Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Главная страница


Берберова Нина Курсив мой




страница13/40
Дата06.07.2018
Размер6.84 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   40
Мы приехали в Херингсдорф к Горькому 27 августа 1922 года (Ходасевич уже был там в начале июля, сейчас же по приезде в Германию). Не разрыв интеллигенции с народом, но разрыв между двумя частями интеллигенции казался мне всегда для русской культуры роковым. Разрыв между интеллигенцией и народом в России был гораздо слабее, чем во многих других странах. Он есть всюду   и в Швеции, и в Италии, и в Кении. Одни смотрят телевизор, другие в это время читают книги, третьи их пишут, четвертые заваливаются спать рано, потому что завтра надо встать с солнышком. X не пойдет смотреть оперетку, Y не пойдет смотреть драму Стриндберга, Z не пойдет ни на то, ни на другое, а будет дома писать собственную пьесу. А кто то четвертый не слыхал о том, что в городе есть театр. Все это в порядке вещей. Но когда интеллигенция поделена надвое до основания, тогда исчезает самая надежда на что то похожее на единую, цельную и неразрывную во времени духовную цивилизацию и национальный умственный прогресс, потому что нет ценностей, которые уважались бы всеми. Как бы марксистски ни рассуждал современный француз   для него Валери всегда будет велик. Как бы абстрактно ни писал американский художник Поллок   он будет велик для самого заядлого американского мещанина и прагматика. На дом, где жил Уайльд, через пятьдесят лет после его смерти прибивают мраморную доску, одной рукой запрещают, другой рукой издают сочинения Лоуренса, 12 тональную музыку стараются протащить в государством субсидируемые концертные залы   и кто же Английские, американские, немецкие чиновники! Так идет постепенно признание того, что коробило и ужасало людей четверть века тому назад, мещан, которые в то же время   опора государства. Это   посильная борьба западной интеллигенции   через власть   со своим национальным мещанством. У нас интеллигенция, в тот самый день, когда родилось это слово, уже была рассечена надвое: одни любили Бланки, другие   Бальмонта. И если вы любили Бланки, вы не могли ни любить, ни уважать Бальмонта. Вы могли любить Курочкина, или вернее   Беранже в переводах Курочкина, а если вы любили Влад. Соловьева, то, значит, вы были равнодушны к конституции и впереди у вас была только одна дорога: мракобесие. Тем самым обе половины русской интеллигенции таили в себе элементы и революции, и реакции: левые политики были реакционны в искусстве, авангард искусства был либо политически реакционен, либо индифферентен. На Западе люди имеют одно общее священное шу (китайское слово, оно значит то, что каждый, кто бы он ни был и как бы ни думал, признает и уважает), и все уравновешивают друг друга, и это равновесие есть один из величайших факторов западной культуры и демократии. Но у русской интеллигенции элементы революции и реакции никогда ничего не уравновешивали, и не было общего шу, потому, быть может, что русские не часто способны на компромисс, и само это слово, полное в западном мире великого творческого и миротворческого значения, на русском языке носит на себе печать мелкой подлости. В первый вечер у Горького я поняла, что этот человек принадлежит к другой части интеллигенции, чем те люди, которых я знала до сих пор. Любит ли он Гоголя М м м, да, конечно... но он любит и Елпатьевского   обоих он считает реалистами, и потому их вполне можно сравнивать и даже одного предпочесть другому. Любит ли он Достоевского Нет, он ненавидит Достоевского. Так он сказал мне тогда, в первый вечер знакомства, и много раз потом это повторял.   Читали Огурцова   спросил он меня тогда же. Нет, я не читала Огурцова. Глаза его увлажнились: в то время на Огурцова он возлагал надежды. Таинственного Огурцова я так никогда и не прочла. И вот: первые минуты в столовой, пронзительный взгляд голубых глаз, глухой, с покашли ванием голос, движения рук   очень гладких, чистых и ровных (кто то сказал, как у солдата, вышедшего из лазарета), весь его облик   высокого, сутулого человека, с впалой грудью и прямыми ногами. Да, у него была снисходительная, не всегда нравившаяся улыбка, лицо, которое умело становиться злым (когда краснела шея и скулы двигались под кожей), у него была привычка смотреть поверх собеседника, когда бывал ему задан какой нибудь острый или неприятный вопрос, барабанить пальцами по столу или, не слушая, напевать что то. Все это было в нем, но, кроме этого, было еще и другое: природное очарование умного, не похожего на остальных людей человека, прожившего большую, трудную и замечательную жизнь. И в тот вечер я, конечно, видела только это очарование, я не знала еще, что многое из того, что говорится Горьким как бы для меня, на самом деле говорится всегда, при всякой новой встрече с незнакомым человеком, которого он хочет расположить к себе, что самый тон его разговора, даже движения, которыми он его сопровождает,   от его актерства, а не от непосредственного чувства к собеседнику. Чай сменился обедом, в тишине столовой мы сидели вчетвером: Горький, Ходасевич, художник И.Н.Ракицкий (Иван Николаевич умер в 1942 году), живший в доме, и я. Как удачно вы приехали,   несколько раз повторил Горький,   сегодня утром все уехали, и Шаляпин, и Максим, и еще кто то   не помню даже кто, столько было народу все эти дни. О чем говорилось в тот вечер Сначала   о Петербурге, потому что Горький хотел новостей. Сам он выехал за границу за девять месяцев до этого, но до сих пор чувствовал себя наполовину там. Большевиков он ругал, жаловался, что нельзя издавать журнала (издавать в Берлине и ввозить в Россию), что книги не выходят в достаточном количестве, что цензура действует нелепо и грубо, запрещая прекрасные вещи. Он говорил о непорядках в Доме Литераторов и о безобразиях в Доме Ученых, при упоминании о сменовеховстве он пожал плечами, а о Накануне отозвался с неприязнью. Несколько раз в разговоре он вспомнил Зиновьева и свои давние на него обиды. Но к концу обеда с этим было покончено. Разговор перешел на литературу, на современную литературу, на молодежь, на моих петербургских сверстников и наконец на меня. Как сотни начинающих, да еще, кроме стихов, ничего писать не умеющих, я должна была прочесть ему мои стихи. Он слушал внимательно, он всегда слушал внимательно, что бы ему ни читали, что бы ни рассказывали,   и запоминал на всю жизнь, таково было свойство его памяти. Стихи вообще он очень любил, во всяком случае, они трогали его до слез   и хорошие, и даже совсем не хорошие. Старайтесь, сказал он,   не торопитесь печататься, учитесь... Он был всегда   и ко мне   доброжелателен: для него человек, решивший посвятить себя литературе, науке, искусству, был свят. Он любил стихи, но у него были раз и навсегда усвоенные правила касательно благозвучности и красоты поэзии, которыми он руководствовался, когда судил. В прозе они тоже мешали ему, делали его суждения сухими, но когда он говорил или писал о стихах, это часто бывало нестерпимо. Вот что однажды написал он мне   в этой цитате, очень для него характерной, отразилось все его отношение к поэтам и поэзии: Мне кажется, что определение: поэт   эхо мировой жизни   самое верное... Разве есть что нибудь лучше литературы искусства слова Ничего нет Трудно поверить, что этот человек мог плакать настоящими слезами от стихов Пушкина, Блока... впрочем, не только Пушкина и Блока, но и Огурцова, и Бабкина, и многих других. Горничная, убрав со стола, ушла. За окном стемнело. Теперь Горький рассказывал. Много раз после этого вечера я слышала эти же самые рассказы о том же самом, рассказанные теми же словами таким же неопытным слушателям, какой была я тогда. Но, слушая Горького впервые, нельзя было не восхититься его даром. Трудно рассказать об этом людям, его не слышавшим. Сейчас талантливых рассказчиков становится все меньше, поколение, родившееся в этом столетии, будучи само несколько косноязычным, вообще не очень любит слушать ораторов за чайным столом. У Горького в устных его рассказах было то хорошо, что он говорил не совсем то, что писал, и не совсем так, как писал: без нравоучений, без подчеркиваний, просто так, как было. Для него всегда был важен факт, случай из действительной жизни. К человеческому воображению он относился враждебно, сказок не понимал.   Да ведь это действительно так и было!   восклицал он с восторгом, прочтя какой нибудь рассказ или очерк.   Это было совершенно не так,   сказал он мрачно о Бездне Леонида Андреева.   Он присочинил конец, и я с ним после этого поссорился. А вместе с тем у него не было последовательности, и в одном из его писем (ноябрь 1925 года) можно найти такую фразу: Я не любил фактов и с величайшим удовольствием искажал их. Что это значит Только то, что он поступательный ход революционного будущего любил еще больше фактов и искажал эти последние в пользу революционного будущего. Часы показывали второй час ночи. Я слушала. Мне казалось, что я хожу с ним вместе по России, сорок лет тому назад,   с Волги на Дон, из Крыма на Украину. Все было здесь: и нижегородские анекдоты, и время политических преследований, и знаменитое побоище в одном селе, когда он вступился за избиваемую женщину, и начало Художественного театра, и Америка. Руки его лежали на столе, лицо с характерными открытыми ноздрями и висячими усами было поднято, голос, колеблясь, то удалялся от меня   и это значит, что дремота одолевает меня, то приближался ко мне   и это значит, что я широко открываю глаза, боюсь заснуть. Что делать! Морской воздух, путешествие, молодость делали то, что я с трудом удерживалась от того, чтобы не положить голову на стол. Ему не надо было ставить вопросов. Подпершись одной рукой, другой шевеля перед собой, он говорил и курил; когда закуривал, то не гасил спичек, а складывал из них в пепельнице костер. Наконец он взглянул на меня пристально.   Пора спать,   сказал он улыбаясь,   уведите поэтессу. Художник Ракицкий, исполнявший в доме должность хозяйки за отсутствием таковой, отвел меня наверх. В этой комнате еще накануне ночевал Шаляпин, которого я до того видела всего два раза на сцене, в России, и мне казалось, что в воздухе еще витает его тень. Когда я осталась одна, я долго сидела на постели. Я слышала за стеной кашель Горького, его шаги, перелистывание страниц (он читал перед сном). Всякое суждение о том, что я видела и слышала, я откладывала на потом. 25 сентября 1922 года Горький переехал в Сааров, в полутора часах езды по железной дороге от Берлина, в сторону Франкфурта на Одере, а в начале ноября он уговорил и нас переехать туда. Мы поселились в двух комнатах в гостинице около вокзала. Кронверкская атмосфера, дух постоялого двора в доме Горького, возобновилась в Саарове, в тихом дачном месте, пустом зимой, на берегу большого озера, по которому однажды Максим уговорил меня пронестись в ветреную погоду под парусом. Кронверкская атмосфера возобновилась, правда, только по воскресеньям: уже с утренним поездом из Берлина начинали приезжать люди близкие и случайные, но преимущественно, конечно, так называемые свои, которых было не мало. Я видела из окна гостиницы Банхоф отель, как шли они с вокзала по вымершим улицам немецкого местечка, где тишина нарушалась только свистом редких поездов, а чистота была такая, что после долгого осеннего дождя улицы казались вымытыми. Недалеко от дома Горького был лесок, где водились лани. Каждая называлась но имени, а деревья стояли под номерами. Для Марии Федоровны Андреевой, его второй жены, приезжавшей довольно часто, все в доме было нехорошо: И чем это тебя тут кормят   говорила она, брезгливо разглядывая поданную ему котлету.   И что это на тебе надето Неужели нельзя было найти виллу получше Она, несмотря на годы, все еще была красива, гордо носила свою рыжую голову, играла кольцами, качала узкой туфелькой. Ее сын от первого брака (киноработник), господин лет сорока на вид, с женой, тоже бывали иногда, но она и к ним, как и ко всем вообще, относилась с презрительным снисхождением. Я никогда не видела в ее лице, никогда не слышала в ее голосе никакой прелести. Вероятно, и без прелести она в свое время была прекрасна. Мария Федоровна не приезжала в те дни, когда к Горькому приезжала Екатерина Павловна   первая его жена и мать его сына. Она была совсем в другом роде. Приезжала она прямо из Москвы, из кремлевских приемных, заряженная всевозможными новостями. Тогда из кабинета Горького слышалось: Владимир Ильич сказал... А Феликс Эдмундович на это ответил... У нее была привычка заглядывать человеку в глаза, и в ней еще жива была старая интеллигентская манера, усвоенная в молодости, говорить как бы от души. С Марией Федоровной приезжал П.П.Крючков, доверенное лицо Горького, что то вроде фактотума; позже Сталин доказал, что он был врагом народа, и расстрелял его после того, как Крючков во всем покаялся. Он до сих пор официально не реабилитирован. С Екатериной Павловной приезжал некто Мих. Конст. Николаев, заведующий Международной книгой. Он говорил мало и больше играл в саду с собакой (он умер в 1947 году). И вот накрывается стол на двенадцать человек, со всего дома сносятся стулья. М.И.Будберг (о ней см. Н. Б. Железная женщина Нью Йорк, PУССИКА, 1982), секретарша и друг Горького, разливает суп. О ней надо сказать два слова: Мария Игнатьевна, урожденная графиня Закревская (правнучка пушкинской медной Венеры), по первому мужу графиня Бенкендорф, по второму   баронесса Будберг. О ней написана была книга   лет 35 тому назад, и опубликован был дневник Локкарта, первого секретаря английского посольства в Петербурге, во время революции заменившего в 1918 году уехавшего в Англию посла Бьюкенена, где она названа Марой (на самом деле уменьшительное ее было Мура). По книге был сделан фильм Британский агент, в котором играли Лесли Ховард и Кей Франсис. Мария Игнатьевна появилась на Кронверкском в 1919  1920 годах после того, как отсидела в Чека в связи с арестом самого Локкарта. Когда Локкарт был выпущен и выелан в Англию, она стала искать работу, пришла во Всемирную литературу и познакомилась с К.И.Чуковским, который и привел ее к Горькому. Она хорошо знала английский язык и искала работу как переводчица. Она поселилась на Кронверкском и жила там до своего отъезда (нелегального) в Таллин. В Эстонии, где жили ее дети, она вскоре вышла замуж за барона Николая Будберга. Когда Горький в октябре 1921 года приехал в Берлин, она снова соединилась с ним и до 1933 года оставалась ближайшим к нему человеком. Три раза в год она уезжала навестить своих детей в Таллин, а также в Лондон, где у нее были друзья, среди которых наиболее близким был Герберт Уэллс. После окончательного переезда Горького в 1933 году в СССР, она переехала в Лондон. После смерти Уэллса, в 1946 году, она открыла в Лондоне литературное агентство. В свое время она много переводила Горького на английский язык, к сожалению, ее переводы очень слабы: в сборнике лучших рассказов Горького 1921 1925 годов (куда входят такие вещи, как Рассказ о герое и Голубое молчание) она пропускала целые абзацы и часто не понимала русских выражений. Она продолжала, однако, переводить в двадцатых и тридцатых годах рекомендованных Горьким авторов (Зозулю, Сергеева Ценского и др.), а позже, уже в шестидесятых годах, так же небрежно   Воспоминания Александра Бенуа. Итак: М.И.Будберг разливает суп. Разговор за столом шумный, каждый словно говорит для себя, никого не слушая. Мария Федоровна говорит, что клецки в супе несъедобны, и спрашива ет, верю ли я в Бога. Семен Юшкевич, смотря вокруг себя грустными глазами,   о том, что все ни к чему, и скоро будет смерть, и пора о душе подумать. Андрей Белый с напряженной улыбкой сверлящими глазами смотрит себе в тарелку   ему забыли дать ложку, и он молча ждет, когда кто нибудь из домашних это заметит. Он ошеломлен шумом, хохотом на молодом конце стола и гробовым молчанием самого хозяина, который смотрит поверх всех, барабанит по с юлу пальцами и молчит   это значт, что он не в духе Tyт же сидят Ходасевич, Виктор Шклов ский, Сумский (издатель Эпохи), Гржебин, Ладыжников (старый друг Горького и его издатель тоже), дирижер и пианист Добровейн, другие гости. Только постепенно Горький оттаивает, и к концу обеда затевается уже стройный разговор, преимущественно говорит сам Горький, иногда говорит Ходасевич или Белый... Но Белый здесь не такой, как всегда, здесь его церемонная вежливость бывает доведена до крайних пределов, он соглашается со всеми, едва вникая, даже с Марией Федоровной в том, что курица пережарена. И сейчас же до слез смущается. Но может быть, это был самый верный тон, тон Белого в разговорах с Горьким Спорить с Горьким было трудно. Убедить его в чем либо нельзя было уже потому, что он имел удивите льную способность: не слушать того, что ему не нравилось, не отвечать, когда ему задавался вопрос, на который у него не было ответа. Он делал глухое ухо, как выражалась М.И.Будберг (любившая, как княгиня Бетси Тверская в Анне Карениной, переводить на русский язык английские и французские идиоматические выражения буквально); он до такой степени делал это глухое ухо, что оставалось только замолчать. Иногда, впрочем, не сделав глухого уха, он с злым лицом, красный вставал и уходил к себе, в дверях напоследок роняя:   Нет, это не так. И спор бывал окончен. Однажды у него в гостях я увидела Рыкова, тогда председателя Совета народных комиссаров, приехавшего в тот год в Германию лечиться от пьянства. Рыков вялым голосом рассказывал о литературной полемике, тогда злободневной, между Сосновским и еще кем то.   Чем же все кончилось   спросил Ходасевич, его эта литературная полемика очень волновала по существу.   А мы велели прекратить,   вяло ответил Рыков. Я взглянула на Горького, и вдруг мне показалось, что есть что то общее между этим ответом Рыкова и его собственным нет, это совсем не так, говорящимся в дверях. Кто только не бывал в те годы у Горького   я говорю о приезжих из Советского Союза. Всех не перечислишь. Список имен, между 1922 и 1928 годом, мог бы начаться с народных комиссаров и послов, пройти через моряков советского флота, через старых и новых писателей и закончиться сестрой М.И.Цветаевой, Анастасией Ивановной, в 1927 году привезшей с собой в Сорренто к Горькому некоего поэта импровизатора Б.Зубакина, который показал на вилле Иль Сорито свое искусство, о чем А.И.Цветаева рассказала впоследствии в Новом мире (в 1930 году). Горького надо было выслушивать и молчать. Он, может быть, сам не считал свои мнения непогрешимыми, но что то перерешать, что то переоценивать он не хотел, да, вероятно, уже и не мог: тронешь одно, посыплется другое, и все здание рухнет, а тогда что Пусть уж все останется, как было когда то построено. Я вхожу в его кабинет перед самым завтраком. Он уже кончил писать (он пишет с девяти часов утра) и сидит теперь за эмигрантскими газетами (берлинскими Днями, Рулем, парижскими Последними новостями), в пестрой татарской своей тюбетейке. Он знает, что я пришла за книгами, у стены стоят полки. Книги постепенно прибывают из России. Беру с полки том Достоевского.   Алексей Максимович, можно взять...   Берите, что нравится. Он смотрит на меня из за очков добрыми глазами, но лучше не говорить, что именно я взяла: за время жизни с ним я пришла к убеждению, что он плакал над русскими стихами, но русской прозы не любил. Русские писатели XIX века в большинстве были его личными врагами: Достоевского он ненавидел; Гоголя презирал как человека больного физически и морально; от имен Чаадаева и Владимира Соловьева его дергало злобой и страстной ревностью; над Тургеневым он смеялся. Лев Толстой возбуждал в нем какое то смятение, какое то мучившее его беспокойство. О, конечно, он считал его великим, величайшим, но он очень любил говорить о его слабостях, любил встать на защиту Софьи Андреевны, любил как то не с той стороны подойти к Толстому. И однажды он сказал:   Возьмите три книги: Анну Каренину, Мадам Бовари и Тэсс Томаса Харди. Насколько западноевропейские писатели это сделали лучше нашего. Насколько там замечательнее написана такая женщина! Но кого же, собственно, он любил Прежде всего   своих учеников и последователей, потом провинциальных самоучек, начинающих, ищущих у него поддержки, над которыми он умилялся и из которых никогда ничего не выходило. И еще он любил встреченных в юности, на жизненном пути, исчезнувших из людской памяти писателей, имена которых сейчас уже ничего никому не говорят, но которые в свое время были им прочтены, как откровение.   А вот Каронин,   говорил он,   замечательно это у него описано.   Я, Алексей Максимович, не читала Каронина.   Не читали Непременно прочтите. Или:   А вот Елеонский... Но был один случай, который так и остался единственным. Это было в день присылки ему из русского книжного магазина, в Париже, только что вышедшей книги последних рассказов Бунина. Все было оставлено: работа, письма, чтение газет. Горький заперся у себя в кабинете, к завтраку вышел с опозданием и в такой рассеянности, что забыл вставить зубы. Смущаясь, он встал и пошел за ними к себе и там долго сморкался.   Чего это Дука (так его звали в семье) так расчувствовался нынче спросил Максим, но никто не знал. И только к чаю выяснилось:   Понимаете... замечательная вещь... замечательная...   больше он ничего не мог сказать, но долго после этого он не притрагивался ни к советским новинкам, ни к присланным неведомыми гениями рукописям. Бунин был в эти годы его раной: он постоянно помнил о том, что где то жив Бунин, живет в Париже, ненавидит советскую власть (и Горького вместе с нею), вероятно   бедствует, но пишет прекрасные книги и тоже постоянно помнит о его, Горького, существовании, не может о нем не помнить. Горький до конца жизни, видимо, любопытствовал о Бунине. Среди писем Горького к А.Н.Толстому можно найти одно, в котором он   из Сорренто   пишет Толстому, что именно Бунин говорил на днях. Ему привезла эги новости М.И.Будберг, которая только что была в Париже. В свете случившегося много позже сейчас ясно, что в этих сплетнях замешан был некто Рощин, член французской компартии, долгие годы живший в доме Бунина как друг и почитатель, о чем до 1946 года никто, конечно, не имел никакого представления. Читая Бунина, Горький не думал, так ли бывает в действительности или иначе. Правда, сморкаясь и вздыхая у себя над книгой, он не забывал исправлять карандашом (без карандаша в ровных, чистых пальцах я ею никогда не видела) опечатки, если таковые были, а на полях против такого, например, словосочетания, как сапогов новых,   будь это сам Демьян Бедный   ставил вопросительный знак. Такие словосочетания считались им недопустимыми, это было одно из его правил, пришедших к нему, вероятно, от провинциальных учителей словесности, да так в памяти его и застрявших. К аксиомам относились и такие когда то воспринятые им истины, как: смерть есть мерзость, цель науки   продлить человеческую жизнь, все физиологические отправления человека   стыдны и отвратительны, всякое проявление человеческого духа способствует прогрессу. Однажды он вышел из своего кабинета пританцовывая, выделывая руками какие то движения, напевая и выражая лицом такой восторг, что все остолбенели. Оказывается, он прочел очередную газетную заметку о том, что скоро ученые откроют причину заболевания раком. Он был доверчив. Он доверял и любил доверять. Его обманывали многие: от повара итальянца, писавшего невероятные счета, до Ленина   все обещавшего ему какие то льготы для писателей, ученых и врачей. Для того, чтобы доставить Ленину удовольствие, он когда то написал Мать. Но Ленин в ответ никакого удовольствия ему не доставил. Горький верил, что между ним и Роменом Ролланом существует единственное в своем роде понимание, возвышенная дружба двух титанов. Теперь переписка этих двух людей частично опубликована. Она длилась много лет и была довольно частой. Велась она по французски. Горький писал через переводчика. Несколько раз таким переводчиком была я.   Н.Н., будьте добры, переведите ка мне, что тут Роллан пишет. Я беру тонкий лист бумаги и читаю напоминающий арабские письмена изящный разборчивый почерк. Дорогой Друг и Учитель. Я получил Ваше благоуханное письмо, полное цветами и ароматами, и, читая его, я бродил по роскошному саду, наслаждаясь дивными тенями и световыми пятнами Ваших мыслей...   О чем это он Я его спрашивал о деле: мне адрес Панаита Истрати нужен, поищите, нет ли его там.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   40