Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Берберова Нина Курсив мой




страница14/40
Дата06.07.2018
Размер6.84 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   40
  ...пятнами Ваших мыслей, уносивших меня улыбками в голубое небо раздумий. Вечером он приносит черновик ответа для перевода на французский язык. Там написано, что мир за последние сто лет шагнул к свету, что в этом приближении к свету идут рука об руку все достойные носить имя человека. Среди них в первых рядах идет Панаит Истрати, о котором Вы мне писали, дорогой Друг и Учитель, и которого адрес я убедительно прошу Вас мне прислать в следующем письме. Иногда   раз в год приблизительно   Роллан присылал Горькому свою фотографию. Перевести на русский язык надписи, которые он на них делал, было еще труднее, чем его письма. Мы это делали все вместе, собравшись в комнате Максима. Максим по всегдашней своей привычке в раздумье ел свою нижнюю губу. Первая немецкая зима сменилась второй   хоть и в Чехии протекала она, но в самом немецком ее углу, в мертвом, заколоченном не в сезон Мариенбаде. Мы поехали туда за Горьким из Праги. И тут уже прекратились всякие наезды   своих и чужих,   в полном одиночестве, окруженный только семьей или людьми, считавшимися ее членами, Горький погрузился в работу: в то время он писал Дело Артамоновых. Он вставал в девятом часу и один, пока все спали, пил утренний кофе и глотал два яйца. До часу мы его не видели. Зима была снежной, улицы были в сугробах. Гулять выходили в шубах и валенках, все вместе, уже в сумерках (после завтрака Горький обыкновенно писал письма или читал). По снегу шли в сосновый лес, в гору. Где то в трех километрах происходили лыжные состязания, гремела музыка, туда мчались фотографы, журналисты. Мы ничего этого не видели. С ноября месяца в городе начались приготовления к рождеству, и мы тоже затеяли елку. Развлечений было немно го, а Горький их любил, особенно когда усиленно работал и ему хотелось перебить мысли чем нибудь легким, нескучным. Елка удалась настоящая, с подарками (у меня до сих пор цела шкатулка кипарисового дерева с инкрустациями), шарадами, даже граммофоном, откуда то добытым. Но главным развлечением той зимы был кинематограф. Один раз в неделю, по субботам, за ужином, Горький делал хитрое лицо и осведомлялся, не слишком ли на дворе холодно. Это значило, что сегодня мы поедем в кинематограф. Сейчас же посылали за извозчиком   кинематограф был на другом конце города. Никто не любопытство вал, что за фильм идет, хороший ли, стоит ли ехать. Все бежали наверх одеваться, кутались во все, что было теплого, если была метель; и вот парные широкие сани стоят у крыльца гостиницы Максхоф (а не Саварин, как сказано в Краткой литературной энциклопедии), мы садимся   все семеро: М.И.Будберг и Горький на заднее сиденье, Ходасевич и Ракицкий на переднее, Н.А. (по прозванию Тимоша, жена Максима) и я   на колени, Максим   на козлы, рядом с кучером. Это называется выезд пожарной команды. Лошади несли нас по пустым улицам, бубенчики звенели, фонари сверкали на оглоблях, холодный ветер резал лицо. Езды было минут двадцать. В кино нас встречали с почетом   кроме нас, почти никого и не бывало. Мы, совершенно счастливые и довольные, садились в ряд, и все равно было, что нынче показывают: Последний день Помпеи, Двух сироток или Макса Линдера   на обратном пути нам было так же весело, как и на пути туда. В ту зиму (1923 1924 года) все постепенно отступило перед работой. Дело Артамоновых подвигалось, разрасталось, захватывало Горького все сильней и постепенно оттесняло все другое, и даже померк его интерес к собственному журналу (Беседе)   попытке сочетать эмигрантскую и советскую литературу, из которой ничего не вышло. Работа не давала Горькому увидеть, что, в сущности, он остается один на один с самим собой, никого не объединив. Он ждал визу в Италию. Она пришла весной, с точным указанием не поселяться на Капри (где его присутствие могло возбудить какие то смутные политические страсти, по прежним воспоминаниям), и Горький переехал в Сорренто   последнее место его заграничного житья(отсюда в 1928 г он поехал в СССР, а 17 мая 1933 г переехал туда окончательно). Осенью 1924 года мы последовали за ним. Последнее место его независимости, его свободной работы над тем, что ему хотелось писать. Ленина больше не было. Его воспоминания об Ильиче были первым шагом к примирению с теми, кто был сейчас на верху власти в Москве. Он поедет туда очень скоро,   сказала я как то Ходасевичу.   В сущности, даже непонятно, почему он до сих пор не уехал туда. Но Ходасе вич не был согласен со мной: ему казалось, что Горький не сможет переварить режима, что его удержит глубокая привязанность к старым принципам свободы и достоинства человека. Он не верил в успех тех, кто в окружении Горького работал на его возвращение, мне же казалось, что это случится скорее, чем они предполагают. Сорренто оказалось последним местом, где он мог писать иногда несозвучно и говорить вслух, что думает, и последнее место, куда он приехал относительно здоровым, тут, на берегу моря, в доме, из которого был виден Неаполи танский залив, с Везувием и Искией, я впервые увидела его в болезни   и эта болезнь сильно состарила его. Доктор был привезен из Неаполя и определил сложную простуду с бронхитом. Боялись воспаления легких   всю жизнь и он сам, и близкие его боялись этой болезни, сведшей Горького в могилу (по первой официальной версии). Прописаны были припарки из горячего овса на грудь и спину. Н.А.Пешкова и я одинаково неопытны были в таком лечении. М.И.Будберг была тогда в отъезде. За ширмами в огромном своем кабинете на узкой высокой кровати Горький лежал и кашлял, красный от жара (и от этого еще более рыжий), молча наблюдая за нами, а мы старались действовать быстро и ловко: чтобы овес не остыл, мы накладывали его суповыми ложками на клеенку и завертывали в эту клеенку худое лихорадив шее тело, бинтуя длинным, широким бинтом.   Очень хорошо. Спасибо,   хрипел он, хотя все совсем не было хорошо. В камине потрескивали оливковые ветки, тени бегали по стенам и потолку. Ночами мы дежурили у постели Горького по очереди. Наутро опять приезжал доктор. Горький не был мнителен и лечиться не любил.   Ох, оставьте меня, оставьте,   говорил он,   скажите этому господину, чтобы он убирался домой.   Что изволит говорить великий писатель   почтительно спрашивал доктор.   Переведите ему, что он может убираться ко всем чертям. Я и без него выздоровею,   бормошл Горький. Он выздоровел скорее, чем мы думали. С обвязанным горлом, с сильной проседью в чуть поредевшем ежике опять он налаживал свой день, свою работу. Здесь не было ни елок, ни кино, зато была Италия, которой он наслаждался каждую минуту своего в ней пребывания. Каприйские воспоминания еще прочно жили в нем:   Я покажу вам... я свожу вас...   говорил он, но все меняется, и эти места, как все, переменились со времени войны: прежних уличных певцов он так и не мог найти, новые же пели модные американские песенки, а тарантеллу на площади городка перед кафе танцевали теперь дети, обходившие потом с тарелкой приезжих туристов. В январе бывали дни, когда все четыре окна его кабинета были открыты настежь. Он выходил на балкон. Внизу в саду раздавались голоса: Максим в тот год завел мотоциклетку и возился с ней. Выносливая машина с тремя пассажирами (двое в колясочке, третий   на седле) летала через холмы   в Амальфи, в Равелло, в Граньяно. Горький от предложения прокатиться только отмахивался: к быстроте передвижения у него появился страх. Отвращение, между прочим, было у него и ко всякого рода наркотикам. Он много курил, иногда любил выпить, но заставить его принять пирамидон или выдержать в дупле зуба кокаин было невозможно. Он какие то мучительные операции проделывал над собой и был необычайно терпелив ко всякой боли. Он любил рассказывать на прогулках про Чехова, про Андреева, про все то, что быстро уходило в прошлое. А в прошлое тогда уходила и пора Летописи, и пора Новой жизни. Но он не любил говорить о старых своих книгах   в этом он ничем не отличался от большинства авторов   и не любил, когда прежние его вещи вспоминали и хвалили. Упомянуть при нем о Песне о буревестнике было бы совершенно бестактно. Даже его рассказ О безответной любви, написанный под Берлином, отходил в прошлое,   вероятно, тому виной были Артамоновы, которых он дописывал в это время с таким увлечением. Вечером бывали карты, когда ранней итальянской весной выл ветер и лил дождь. Максим и я занимались нашим журналом. Не помню, как он возник и почему,   мы выпускали его раз в месяц, в единственном экземпляре, роскошном, переписанном от руки и иллюстрированном. Главной заботой Максима было, чтобы Горький давал в журнал неизданные вещи. Журнал был юмористический. И вот Горький смущенно входил в комнату сына, держа в руке лист бумаги.   Вот я тут принес стишок один. Может, подойдет   Нигде напечатан не был   Да нет, ей богу же, честное слово! Сейчас только сочинил.   А ну давай! Горький острить не умел. В стихах особенно. Помню такое четверостишие: В воде без видимого повода Плескался язь, А на плече моем два овода Вступили в связь. Максим акварелью иллюстрировал текст. В этом журнале было помещено мое первое произведение прозой: Роман в письмах. Письма писались от лица девочки лет двенадцати, которая жила в доме Горького, куда на огонек заходили Тургенев и Пушкин. Все вместе гуляли, и обедали, и играли в дурачки с Достоевским... Часто глядя на Горького, слушая его, я старалась понять, что именно держит его в Европе, чего он не может принять в России Он ворчал, получая какие то письма, иногда стучал по столу, сжимая челюсти, говорил:   О, мерзавцы, мерзавцы! Или:   О, дурачье проклятое! Но на следующий день опять его тянуло в ту сторону и чувствовалось, что и мелкие, и крупные несогласия могут сгладиться. Слишком многое было ему чуждо, а то и враждебно, в новой (послевоенной) Европе, слишком велика была потребность в целостном мировоззрении, которое еще двадцать пять лет тому назад он получил от социал демократии (не без помощи Ленина) и без которого не мог представить себе существования. И становилось ясно: только на той стороне существуют люди, в основном схожие с ним, только там он убережет себя от забвения как писателя, от одиночества, от нужды. Страх именно там потерять читателя все рос в нем, он с тревогой слушал речи о том, что там теперь начинают писать под Пильняка, под Маяковского. Он боялся, что он вдруг окажется никому не нужен. Дело Артамоновых он едва дописал, как сейчас же захотел прочесть его нам,   первая часть романа была окончена, две следующие написаны лишь вчерне (потом он переделал и испортил их). Странным может показаться, что он решил прочесть роман целиком вслух, он читал его три вечера подряд, до хрипоты, до потери голоса, но, видимо, это было нужно не только для того, чтобы увидеть наше впечатление, но и для того, чтобы он сам мог услышать себя. В углу за столом сидел он, в золотых очках, делавших его похожим на старого мастерового. Свет падал на рукопись и руки. В довольно большом расстоянии от него, у потухшего камина, на диване, прислонившись друг к другу, крепко спали Максим и его жена   больше часа они чтения не выдерживали. М.И.Будберг, Ракицкий, Ходасевич и я сидели в креслах. Собака лежала на ковре. Ничем не занавешенные окна блестели чернотой. Огни Кастелламаре переливались на горизонте, огненная лесенка Везувия сверкала в небе. Изредка Горький глотал воду из стакана, закуривал, все чаще к концу вынимал платок и вытирал взмокшие от слез глаза. Он не стеснялся при нас плакать над собственной вещью. Вот отрывок стихов, написанных в те дни об этих вечерних чтениях: ...Вчера звезда В окне сияла надо мной, И долго под окном вода Играла в тишине ночной. Зияла над заливом темь, А в комнате нас было семь. ................................... Перед камином пес лежал, Горели свечи в колпаках, Оконных стекол и зеркал Сверкали плоскости впотьмах, И отражались здесь и там: Лицо, рука, и пополам Разрезанный широкий стол, И итальянский пестрый пол, На чем то одинокий блик, И скошенная полка книг. В Деле Артамоновых были и есть   несмотря на последующие поправки очень сильные, замечательные страницы, в целом роман этот закончил собой целый период горьковского творчества, но был слабее того, что было Горьким написано в предыдущие годы. Эти годы, между приездом его из России в Германию и Артамоновыми, были лучшими во всей творческой истории Горького. Это был подъем всех его сил и ослабление его нравоучи тельного нажима. В Германии, в Чехии, в Италии, между 1921 и 1925 годом, он не поучал, он писал с максимумом свободы, равновесия и вдохновения, с минимумом оглядки на то, какую пользу будущему коммунизму принесут его писания. Он написал семь или восемь больших рассказов как бы для себя самого, это были рассказы сны, рассказы видения, рассказы безумства. Артамоновы оказались схождением с этой плоскости вниз, к последнему периоду, который сейчас читать уже очень трудно. Из советских критиков, кажется, ни один не понял и не оценил этого периода, но сам Горький чувствовал, что стал писать иначе: в одном письме 1926 года он признался, что стал писать лучше (Литер, наследство, кн. 70). Весь этот период (двадцатые годы), несомненно, содержит вещи, которые будут жить, когда умрут его ранние и поздние писания. Почему эти годы оказались для него такими Легкий ответ: потому что он жил на Западе и был свободен от российских политических впечатлений, потому что ему не диктовали и он был сам по себе. Но не только в этом дело: был   после революционных лет   отдых в комфорте и покое, была личная жизнь, которая не мучила, а остановилась на счастливой точке, был момент его судьбы   без денежных забот, проблем, решений на будущее. Был момент судьбы, когда писатель остается наедине с собой, с пером в руке и настежь открытым сознанием. Он приехал в Европу, как я уже сказала, сердитый на многое, в том числе и на Ленина. И не только сердитый на то, что творилось в России в 1918 1921 годах, но и тяжело разрушенный виденным и пережитым. Один разговор его с Ходасевичем остался у меня в памяти: они вспоминали, как оба (но в разное время) в 1920 году побывали в одном детском доме, или, может быть, изоляторе, для малолетних. Это были исключительно девочки, сифилитички, беспризорные лет двенадцати пятнадцати, девять из десяти были воровки, половина была беременна. Ходасевич, несмотря на, казалось бы, нервность его природы, с какой то жалостью, смешанной с отвращением, вспоминал, как эти девочки в лохмотьях и во вшах облепили его, собираясь раздеть его тут же на лестнице, и сами поднимали свои рваные юбки выше головы, крича ему непристойности. Он с трудом вырвался от них. Горький прошел через такую же сцену, когда он заговорил о ней, ужас был на его лице, он стиснул челюсти и вдруг замолк. Видно было, что это посещение глубоко потрясло его, больше, может быть, чем многие прежние впечатления босяка от ужасов дна, из которых он делал свои ранние вещи. И что, может быть, теперь в Европе он залечивает некоторые раны, в которых сам себе боится признаться, и иногда (хотя и не следуя ненавистному ему Достоевскому) спрашивает себя   и только себя: стоило ли Смерть Ленина, которая вызвала в нем обильные слезы, примирила его с ним. Сентимен тальное отношение к Дзержинскому было ему присуще давно. Он стал писать свои воспоми нания о Ленине в первый же день, когда была получена телеграмма о его смерти (от Екатерины Павловны). На следующий день (22 января 1924 года) была в Москву послана телеграмма соболезнования. В ней Горький просил Е.П.Пешкову возложить на гроб Ленина венок с надписью Прощай, друг!. Воспоминания свои он писал, обливаясь слезами. Что то вдруг бабье появилось в нем в эти дни, потом пропало. Эта способность слезных желез выделять жидкость по любому поводу (грубовато отмеченная Маяковским) была и осталась для меня загадочной. В детерминированном мире, в котором он жил, слезам, кажется, не должно было быть места. В апреле 1925 года мы уехали. Накануне вечером я сказала ему, что самым главным в нем для меня была его божественная электрическая энергия. У Вячеслава Иванова,   засмеялась я,   она шла от Диониса. А у вас   А у вас   спросил он меня в ответ, не смеясь. Я напомнила ему его собственное выражение, кажется, это было в 1884 году, он где то разгружал баржу и, разгружая баржу, почувствовал полубезумный восторг делания. Я сказала ему, что это я хорошо понимаю, но, смущаясь, опять засмеялась.   Я смеюсь,   призналась я, когда он в ответ промолчал.   но я это говорю совершенно серьезно.   Я это чувствую,   сказал он, тронутый, и заговорил о другом. Итальянский извозчик лихо подкатил к крыльцу, стегая каурую лошадку. Горький стоял в воротах, в обычном своем одеянии: фланелевые брюки, голубая рубашка, синий галстук, серая вязаная кофта на пуговицах. Ходасевич мне сказал: мы больше никогда его не увидим. И потом, когда коляска покатила вниз, к городу, и фигура на крыльце скрылась за поворотом, добавил с обычной своей точностью и беспощадностью:   Нобелевской премии ему не дадут, Зиновьева уберут, и он вернется в Россию.   Теперь и у Ходасевича в этом сомнений не оставалось. Горький вернулся в Россию через три года. Там к его ногам положены были не только главные улицы больших городов, не только театры, научные институты, заводы, колхозы, но и целый город. Он там потерял сына (Максим умер 11 мая 1934 г.), может быть, искусно убранного Ягодой, а может быть, и нет; потерял и самого себя. Существует легенда о том, что в последние месяцы жизни он много плакал, вел дневник, который прятал, просил, чтобы его отпустили в Европу. Что в этой легенде правда, что вымысел, может быть, никогда не выйдет наружу или выйдет наружу через сто лет, когда это потеряет интерес. Тайны со временем теряют свой интерес: кто скрывался под именем Железной маски, сейчас не имеет значения ни для кого, кроме как для историков. Опубликование писем Наталии Герцен к Гервегу (в Англии) прошло почти незамеченным, опубликованный во Франции архив Геккерена до сих пор не переведен и не принят во внимание в России. Все имеет свое время, и тайны умирают, как и все остальное. Был ли Горький убит нанятыми Сталиным палачами или умер от воспаления легких сейчас на этот вопрос ответа нет. Но важнее этого: что делалось в нем, когда он начал осознавать плановое уничтожение русской литературы гибель всего того, что всю жизнь любил и уважал И был ли около него хоть один человек, кому он мог верить и с кем мог говорить об этом В нем всегда была двусмысленность. Спасла ли она его от чего нибудь Для него всегда было важнее быть услышанным, чем высказаться. Самый факт высказыва ния был ему менее нужен, чем чтобы его услышали или прочли. Для пишущего в этом факте нет ничего удивительного, большинство писателей его поколения были бы в этом согласны с ним. Но насколько люди, для которых высказывание является самым важным в жизни, а все остальное необязательно, свободнее, сильнее и счастливее тех, которые высказываются не для того, чтобы освободить себя, но для того, чтобы вызвать в других соответственную реакцию. Эти последние   рабы своей аудитории, они без нее не чувствуют себя живыми. Они существуют только во взаимоотношениях с этой аудиторией, в признании себе подобных и даже не сознают той несвободы, в которой живут. Я стараюсь подвести итоги тому, что я получила в свое время от этого человека. Тревога о социальном неравенстве   она всегда была (и есть) во мне. Его игра ума была неинтересна, его философия   неоригинальна, его суждения о жизни и людях   в чуждом для меня разрезе. Только полубезумный восторг делания, на фоне российской косности и бытовой консервативности, нашел во мне отклик. И, пожалуй, минуя его суть, что то в характере, что делало его в домашней жизни спокойным, широким, иногда теплым, всегда доброжелательным   и не только к Ходасевичу и ко мне. Я бы сказала, что перед Ходасевичем он временами благоговел   закрывая глаза на его литературную далекость, даже чуждость. Он позволял ему говорить себе правду в глаза, и Ходасевич пользовался этим. Горький глубоко был привязан к нему, любил его как поэта и нуждался в нем как в друге. Таких людей около него не было: одни, завися от него, льстили ему, другие, не завися от него, проходили мимо с глубоким, обидным безразличием. Было время в двадцатых годах, еще задолго до того, как он был объявлен отцом социалистического реализма, а его роман Мать   краеугольным камнем советской литературы, когда не слава, но влияние его пошатнулось в Советском Союзе (а любопытство к нему на Западе стало стремительно бледнеть). Последние символисты, акмеисты, боевые западники, Маяковский и конструктивисты, Пильняк, Эренбург, то новое, что пришло (и ушло) в романе Олеши Зависть, период Лефа, расцвет формального метода   все это работало против него. И молодая советская литература, деятели которой теперь, в шестидесятых годах, со слезой вспоминают, как их благословил в начале их поприща Горький, тогда либо с большой опаской и малым интересом, либо с сильным критическим чувством относились к его скучноватым, нравоучительным правдивым писаниям   в авангардной творческой фантазии вышеназванных направлений и групп факту как таковому, в его революционном развитии, не было места. Но Леф был закрыт, символисты умерли, Маяковский застрелился, Пильняк был погублен, формалистам заткнули рот. И вот на первом Съезде писателей, в 1934 году, после того как Горького возили от белых вод до черных, он был объявлен великим, а Самгин и Булычев образцами литературы настоящего и будущего. Между тем, как ни странно, если не в литературе, то в жизни он понимал легкость, отдыхал на легкости, завидовал легкости. В Италии он любил именно легкость: танцевали ли на площади лавочники или клал кирпичи, горланя песню, каменщик   он завистливо и нежно смотрел на них, говоря, что всему причиной здесь солнце. Но в литературе он не только не понимал легкости, но боялся ее, как соблазна. Потому что от литературы всегда ожидал урока. Когда однажды П.П.Муратов читал в Сорренто свою пьесу Дафнис и Хлоя, он был так раздражен этой комедией, что весь покраснел и забарабанил пальцами по столу, книгам, коленям, молча отошел в угол и оттуда злобно смотрел на всех нас. А между тем в прелестной этой вещи (которая носит на себе сильную печать времени, то есть танцующей на вулкане послевоенной Европы, и которая насквозь символична) было столько юмора и полное отсутствие какой либо дидактики, и чувствовалось, что автор ничего не принимает всерьез (пользуясь своим на то правом, которое, впрочем, дано каждому из нас): ни себя, ни мира, ни автора Матери, ни всех нас, ни вот эту самую свою комедию, которую даже не собирается печатать и которую, может быть, писал шутя (а может быть, и нет). В русской жизни было мало юмора, а теперь его нет совсем. И в русском человеке   говорю только на основании собственного опыта, не по словам других людей или на основании прочтенных книг юмора тоже маловато. Не потому его нет в людях, что его мало было и есть в жизни, а его мало в жизни потому, что его недостаточно в людях. Особенно же   в той части интеллигенции, к которой принадлежал Горький; все принималось всерьез, и себя самих люди принимали уж слишком всерьез: Маркса приняли в такой же серьез, как царь   молитву помазанника Божия. И от этого слишком часто густая пелена поучений нависала над ними и над их писаниями. А между тем иногда, правда редко, стена серьезности рушилась, и в пароксизме освобождающего его смеха Горький вдруг стремительно приближался ко мне. И тотчас же сознание вины появлялось у него в глазах: нельзя смеяться, когда китайские дети голодают! когда не открыта еще бацилла рака! когда в деревнях убивают селькоров! Так бывало при чтении им нашего с Максимом журнала, Соррентинской правды, так бывало после посещения Андре Жермена, одного из директоров Лионского кредита, литературного агента Горького на Францию. Этот банкир был решительно влюблен во все советское, сам же не умел самостоятельно вымыть себе рук и подставлял их не то своему лакею, не то секретарю, который всюду за ним следовал. Это был один из первых представителей так называемого салонного большевизма, фигура комическая и жалкая. Максим и я изображали сцену мытья рук, которую мы случайно подсмотрели, и Горький хохотал до слез. Так бывало, когда мы ставили пародии на классический балет или итальянскую оперу. Но это были редкие минуты выхода из нравоучительной скорлупы, которую он себе создал. Впрочем, если перечитать его современников и единомышленников, то станет понятно, что он не создал ее себе, а она была коллективной их защитой от другого, соседнего мира, который еще во времена Добролюбова и Чернышевского сделался для подобных им табу.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   40