Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Берберова Нина Курсив мой




страница18/40
Дата06.07.2018
Размер6.84 Mb.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   40
4. Соль земли Я помню ярко, как они вошли: открылась дверь, распахнулись обе половинки, и они вступили в комнату. За ними внесли два стула, и они сели. Господину с бородкой, маленького роста, было на вид лет шестьдесят, рыжеватой даме   лет сорок пять. Но я не сразу узнала их. Вас. Ал. Маклаков, читавший свои воспоминания о Льве Толстом, остановился на полуфразе, выждал, пока закрылись двери, затем продолжал. Все головы повернулись к вошедшим. Винавер (это было в большой гостиной Винаверов) привстал, затем опять сел. По всей гостиной прошло какое то едва заметное движение. Кто они   подумала я: на несколько минут какая то почтительность повисла в воздухе. И вдруг что то ударило меня ответом, когда я еще раз взглянула на него: прежде, чем узнать ее, я узнала его, меня ввело в заблуждение то, что она выглядела так молодо, а ведь ей было в то время под шестьдесят! Это были Мережковские. Положив ногу на ногу и закинув голову, слегка прикрывая веками свои близорукие глаза (ставшие к старости косыми), она играла лорнеткой, слушая Маклакова, который цветисто и уверенно продолжал свой рассказ. Она всегда любила розовый цвет, который не шел к ее темно рыжим волосам, но у нее были свои критерии, и то, что в другой женщине могло бы показался странным, у нее делалось частью ее самой. Шелковый, полупрозрачный шарф струился вокруг ее шеи, тяжелые волосы были уложены в сложную прическу. Худые маленькие руки с ненакрашенными ногтями были сухи и безличны, ноги, которые она показывала, потому что всегда одевалась коротко, были стройны, как ноги молодой женщины прошлых времен. Бунин смеясь говорил, что у нее в комоде лежит сорок пар розовых шелковых штанов и сорок розовых юбок висит в платяном шкафу. У нее были старые драгоценности, цепочки и подвески, и иногда (но не в тот первый вечер) она появлялась с длинной изумрудной слезой, висевшей на лбу на узкой цепочке между бровями. Она несомненно искусственно выработала в себе две внешние черты: спокойствие и женственность. Внутри она не была спокойна. И она не была женщиной. Он был агрессивен и печален. В этом контрасте была его характерность. Он редко смеялся и даже улыбался не часто, а когда рассказывал смешные истории (например, как однажды в Луге у Карташева болел живот), то рассказывал их вполне серьезно. Что то было в нем сухое и чистое, в его физическом облике; от него приятно пахло, какая то телесная аккуратность и физическая легкость были ему свойственны, чувствовалось, что все вещи   от гребешка до карандаша   у него всегда чистые, и не потому, что он за ними следит, а потому, что ни к нему, ни к им не пристают пылинки. Гостиная Винаверов была одним из салонов русского литературного Парижа в 1925 1926 годах (М.М.Винавер умер в 1926 году). Огромная квартира их в лучшей части города напомина ла старые петербургские квартиры   с коврами, канделябрами, роялем в гостиной и книгами в кабинете. На доклады приглашалось человек тридцать, и не только знаменитыx, как Макла ков, Милюков, Мережковские, Бунин. Бывали и подающие надежды, молодежь из монпарнас ских кафе, сотрудники понедельничной газеты Звено, которую издавал и редактировал Винавер (он, кроме того, издавал и редактировал в то время Еврейскую трибуну и был автором книги воспоминаний Недавнее). Известный кадет, член партии Народной свободы и бывший думец, он с Милюковым как бы поделил русскую демократическую печать (ежедневную, газетную) Милюков издавал и редактировал Последние новости, а Винавер литературное приложение к газете. После доклада гости переходили в столовую, где их ждал ужин. Зинаида Николаевна плохо видела и плохо слышала, и ее смех был ее защитой   она играла лopнеткой и улыбалась, иногда притворяясь более близорукой, чем была на самом деле, более глухой, иногда переспрашивая что нибудь, прекрасно ею понятое. Между нею и внешним миром происходила постоянная борьба игра. Она, настоящая она, укрывалась иронией, капризами, интригами, манерностью от настоящей жизни вокруг и в себе самой. Они жили в своей довоенной квартире, это значит, что, выехав из советской России в 1919 году и приехав в Париж, они отперли дверь квартиры своим ключом и нашли все на месте: книги, посуду, белье. У них не было чувства бездомности, которое так остро было у Бунина и у других. В первые годы, когда я еще их не знала, они бывали во французских литературных кругах, встречались с людьми своего поколения (сходившего во Франции на нет), с Ренье, с Бурже, с Франсом.   Потом мы им всем надоели,   говорил Дмитрий Сергеевич,   и они нас перестали приглашать.   Потому что ты так бестактно ругал большевиков,   говорила она своим капризным скрипучим голосом,   а им всегда так хотелось их любить.   Да, я лез к ним со своими жалобами и пхохочествами (он картавил), а им хотелось совсем другого: они находили, что русская революция ужасно интересный опыт, в экзотической стране, и их не касается. И что, как сказал Ллойд Джордж, торговать можно и с каннибалами. Вечерами она сидела у себя на диване, под лампой, в какой нибудь старой, но все еще элегантной кацавейке, куря тонкие папироски или, приблизив работу к глазам, шила что то (она любила шить), поблескивая наперстком на узком пальце. Запах духов и табаку стоял в комнате. Где мои кусочки   спрашивала она, роясь в лоскутках.   Где моя булочка   спрашивала она за чаем, приближая к себе хлебную корзинку. В.А.Злобин ставил перед ней чашку.   Где моя чашка   и она обводила невидящими глазами стены комнаты.   Дорогая, она перед вами,   терпеливо говорил Злобин своим умиротворяющим, веским тоном.   А вот и ваша булочка. Ее никто не взял. Она ваша. Это была игра, но игра, которая продолжалась между ними много лет (почти тридцать) и которая обоим была необходима. Потом открывалась дверь кабинета, и Д.С. входил в столовую. Я никогда не слышала, чтобы он говорил о чем нибудь, что было бы неинтересно. З.Н. часто спрашивала, говоря о людях:   А он интересуется интересным Д.С. интересовался интересным, это было ясно с первого произнесенного им слова. Он создал для себя свой мир, там многого недоставало, но то, что ему было необходимо, там всегда было. Его мир был основан на политической непримиримости к Октябрьской революции, все остальное было несущественно. Вопросы эстетики, вопросы этики, вопросы религии, политики, науки, все было подчинено одному: чувству утери России, угрозы России миру, горечи изгна ния, горечи сознания, что его никто не слышит в его жалобах, проклятиях и предостережениях. Иногда все это было только подводным течением в его речах, которое в самом конце вечера вырывалось наружу:   ...и вот потому то мы тут!   Или:   ...и вот потому то они там! Но чаще вся речь была окрашена одним цветом:   Зина, что тебе дороже: Россия без свободы или свобода без России Она думала минуту.   Свобода без России,   отвечала она,   и потому я здесь, а не там.   Я тоже здесь, а не там, потому что Россия без свободы для меня невозможна. Но...   и он задумывался, ни на кого не глядя,   на что мне, собственно, нужна свобода, если нет России Что мне без России делать с этой свободой И он замолкал, пока она искала, что бы такое сказать, слегка ироническое, чтобы в воздухе не оставалось этой тяжести и печали. Время от времени она принималась расспрашивать меня о моем петербургском детстве, о прошлом. Я не любила говорить, я больше любила слушать. И тогда говорила она. И какая то смутная тайна чувствовалась в ней, тайна, дававшая ей всю ее своеобразность, и гамма, дававшая ей все ее страдание. Она болезненно любила свою мать. Все четыре сестры (братьев не было) болезненно любили свою мать. Она единственная из сестер вышла замуж, три другие остались в девушках, две в советской России, и за одной из них когда то ухаживал Карташев и собирался жениться, но вмешался Д.С. и свадьба не состоялась. Эти две женщины оказались во время войны (в 1942 году) в Пскове у немцев, и З.Н. пыталась списаться с ними. Они, вероятно, погибли при немецком отступлении. Это были те Тата Ната, о которых Белый писал в своих воспоминаниях. Третья сестра была высохшая, полоумная Анна Николаевна, состоявшая при соборе на улице Дарю (автор книги о житии Тихона Задонского), одна из тех, что чистят образа, чинят ризы и бьют поклоны. Анна иногда забегала к З.Н., сидела на краю стула и беспокойно молчала. Племянника же Д.С. и его жену я никогда у них не видела. Это был сын старшего брата Д.С., Константина Сергеевича, автора книги Земной рай, утопии 27 го века. Он родился в 1854 году, был профессором Казанского университета, автором нескольких научных книг, но в начале нашего столетия он был судим за совращение малолетней и сослан в Сибирь. Сын его был человек довольно замечательный, изобретатель всевозможных вещей   от усовершенствованной мины до губного карандаша, не пачкающего салфетки. Ни он, ни жена его, видимо, никогда у Мережковских не бывали. Сколько раз мне, как когда то Блоку, хотелось поцеловать Д.С. руку, когда я слушала его, говорящего с эстрады, собственно, всегда на одну и ту же тему, но трогающего, задевающего десятки вопросов и как то особенно тревожно, экзистенциально ищущего ответов, конечно, никогда их не находя. Из его писаний за время эмиграции все умерло   от Царства Антихриста до Паскаля (и Лютера, который, кажется, еще и не издан). Живо только то, что написано им было до 1920 года: Леонардо, Юлиан, Петр и Алексей, Александр I и декабристы, да еще литературные статьи, если читать их в свете той эпохи, когда они были написаны (на фоне писаний Михайловского и Плеханова). Из стихов его и десятка нельзя отобрать, и все таки это был человек, которого забыть невозможно. Эстетикой он не интересовался, и эстетика отплатила ему: новое искусство с его сложным мастерством и магией ему оказалось недоступно. В З.Н. тоже не чувствовалось желания разрешать в поэзии формальные задачи, она была очень далека от понимания роли слова в словесном искусстве, но она по крайней мере имела некоторые критерии, имела вкус, ценила сложность и изысканность в осуществлении формальных целей. Русский символизм жил недолго, всего каких нибудь тридцать пять лет. а русские символисты и того меньше: Бальмонт был поэтом пятнадцать лет, Брюсов двадцать, Блок   восемнадцать   люди короткого цветения. В Гиппиус сейчас мне видна все та же невозможность эволюции, какая видна была в ее современниках, то же окаменение, глухота к динамике своего времени, непрерывный культ собственной молодости, которая становилась зенитом жизни, что и неестественно, и печально и говорит об омертвении человека. Я тоже вижу сейчас, что в Гиппиус было многое, что было и в Гертруде Стайн (в которой тоже несомненно был гермафродитизм, но которая сумела освободиться и осуществиться в гораздо более сильной степени): та же склонность ссориться с людьми и затем кое как мириться с ними и только прощать другим людям их нормальную любовь, в душе все нормальное чуть чуть презирая и, конечно, вовсе не понимая нормальной любви. Та же черта закрывать глаза на реальность в человеке и под микроскоп класть свои о нем домыслы или игнорировать плохие книги расположенного к ней (и к Д.С.) человека. Как Стайн игнорировала Джойса, так и З.Н. не говорила о Набокове и не слушала, когда другие говорили о нем. Стайн принадлежит хлесткое, но несправедливое определение поколения потерянного (как бы санкционирующее эту потерянность); З.Н. считала, что мы все (но не она с Д.С.) попали в щель истории, что было и неверно, и вредно, и давало слабым возможность оправдания в слабости, одновременно свидетельствуя о ее собственной глухоте к своему веку, который не щель, а нечто как раз обратное щели. Было в ней сильное желание удивлять, сначала   в молодости   белыми платьями, распущенными волосами, босыми ногами (о чем рассказывал Горький), потом   в эмиграции такими строчками в стихах, как Очень нужно! или Все равно!, или такими рассказами, как Мемуары Мартынова (которые никто не понял, когда она его прочла за чайным столом, в одно из воскресений, кроме двух слушателей, в том числе меня. А Ходасевич только недоуменно спросил: венерическая болезнь о загадке в самом конце). Удивлять, поражать, то есть в известной степени быть эксгибиционисткой: посмотрите на меня, какая я, ни на кого не похожая, особенная, удивительная... И смотришь на нее иногда и думаешь: за это время в мире столько случилось особенного, столько не похожего ни на что и столько действительно удивительного, что   простите, извините,   но нам не до вас! К ним ходили все или почти все, но лучше всего бывало мне с ней, когда никого не было, когда разливался в воздухе некоторый лиризм, в котором я чувствовала, что мне что то перепадает. Я написала однажды стихи на эту тему о перепадании и напечатала их, они оба, вероятно, прочли их, но не догадались, что стихи относятся к ним. Вот эти стихи: Труд былого человека, Дедовский, отцовский труд, Девятнадцатого века Нескудеющий сосуд Вы проносите пред нами, Вы идете мимо нас, Мы, грядущими веками, Шумно обступили вас. Не давайте сбросить внукам Этой ноши с ваших плеч, Не внимайте новым звукам: Лжет их воровская речь. Внуки ждут поры урочной, Вашу влагу стерегут, Неразумно и порочно Расплескают ваш сосуд. Я иду за вами тоже, Я, с протянутой рукой, Дай в ладонь мою, о Боже, Капле пасть хотя б одной! Полный вещей влаги некой, Предо мной сейчас несут Девятнадцатого века Нескудеющий сосуд. В 1927 году З.Н. посвятила мне стихотворение Вечная женственность (рукопись с посвящением хранится у меня, вместо названия поставлены буквы В.Ж.), оно вошло в ее книгу Сияния (1938 год) без года, без посвящения и под названием Вечноженственное. А когда мы жили летом в Канне, в Приморских Альпах, где жили и Мережковские, и виделись ежедневно, то еще одно (я привожу его здесь впервые): Чуть затянуто голубое Облачными нитками, Луг с пестрой козою Блестит маргаритками. Ветви по летнему знойно Сивая олива развесила. Как в июле все беспокойно, Ярко, ясно и весело... Но длинны паутинные волокна Меж колокольчиками синими... Но закрыты высокие окна На даче с райским именем. И напрасно себя занять я Стараюсь этими строчками: Не мелькнет белое платье С лиловыми цветочками. Октябрь, 1927. А еще через год я прожила у них три дня, в Торран, над Грассом, и она подарила мне листок с тремя стихотворениями, написанными в эти дни. Эти стихи удивили меня, они показали мне неожиданную нежность ее ко мне и тронули меня. Два из них, под названием Ей в горах, вошли в книгу Сияния, а третье напечатано не было. На моем листке они называются Ей в Торран. 1. Я не безвольно, не бесцельно Хранил лиловый мой цветок, Принес его длинностебельный И положил у милых ног. А ты не хочешь... Ты не рада... Напрасно взгляд твой я ловлю. Но пусть! Не хочешь, и не надо: Я все равно тебя люблю. 2. Новый цветок я найду в лесу, В твою неответность не верю, не верю. Новый лиловый я принесу В дом твой прозрачный, с узкою дверью. Но стало мне страшно, там у ручья, Вздымился туман из ущелья, стылый... Только шипя проползла змея, И я не нашел цветка для милой. 3. В желтом закате ты   как свеча. Опять я стою пред тобой бессловно. Падают светлые складки плаща К ногам любимой так нежно и ровно. Детская радость твоя кратка, Ты и без слов сама угадаешь, Что приношу я вместо цветка, И ты угадала, ты принимаешь. Торран, 1928. В Торран к Мережковским я поехала из Антиб на автобусе. Ходасевич болел, мы тогда жили с В.В.Вейдле и его будущей женой на даче. Торран место в горах, высоко высоко, в Примор ских Альпах, и там, в старом замке, Мережковские снимали один этаж. В самой башне была наскоро устроена ванная; кругом замка стояли сосны, черные, прямые, и за ними, на высокой горе, напротив окон столовой, видны были развалины другого замка,   ...который был построен тогда, когда еще не был написан Дон Кихот,   возвестил мне Д.С. при встрече. Спать меня положили в узкой длинной комнате, в квартире хозяев замка, и там стояли на полках книги XVII и XVIII веков, на палец покрытые пылью. Днем мы ходили гулять вдоль ручья, который шумел и прыгал по камням, и Д.С. говорил, глядя, как водяные пауки стараются удержаться изо всех сил, чтобы не быть унесенными, работая ножками:   Зина! Они против течения! Они совсем, как мы с тобой! Ручей поворачивал, успокаивался, тихонько журчал, убегая, и Д.С. опять говорил, но уже ни к кому не обращаясь:   Лепечет мне таинственную сагу про чудный край, откуда мчится он,   и внезапно останавливался и начинал вспоминать, как они когда то жили под Лугой (где у Карташева болел живот), так что нетрудно было догадаться, что чудный край для него мог быть только один на свете. Она сказала мне после его смерти, что они не расставались никогда и пятьдесят два года были вместе, и на мой вопрос, есть ли у нее от него письма, ответила: Какие же могут быть письма, если не расставались ни на один день Помню, как на его отпевании в русской церкви на улице Дарю она стояла, покачиваясь от слабости на стройных ногах, положив руку на руку Злобина, и он, прямой и сильный и такой внимательный к ней, неподвижный, как скала, стоял и потом повел ее за гробом. И как года через полтора на деньги французского издательства был на могиле Д.С. поставлен памятник, с надписью: Да приидет Царствие Твое!, и каждый раз, когда я бывала на его могиле, я слышала его голос, слегка картавящий на обоих р, восклицающий это заклинание, в которое он вкладывал особый, свой смысл. И потом пошла на убыль ее умственная сила. В 1944 году она призналась мне, что ничего не понимает в событиях, и чувствовалось, что уже ничего не надо объяснять, все равно ничего не дойдет до нее. Она много и часто кричала по ночам, звала его, мучилась приближением смерти, вся высохла, стала еще хуже видеть и слышать и нянчилась со своей полупарализованной рукой. А когда, маленькая и сморщенная, лежала в гробу, кое кто из пришедших на панихиду переглядывался и говорил:   Прости Господи, злая была старушенция. Ее гроб опустили в могилу на его гроб, и в памяти моей они сливаются вместе, словно одно существо в двух аспектах, словно голос, поющий длинную песню под аккомпанемент, и то она поет, а он аккомпанирует, то (пожалуй, чаще) он поет, а она следует за ним. В длинной (еще, вероятно, российской) бобровой шубе и бобровой шапочке, все меньше ростом с каждым годом, он берет ее под руку (и кто за кого держится   неизвестно). На ней потертая меховая шуба рыжего меха, красная или розовая шляпа,   как она любила эти тона, от розового до кирпично го, от ярко красного до темно рыжего! Она осторожно выступает на своих острых, высоких каблуках. Они идут гулять в Булонский лес. Они возвращаются. В темной квартире здесь и там зажигаются лампы, старенькая мебель, книжные полки, ее шитье, его бумаги   все на месте. Начинается вечер. Я прихожу и сажусь подле нее на диван. Она любит задавать мне вопросы, чтобы смутить меня, но я не часто смущаюсь. Иногда я чувствую, что все это только игра, умышленная, чтобы узнать у меня не ответ на загадку, а узнать меня самое. Допрос. Она часто удивляется мне, моей прямоте, бесстрашию, откровенности, тому, что я так много принимаю в жизни, и тому, что совершенно перестала смущаться и ее, и Д.С. Потом мне кажется, что я все получила от них, что могла получить, что мне видно их дно, и я на несколько лет отхожу от них и во время войны опять возвращаюсь, когда вокруг них в Париже остается так мало людей. Но я уже не вхожу в гостиную и не сажусь с ней на диван. Я поднимаюсь по черной лестнице, вхожу в кухню и долго смотрю, как Злобин моет посуду, скребет кастрюли, вытирает вилки и ножи. И мы с ним тихо разговариваем. Там, в гостиной, очень холодно, и Д.С. лежит, укрывшись пледом, а она сидит с ним, и я боюсь потревожить их. И у меня отчетливое впечатление, что они оба доживают, а не живут, что они оба тают, постепенно уходят. И когда я получаю однажды телеграмму (в утро Перл Харбора): Merejkov sky decede..., мне кажется, что это плавное завершение чего то, чему пора было завершиться, что это естественно, а ее четыре года существования без него неестественно, ненужно, мучительно и для нее, и для других. В последние месяцы своей жизни она иногда говорила (в 1945 году) о событиях, но всегда заканчивала одним и тем же:   Я ничего не понимаю. В этом ничего не понимаю для меня все больше и больше звучал отказ от жизни, безнадежная пропасть между человеком и миром, смерть, а не жизнь.   Я стараюсь понять, но не могу понять. Объясните... В этом стараюсь и объясните не было содержания: стена все росла между нею и всем остальным и в конце концов отделила ее навеки. А как она властвовала над всеми, когда в центре гостиной Винаверов (или Цетлиных) ее чуть скрипучий голос покрывал другие голоса или когда говорил Д.С. и она выжидала момент, чтобы напасть на него, или поддержать его, или вступить в разговор между ним и его оппонентом. Как она властвовала над людьми, и как она любила это, вероятно, превыше всего, любила эту власть над душами, и все ее радости и мученья были, я думаю, связаны именно с этим властвованием: над маленьким, неизвестным поэтом (Штейгер написал ей письмо, и она смеялась над ним), над которым она расправляла свои черные крылья, чтобы ловчее клюнуть его; над редакторами журналов, нарастившими себе толстую кожу, у которых она отыскивала чувствительные места, чтобы до крови царапнуть их. Бунин бывал с ней настороже, но, конечно, ему редко удавалось победить ее в споре. Пленительная, старомодная примитивность Бунина забавляла ее и давала ей озорное желание спорить с ним в своем собственном ключе, потому что его   житейский, элементарный, двухмерный, бытовой   ключ был ей смешон, а Д. С чу скучен. Он так и говорил:   Мне Бунин скучен. Но она считала, что скучных людей вообще нет и что Бунин забавен, забавен для нее, во всяком случае, потому что если его нельзя переубедить или переделать, то его, во всяком случае, можно удивить. Как я любила его стиль в разговоре, напоминавший героя Села Степанчикова, Фому Фомича Опискина: называйте меня просто ваше превосходительство, и его крепкое рукопожа тие, разговоры о дворянских родинках и дворянских ушах и вообще обо всем дворянском   я такого, конечно, не слыхала никогда даже от дедушки Караулова! Здесь было что то древнее, феодальное, а ему вместе с тем всегда хотелось быть с молодыми, быть самому молодым. Как я любила его рассказы (взятые готовыми из старых повестей) о собаках   муругих, брудастых, которые опсовели, которые заложились, полвопегие, подуздые; о трактирах на главной орловской улице поди, проверь их, вероятно, половина выдумана вот сейчас, на месте, а все вместе   чудо как хорошо! Но, конечно, орловские вывески и полвопегие, опсовевшие псы ничего не говорили Д. С чу. И не удивительно, что ему от всего этого бывало скучно. Бунин стоял внизу у лифта, на лестнице, в доме Цетлиных, когда мы вошли. Ходасевич познакомил нас. Бунин не хотел входить в лифт, на днях где то лифт едва не раздавил его: он шагнул в пустую клетку, а лифт в это время спускался и кто то вытащил его, и он теперь боялся лифтов. Мы поднялись пешком. Если Зинаида Николаевна и Дмитрий Сергеевич при первом знакомстве учиняли собеседнику некий экзамен (како веруеши), то Бунин делал это совсем по другому: не како веруеши, а какое я на тебя произвожу впечатление А ну еще А это как Он немного тянул слова (по барски или по московски Или как у нас, в Белевском уезде) и все время, когда говорил, взглядывал на меня, стараясь прочитать в моем лице впечатление, которое он на меня производит. Бывало у него это с мужчинами, с женщинами, с литераторами и нелитераторами, но особенно ярко было это заметно с женщинами литераторами. В первый же вечер знакомства со мной он рассказал мне, какой случай произошел с ним однажды в молодости. Рассказ начинался, как первый рассказ в Темных аллеях, только барин был молодой и приехал в избу к молодой бабе. Входит барин в избу, видит   крепкая, грудастая молодайка одна. Он в восторге от предстоящих возможностей. Готов уже взять ее за грудь и замечает, что она на все согласна. И вдруг с полатей раздается старческий дребезжащий голос: Тетя Настя, я усрался. Барин (то есть Бунин) выскочил из избы, вскочил на лошадь и пустил ее галопом.
1   ...   14   15   16   17   18   19   20   21   ...   40