искусстве, о романах Набокова... всего не перечесть. Символистов он стирал в порошок; к собственным стихам относился ревниво и не позволял суждений о них; в русской политике до визита к советскому послу он был реакционных взглядов, а после того, как пил за здоровье Сталина, вполне примирился с его властью; смерти он боялся, злился, что она есть; искусства и музыки не понимал вовсе; имя Набокова приводило его в ярость. Поэтому очень часто разговор был мелкий, вертелся вокруг общих знакомых, бытовых интересов. Только очень редко, особенно после бутылки вина, Бунин распускался, его прекрасное лицо одушевлялось лирической мыслью, крупные, сильные руки дополняли облик, и речь его лилась   о себе самом, конечно, но о себе самом не мелком, злобном, ревнивом и чванном человеке, а о большом писателе, не нашедшем себе настоящего места в своем времени. Что то теплое сквозило тогда в его лице, и это же теплое сквозило иногда в его письмах, и казалось   какая то нить протягивается между нами, но на следующий день нити никакой не оказывалось, и он вдруг силою вещей отдалялся на бесконечное расстояние. В самом ближайшем его окружении постоянно находились люди, присутствие которых бывало мне тягостно, и среди них (не говоря уже о Вере Николаевне, которая своей невинностью обескураживала не одну меня) был человек, который впоследствии оказался тайным членом французской коммунистической партии. Мы, конечно, узнали об этом значительно позже. В.Н. не чаяла в нем души, и он много лет жил как член семьи в доме Буниных. Приведу несколько отрывков из писем Бунина ко мне. Всех писем двадцать пять, написанных от 1 октября 1927 года до ноября 1946 года. Оригиналы лежат в моем архиве. Письмо от октября 1927 года (первое): Дорогая Нина Николаевна, простите меня окаянного,   обманул я Вас с рассказом для Нового дома (журнал, где я была членом редколлегии),   и поверьте, что постараюсь исправиться. Кто такой Буткевич Талантливый человек, много, очень много хорошего! Целую Ваши ручки, сердечный привет Вл. Фел. Ваш Ив. Бунин. Письмо от 18 июня 1933 года (третье, ответ на мое о Жизни Арсеньева): Дорогая Нина Николаевна, очень тронут Вашим письмом, очень благодарю за него и очень рад, что не удержали своей пылкости,   право, не такое уж плохое это чувство, как теперь многие думают или стараются думать! Позвольте сердечно поцеловать Вас   и простите мою краткость: она проистекает не из моей сухости, а как раз из других, противоположных чувств, которые я гораздо лучше сказал бы Вам устно, чем это делаю сейчас. До свидания, дорогая моя, и еще раз   большое спасибо. Ваш Ив. Бунин. Письмо от 2 августа 1935 года (четвертое): Милая моя Нина Николаевна, долг платежом красен   плачу с большим удовольствием: похвалили Вы меня когда то   настал наконец и мой черед похвалить. Был ужасно занят,   прочел половину Аккомпаниаторши и бросил на 2 недели,   ни минуты свободной не было. Теперь дочитал   и уж совсем твердо говорю: ах, какой молодец, ах, как выросла, окрепла, расцвела! Дай Бог и еще расти   и, чур, не зазнаваться! Целую Вас, дорогая, даже не прося позволения на то Н.В. (которому поклон). Ив.Бунин. Письмо от 18 июля 1938 года (шестое): Дорогая моя, я в четверг вернулся с Ривьеры   12 дней рыскал от Ментоны до Парижа, всюду искал пристанища на лето   буквально нигде ничего! Плачу, рыдаю   и сижу в Париже. Смотрел кое что вокруг Парижа   опять тщетно! Кое что осталось, но жалкое и при том дьявольски дорогое. За этими милыми делами не перечитал еще Без Заката. Но хорошо помню по первому чтению, сколько там таланта (хотя не совсем ровно написана эта вещь). Не отрываясь, прочел Бородина   чудесно! Смело, свободно, отличными штрихами... м. б., и не такой был   не совсем такой Бородин, да что мне за дело! Целую Вас сердечно, кланяюсь Н.В. Ваш Ив. Бунин. Письмо от 5 октября 1939 года (восьмое): Дорогая Нина, очень тронут и обрадован Вашим письмом. Да, я, увы, засел в Грассе, где у меня ровно ни единой души нет, не только близкой, но просто близко знакомой. Печален я и одинок бесконечно. И это уж давно, и чем дальше, тем больше.   Мудрость лет, милый друг!   и уж про теперь и говорить нечего! Целую Вас и Н.В. от всей души. Кланяюсь О.Б. Пишите хоть изредка. Ваш Ив.Бунин Пишется что нибудь Дай Бог. Я не могу пока по крайней мере. Письмо от 25 января 1940 года (девятое): Дорогая Нина... с Праздником и с Новым Годом. Поздравляет Вас и желает Вам всех благ и весь мой дом. Письмо Ваше, Нина, от 6 го Дек. получил давным давно. Был, конечно, очень рад ему,   я ведь действительно очень люблю Вас,   а не поблагодарил Вас за него сразу прежде всего потому, что уже давным давно чувствую себя прескверно, тупым и отравленным от всяких лекарств против ужасного кашля: холод у нас был собачий, долго лежал снег , и наш большой и нелепый дом натопить не было никаких возможностей; все прохворали, я же больше всех. А потом   что напишешь Газеты, радио, тревога за финнов... чтение старых журналов, что я беру в Ниццкой церковной библиотеке... вот и все. Пишете ли Вы что нибудь Пишите, дорогая, пользуйтесь силами, молодостью... Письмо от 2 мая 1940 года (десятое): Очень благодарю Вас, дорогая моя, за письмо, тронут тем более, что думал, что во хмелю слишком много говорил в тот вечер. Пишу кратко надеюсь быть в Париже через несколько дней и пробыть там недели три. Живу по прежнему, одиноко и грустно. Сердечно целую Вас обоих. Ваш Ив. Б. Письмо от 14 апреля 1943 года (восемнадцатое): Дорогая Нина, не сразу отвечаю на Ваше письмо потому, что совсем был никуда, как это часто со мной теперь бывает: ужасно болела правая рука, ревматизм от зимних холодов в доме и скверное кровообращение от вечного голода,   а главное, недели две страшно болел правый глаз и висок,   все от того же,   плюс отравление Атофаном, которым старался убить эти боли. Плох и туп сейчас, и хотя отвечаю, но тоже тупо, плохо и кратко   м.б., напишу как нибудь получше и побольше. Очень благодарю Вас и Н.В. за Ваши чувства ко мне... Как я живу, Вы видите из первых строк этого письма. Кроме того, Вы в общем уже давно знаете, какова моя жизнь: плоха, очень плоха во всех смыслах! З. и Б. все еще с нами (и нас теперь только четверо   М. и Г.Н. уже год живут в Каннэ...). Одиноко мне до безобразия. Потребность в людях у меня, увы, еще есть. Пишу я теперь мало и все больше только заметки для всяких предполагаемых рассказов. А вот почему Вы пишете мало, медленно и туго, не понимаю и огорчаюсь   ведь Вы, думается мне, сейчас в полном расцвете всячески... Рад, что Вы так сошлись с Борисом и Верой (Зайцевы)   вот еще по ком я очень скучаю! Последние дни ужасно беспокоились о них, но нынче, слава Богу, письмо от Веры   что они живы и здоровы... Ваш Ив. Б. Очень тронут, что послали мне посылку (украденную кем то в пути), и до сих пор жалею, что ее украли. Жаль даже галстухов, хотя очень не шли бы они к тем лохмотьям штанов, в коих я хожу. Да, да, вспоминаю Одессу 19 го года: Я остался без подштанников И теперь мне все равно: Правит ли Одессой Санников Или генерал Энно! Письмо от 10 мая 1944 года (двадцатое): Дорогие Нина и Н.В., очень тронут Вашим приглашением, очень благодарю. Все еще не теряю надежды, что нас оставят здесь, но если нет и если придется стеснить Вас, если не найду убежища в Париже,   простите, стесню на некоторый малый срок. Все еще   вот уже больше недели   работаю, как вол (будучи на него ничуть не похож), над уборкой дома, посему не обессудьте за краткость. Целую. Ваш Ив.Б. Я еще раньше звала Бунина в Лонгшен, где мы в это время не голодали, хотя и испытывали большие затруднения и вопросы еды и топлива стояли довольно остро. Копий своих писем к нему я не оставляла, иногда это были открытки; я не помню точно, когда именно я писала, что ему у нас будет спокойно и тепло,   слишком ему тяжело было в Грассе, о чем он непрерывно мне писал, жалуясь на голод, холод, одиночество. Как известно, свободная зона Франции очень скоро была уравнена с оккупированной, таким образом, с политической стороны разницы где жить не было. Если бы даже оккупационные власти заинтересовались им, то это все таки для него было бы не так страшно, как его пятилетнее сидение в месте, где у него не было близкой души, при отсутствии докторов, а главное   средств к существованию В Лонгшене ему было бы хорошо, принимая во внимание, что Париж был в часе езды, а в Париже были близкие друзья среди которых ближайшими были Зайцевы.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   40