Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Берберова Нина Курсив мой




страница15/40
Дата06.07.2018
Размер6.84 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40
У меня долго хранилась одна фотография   это была встреча Нового, 1923 года в Саарове. На фоне зажженной елки, за столом, уставленным закусками, стаканами и бутылками, сидят Горький, Ходасевич, Белый, все трое в дыму собственных папирос, чувствуется, что все трое выпили и напустили на себя неподвижность. Слева, сложив руки на груди, очень строгая, в закрытом платье, М.Ф.Андреева, Шкловский, беззубый и лысый, чье остроумие не всегда доходило в этом кругу, актер Миклашевский, снимавший группу при магнии и успевший подсесть под самую елку и от того полупрозрачный. Максим, его жена, Валентина Ходасевич и я, размалеванные под индейцев. Негатив был на стекле, и Горький, когда увидел фото, велел разбить его: фотография была стыдной. Единственная уцелевшая карточка была выкрадена из моего архива она, может быть, еще и сейчас гуляет по свету. В эти годы Горький писал мне: [Сааров] 22 февраля [19]23. Нина Николаевна! Разрешите просить Вас перевести прилагаемую статейку Элленса; ее надо тиснуть в первый № ( Беседы), и тогда мы будем у Христа за пазухой! Очень прошу! Всего доброго. А.Пешков [Сааров. Весна 1923 г.] Нина Николаевна Вы извините мне [!], если я укажу Вам на некоторые штрихи стихов Ваших, не очень удачные, на мой взгляд И   примите во внимание, что я рассматриваю стихи, как реалист, как человек, стремящийся к точности. Читая: птицы, вдруг поверя непогоде, взлетают вверх и ищут облаков   я говорю себе: это не так, это не точно: перед непогодой птицы, даже морские чайки, прячутся, и вообще у них нет причины искать облаков; и ищут звучит не хорошо. Выплюнув табак   непонятно: зачем бы Табак жуют преимущественно во время работы. Прилагательное лихой умаляет ураган, явление грандиозное. К красоткам   трудно произносится. С восставшей к трубам   почему к трубам, а не в небо, к небу Вот каковы мои замечания. В общем же стихи Ваши очень нравятся мне. А.Пешков [1924] Многоуважаемая Берберини! В благодарность за милое письмо Ваше искренне желаю Вам сплясать гопака с Ольденбургом, С.С. и какой нибудь отчаянный фокстрот с Зиновием Гржебиным. А стихи Ваши мне очень нравятся. Я бы, пожалуй, решился указать Вам на некоторые, по моему мнению профана  неловкости стиха, напр.. в Точильщике, первая строфа, рифмы идут   клочья   вдвоем, волчьи   днем, а вторая: точильщик   ножи, дружочек   покажи. Не нравится мне и бродяга   бедняга. Но стихотворение оригинально. Очень внушительно, фонетически правдиво звучит, шипит в нем злость: Нынче оба зубы волчьи Точим ночью, точим днем. И О портном хорошо, особенно   конец. В нем есть неловкие строки: Каждый пусть за угощенье Мне старинное споет, в нем не отчетливы рифмы. И Дым повис от табака неловко. И еще кое что. Но   сие есть техника, и с нею, я уверен, Вы сладите. Только не торопитесь! Очень прельщает меня широта и разнообразие тем, сюжетов в стихах Ваших. Я считаю это качество признаком добрым, он намекает на обширное поле зрения автора, на его внутреннюю свободу, на отсутствие скованности с тем или иным настроением, той или иной идеи. Мне кажется, что определение: поэт   эхо мировой жизни, самое верное. Конечно, есть и должны быть души, воспринимающие только басовые крики жизни, души, которые слышат лишь лирику ее, но Андрей Степаныч Пушкин слышал все, чувствовал все и потому не имеет равных. Пока   будем надеяться. Я думаю, Берберини, что Вы будете очень оригинальной поэтессой, и это меня чертовски радует. Да. Разве есть что нибудь лучше литературы искусства слова Ничего нет. Это   самое удивительное, таинственное и прекрасное в мире сем. Ну, и будьте здоровы! Пишите больше, а печатайте меньше... Пока, пока! Вы еще очень желтый птенец [было написано: цыпленок. Не хорошо! (Примеч. М. Горького)], но Вы   хорошая птица, не знаю какая, а хорошая! Крепко жму лапу. А.Пешков [Сорренто. 5 мая 1925 г.] 3. V. 25. Сталь, насколько я помню, рыжий. Ходасевич тоже сидел рядом с рыжей дамой. Что значит эта склонность к рыжим Сталь хочет прийти к Вам в гости Чувство дружбы понуждает меня предупредить Вас: у него страшная жена, у Сталя, если это московский адвокат Сталь. А мы священника поймали! Из Беневента. Розовый, веселый, играет на пианино Грига, ел пельмени и хохотал. А у нас была немецкая актриса, похожая на белую мышь, и немецкая художница, одетая цыганкой, потому что она любит Россию. Ей дали кусок пирога, а в начинке оказался гвоздь, она очень обрадовалась: Ах, я поняла, это для счастья,   сказала она; она говорит по русски, и даже муж у нее совершенно русский. Вообще у нас очень интересно и к тому же мобилизовано по случаю 1 го мая и на всякий иной случай. Спросите В.Ф., что делать с шестью томами Случевского Послать ему Прилагаю открытку. И вырезку из Правды. Я не понимаю ее,   ведь белуга то протухла Зачем же возить по улицам столицы 41 пуд тухлого рыбьего мяса Ночь не спал, все думал, но   ничего не понял. Спросите Мережковского: как он смотрит на этот странный факт Все, которые дома, кланяются В.Ф. и целуют Вас. Будьте здоровы, веселы. А.Пешков Ходасевич А дома то один я. Макс   в Неаполе, а Сол. и Тим. ушли в Сорренто. Каково (Примеч. М. Горького). [Сорренто. 20 июля 1925 г.] О, женщина, соблазненная грешною славой лицедейки американской Мери Пикфорд и тридневно пляшущая еретический фокстрот на улицах французского Вавилона подобно Саломее, родственнице известного изверга Ирода,   о, женщина, что же будет дальше Чью голову пожелаете видеть отделенной от шеи, чью Исполнив долг моралиста, перехожу к серьезному делу. Сообразно желанию Вашему, влагаю в письмо это фотографию домашнего изготовления, изображающую меня в достойном виде: отдаю честь Татиане Бенкендорф, девице, которая говорит басом и отлично поет эстонский гимн, слова коего таковы: Макс и Нина, Макс и Нина Ку ка ре ку, ква ква ква! Ой, самопойс... Замечательная девочка, равно, как и все другие, перечень которых прилагаю: Павел Бенкендорф   бас, Кира   сопрано, Илья Вольнов   тенор, Зоя Лодий   тоже сопрано и какое! Профессор Сергей Адрианов   не поет, а только сопровождает, Дейнеке   танцор и рассказчик на все темы. Федор Рамша гармонист, Исидор Кудрин   баритон. Сара Volnoff   иногда поет, но лучше, если молчит; Павел Муратов   сами знаете, сударыня!   Александр Каун американский профессор из Сан Франциско и Черниговской губернии, жена его совершенно круглая... ходит в платьях византийского стиля, лепит людей из глины, но еще хуже, чем это делал Бог; не поет, но порывается. О, Господи, Господи... Все прочие в нормальном состоянии, кроме Максима, который ходит на одной ноге, потому что разрезал другую о морское дно. Тимоша   молодец, она мужественно собирается сделать меня дедушкой. Ох, пора! Мария Игнатьевна в кольце круга своих детей   изумительна. По вечерам все играют на дворе в различные игры, а я обязан, стоя у ворот, кричать: Warum den   или der nicht По русски это будет: Варум ден нихт. Трудно мне, но   кричу. И то ли еще я делаю! Затем каждый обязан прыгать на одной ноге вокруг клумбы, среди которой торчит известная Вам пальма. Так и живем. Посещаем близлежащие острова, как то: Капри, Искию, Прочиду и т.д. В свободное время пишем роман, в пяти частях с прологом и эпилогом. Что будет! Пролог и эпилог изобретены т. Денисом Русским из Воронежа, а кольцо круга   известным литератором т. Алтаевым, из Москвы. Как изврлите видеть   все обстоит благополучно. Купчиха (В.М.Ходасевич, художница, племянница поэта ) пишет портрет Сары Вольной с растрепанной прической и Татьяну Бенкендорф с бантиками. Потом будет писать меня. В Минерву приехало стадо учительниц из Дании, сорок голов. У одной из них   три живота, два   по бокам и один посередине. Даже итальянцы изумляются. Русские же виллы Сорито совокупно просят кланяться Вам. Кланяюсь. Всего доброго. И успеха. Надо, все таки, стихи писать, милая Н.Н. 20. VII. 25 А.Пешков. А что же сказать об архивах Горького, собранных им за границей в двадцатых годах (точнее: 1921 1933) Неужели же мы так никогда и не узнаем правду о том, как и когда они были доставлены в Москву В мае 1933 года был, видимо, ликвидирован дом в Сорренто, и тысячи книг были упакованы, как и все вещи, принадлежавшие Горькому, его сыну, его невестке и двум его внучкам, так же, как и вещи, принадлежавшие Ивану Николаевичу Ракицкому, в то время жившему в доме как член семьи. Все это ушло в Москву. Но надо полагать, не весь архив, а только часть его. В этом архиве, кроме рукописей, записных книжек, черновиков, копий писем, договоров с издателями и многого другого, должна была находиться вся переписка Горького с советскими писателями, как жившими в СССР, так и приезжавшими за границу; переписка его с эмигрантскими писателями (Ходасевич, Осоргин, Слоним, Вольский, Мирский и др.); обширная переписка с эмигрантскими общественными деятелями, близкими Горькому еще до революции, как, например, Кускова; переписка с иностранцами, побывавшими в России в эти годы или сочувствующими советскому строю, и, наконец, письма крупных советских людей, членов партии и правительства, Бухарина, Пятакова, некоторых советских послов в европейских столицах. Здесь, как всякий понимает, была и критика Сталина, и критика режима, и эти документы Горький вряд ли повез в Россию. Он, если верить одному осведомленному лицу, передал их на хранение человеку, наиболее ему близкому (в Россию с ним не поехавшему), который и увез эту часть архива в Лондон. Была ли она в тридцатых годах привезена или отослана в Москву, как ходят слухи Или она была доставлена позже, как об этом сообщается во втором томе Краткой литературной энциклопедии Если письма Бухарина, Пятакова и других были в России уже в тридцатых годах, то Сталин не мог с ними не ознакомиться. Через два месяца после смерти Горького (до сих пор не объясненной) начались московские процессы. Сейчас, начиная с 1958 года, эти документы частично печатаются, с примечанием: Подлинник находится в архиве Горького в Москве. Подробного описания этого архива до сих пор нет. Были ли письма казненных большевиков своевременно уничтожены Или они сохраняются И что сталось с сотнями писем П.П.Крючкова, по которым можно проследить, как по календарю, всю жизнь Горького за границей Крючков был подвергнут пыткам и расстрелян   в этом сомнения нет. Но теплые слова о нем начинают появляться здесь и там в мемуарной литературе. Шкловский в то время (1923 год) писал свое покаянное письмо во ВЦИК. за ним гонялись, как за бывшим эсером, жена ею сидела в тюрьме заложницей, он убежал из пределов России в феврале 1922 года и теперь просился домой, мучаясь за жену. Шкловский между Белым и Ходасевичем был человеком другого мира, но для меня в нем всегда ярко горели талант, живость, юмор; он чувствовал, что его жизнь в Германии бессмысленна, но он не мог предвидеть своего будущего, того, что его заморозят в Советском Союзе на тридцать лет (и разморозят в конце пятидесятых годов). Он пережил всех своих друзей, жив и сейчас, но от живости и юмора в нем осталось мало, судя по его писаниям последнего периода. Систематически мыслить и связно писать он никогда не умел, академическая карьера была не по нем, как это оказалось у его соратников, Тынянова, Томашевского, Эйхенбаума и других. Его судьба загубленного человека   одна из самых трагических. На Западе, среди славистов, его знают и ценят больше, чем его знают и ценят сейчас в России. Шкловский был круглоголовый, небольшого роста, веселый человек. На его лице постоянно была улыбка, и в этой улыбке были видны черные корешки передних зубов и умные, в искрах, глаза. Он умел быть блестящим, он был полон юмора и насмешки, остроумен и подчас дерзок, особенно когда чувствовал присутствие важного лица и надутой знаменитости или людей, которые его раздражали своей педантичностью, самоуверенностью и глупостью. Он был талантливый выдумщик, полный энергии, открытий и формулировок. В нем бурлила жизнь, и он любил жизнь. Его Письма не о любви и другие книги, написанные о себе в эти годы, были игрой, он забавлял других и сам забавлялся. Он никогда не говорил о будущем   своем и общем, и, вероятно, подавлял в себе предчувствия, уверенный (во всяком случае, снаружи), что все образуется   иначе он бы не уехал обратно: на Западе он один из немногих мог осуществить себя полностью   Р.О.Якобсон, близкий ему человек, конечно, помог бы ему. Но вопрос жены не давал ему покоя. Выдумки его иногда кончались плохо: однажды он позвал меня на обед к художнику Ивану Пуни и его жене, художнице Ксане Богуславской. Они решили пообедать по советски, сделать маленький опыт и посмотреть, выйдет ли что нибудь из этого: на первое была подана селедка   воблы в Берлине не оказалось, твердая, как дерево, которую сперва отбили. На втрое на стол была принесена пшенная каша. В нее влили немного постного масла (маленький компромисс, объяснил Шкловский). Мы пожевали селедку, а потом, грустно глядя на горшок с кашей, почувствовали, что есть ее не можем. И пришлось нам пойти в пивную на угол, где мы заказали сосиски, квашеную капусту и пиво. Не вышло,   говорил потом Виктор Борисович,   отвыкли. Подлец человек! Иногда в те месяцы в Сааров приезжал Н.А.Оцуп. Этот, конечно, никогда не думал возвращаться; он остался на Западе и в памяти моей живет как пример стремительного ущерба всех своих способностей. Его оскудение остается для меня загадкой. Лучшие свои стихи он написал в двадцатых годах, все, что он написал впоследствии, было тронуто каким то странным тлением, каким то грустным неумением развиться, все было слишком вяло, слишком длинно, нравоучительно, как старомодная басня. Исчезла музыкальность, начисто ушли силы воображения, моралью был задавлен элемент игры. Это был человек, встречи с которым в течение двадцати лет мне всегда были тягостны, словно он искусственно хотел быть чем то, чем быть не мог, и это напряжение чувствовалось в нем постоянно, а с ним и обида на мир, и осуждение этого нашего порочного мира, в котором ему когда то дышалось так хорошо. Быть может, личная судьба помешала ему быть тем, чем он обещал стать еще в Петербурге, когда писал про рыбачку Эдди, или в Берлине, когда писал свою прелестную поэму Встреча (1928 год), испорченную концом, где было столько очаровательных мелочей, или цикл стихов о любви из второй книги В дыму, которые, раз прослушав, легко было запомнить на всю жизнь: Ты головой встряхнешь, и на ветру блеснет Освобожденный лоб, а злой и нежный рот Все тени на лице улыбкой передвинет И, снова омрачась, внимательно застынет. Какая точность в передаче видимого! Какая свобода! Но он, кажется, позже стыдился их, и девизом его стало без бога ни до порога. Эти любовные стихи даже не вошли в его посмертную книгу (1961 год) отвергнутые кем Им самим или тем человеком, который распорядился его наследием Б.Л.Пастернака я в Саарове не помню, но хорошо помню его в Берлине. Он принадлежал к той группе людей, о которых я сказала, что Горький был начисто вне круга их литературных интересов. В Берлине он довольно часто приходил к нам, когда бывал и Белый. Я тогда мало любила его стихи, которые теперь ценю гораздо выше, чем его неуклюжий, искусственный и недоработанный роман, чем его поздние стихи о Христе, Магдалине и вербной субботе. Ходасе вич и Белый слушали его сочувственно и внимательно. Он казался мне не очень интересным, потому что и тогда, и после производил впечатление талантливого, но не созревшего человека. Таким остался он до конца своей жизни, но этот грех почти всегда можно простить, если есть что то другое, за что его можно прощать. Я в то время во многих его стихах (которые сейчас мне кажутся простыми, только перегруженными не до конца продуманными метафорами) не могла добраться до сути. Однажды Белый пожаловался Ходасевичу, что он с трудом добирается до сути и, когда добирается, суть оказывается совсем неинтересной. Ходасевич согласился с ним и между прочим сказал, что они (футуристы и центрофугисты) часто подчеркивают, что живут в динамическом мире, в особом динамическом времени, а тратить время на расшифровку их неинтересных и интеллектуально элементарных стихов приходится так много, что тут получается противоречие.   И ничего за это не получаешь!   закричал Белый посреди Виктория Луизаплатц (мы шли ночью с какого то литературного собрания, на котором Пастернак читал стихи, еще затемняя их своим очень искусственным чтением), так что голос Белого ударился о темные дома, и эхо берлинской площади гулко ему ответило, что привело его в восторг. Впрочем, хотел ли Пастернак сам, чтобы люди добирались до сути его стихов Теперь я думаю, что эти усилия понять до конца строфу за строфой были совсем и не обязательны   в его поэзии строфа, строка, образ или слово действуют внесознательно, это в полном смысле не познавательная, но чисто эмоциональная поэзия через слух (или глаз) что то трепещет в нас в ответ на нее, и копаться в ней совершенно не нужно. Вот комната она названа коробкой с красным померанцем, вот весна   пахнущая выпиской из тысячи больниц, вот возлюбленная, как затверженная роль провинциального трагика, разве этого недостаточно Этого много, слишком много! Здесь есть гений, и мы благодарны ему. Здесь есть высокое косноязычье   и мы принимаем его. В берлинские месяцы Пастернак был в своем первом периоде. Между первым и третьим (стихи доктора Живаго) был у него второй: характерная смесь Рильке и Северянина, отмеченная некоторой долей графомании, легкостью отклика на весну, лето, осень, зиму, листо пад, одиночество, море и т.д., словно написаны стихи на заданную тему   чего никогда не было у Есенина и что Маяковский возвел в прием, как результат социального заказа, и, тем самым,   остранил. Позже, уже в Париже, я знала ту, которая теперь упоминается во всех биографиях Пастерна ка и о которой есть строки в Охранной грамоте: две сестры Высоцкие, из которых старшая была первой любовью Пастернака, когда ему было четырнадцать лет и которую позже он встретил в Марбурге, где жил студентом (летом 1912 года). Он сделал ей предложение, и она тогда отказала ему. Он страдал от неразделенной любви и начал писать стихи день и ночь (но главным образом о природе). В Париже она была уже замужем, когда я знала ее. Обе сестры почему то весьма непочтите льно назывались Бебка и Решка. Решка была старшая, тоненькая, рыженькая, в веснушках. Вторая, с которой я была ближе знакома, иногда называлась Бебочка   она была очень хороша собой, с прекрасными глазами, строгим профилем и женственными движениями. Пропасть разделяла меня с ней   она жила в светской, буржуазной среде, выезжала, но почему то, когда мы встречались, мы всегда были рады друг другу: я чувствовала в ней и прелесть ее, и душевную мягкость. Она тоже была с сестрой в Марбурге, когда случился разрыв Решки с Пастернаком. Темноты в его стихах   именно потому, что они в стихах   теперь меня уже давно не беспокоят, но что сказать о его статьях, письмах, ответах на анкеты, его интервью Теперь кажется, что эти темноты были созданы им нарочно, чтобы настоящую мысль спрятать подальше, прикрыть, закамуфлировать: в статье Черный бокал (1916), в письмах к Горькому (1921 1928), в анкете по поводу постановления компартии о литературе (1925), в Минской речи (1936) немыслимо добраться до существа дела, все обрамлено виньетками отвлеченных слов, не имеющих никакого отношения к главной теме, этот стиль соблазнительно назвать советским рококо   он, конечно, ни Горькому, ни читателям анкеты не мог быть понятен. А что если это не камуфляж А что если такими виньетками годами шла мысль Пастернака, пока он не нашел для себя новый способ думать, которым и воспользовался в Докторе Живаго Этот метод Живаго выдуман не им: он был в расцвете в русской литературе до эпохи символизма. Третью сторону его мышления   уже не рококо, но и не стиль восьмидесятых годов прошлого века   отражает его переписка с Ренатой Швейцер. Каждому, кто любит Пастернака, необходимо прочитать переписку его с племянницей д ра Альберта Швейцера, вышедшую в 1964 году в оригинале, по немецки. В этой небольшой книжке (история знакомства, письма его, отрывки писем Ренаты и история ее поездки к нему в Переделкино) Пастернак отражен полностью   и во всей своей неизменности. Даже его лицо на фотографии осталось почти прежним   лицо подростка (как было замечено иностранными журналистами). После чтения этой переписки несомненно одно: его молодая поэзия, от которой он более или менее отрекся в старости, была в его жизни не более как прекрасной и, может быть, даже гениальной случайностью. Есть что то захлебывающееся, идущее от второстепенных немецких романтиков и наших слезливых идеалистов типа Огарева в тоне писем семидесятилетнего Пастернака (и влюбленной в него шестидесятилетней Ренаты Швейцер, называющей его мой Боря), в то же время напоминающее его таким, каким он был сорок лет тому назад: растерянного, восторженного, запутавшегося в себе самом, в о! и ах! своего эпистолярного стиля, признающегося, что не в силах перевести дыхания от радости при получении письма Ренаты. Вот он говорит ей о слиянии их душ, вот   о передаче своих чувств ей на расстоянии, вот о погоде   в связи с ожиданием ее приезда как отражении собственных эмоций. Вот она описывает его: в пасхальное воскресенье они гуляли по улицам и он христосовался со всеми встречными знакомыми и незнакомыми; после того как он познакомил ее с женой, он повел ее к О.Ивинской, сказав: Я завоевал ее (Зину), добился ее... а теперь пришла другая. Зина   идеальная мать, хозяйка, прачка. Но Ольга страдала за меня... Время от времени от избытка чувств (пишет Рената) они смотрели друг на друга и глотали слезы в молчании. Может быть, дар вечной молодости не дал ему созреть Еще в Берлине, несмотря на то, что ему было за тридцать, он выглядел юношей. Он тогда то появлялся на горизонте, то исчезал опять (он несколько раз в 1922 1923 годах выезжал из Москвы в Берлин и опять возвращался в Москву из Берлина). В 1935 году я опять встретилась с ним в Париже (он приезжал не то один, не то два раза). До этого года он много печатался, его библиография занимает в Мичиганском издании его стихов и прозы 30 страниц. В эти последние наезды он разошелся со своей первой женой, художницей Женей Лурье, и собирался жениться (или только что женился) на второй   Зинаиде Николаевне Еремеевой Нейгауз. Цветаева, которая его видала несколько раз (он ездил к ней в Медон), рассказывала, что он ходил по Парижу и все выбирал, какое бы купить новой жене платье. Да какое же вы хотите платье   спросила его Цветаева.   Такое, какое носят красавицы,   ответил он. Марина Ивановна смеялась, рассказывая это, и добавляла, что на вопрос: а какая же все таки эта новая жена   Пастернак отвечал:   Она   красавица. Если можно облегченно вздохнуть, услышав, что Гоголь сжег вторую часть Мертвых душ (ее не столь легко было бы предать забвению, как Выбранные места,   впрочем, и это потребовало более полувека), то несомненной удачей в современной русской литературе является тот факт, что Пастернак не успел закончить свою пьесу трилогию Слепая красавица. То, что мы знаем о ней, заставляет думать, что это была бы вещь ни в какой мере недостойная его пера. Три поколения должны были быть выведены в ней, и большое место должно было быть отведено спорам об искусстве крепостного человека Агафонова и... Александра Дюма. Изнасилование, кража фамильных драгоценностей, убийства, ослепление крепостной девушки   таковы темы первой части. Но, к счастью, и она осталась недописанной   если верить рассказам людей, бывавших у Пастернака в последний год его жизни. Когда мы выехали 4 ноября 1923 года в Прагу, Марина Ивановна Цветаева уже давно была там. Мы не остались в Берлине, где жить нам было нечем, мы не поехали в Италию, как Зайцевы, потому что у нас не было ни виз, ни денег, и мы не поехали в Париж, как Ремизовы, потому что боялись Парижа, да, мы оба боялись Парижа, боялись эмиграции, боялись безвозвратности, окончательности нашей судьбы и бесповоротного решения остаться в изгнании. Кажется, нам хотелось еще немного продлить неустойчивость. И мы поехали в Прагу. Вот пражский календарь из записей Ходасевича:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   40